Очевидно, по всему дому работали бесшумные кондиционеры; было сухо и прохладно, воздух был напоен свежим цветочным ароматом. Пенелопа провела меня в просторный холл на первом этаже и усадила в мягкое удобное кресло. Поскольку к этому времени солнце уже скрылось за грозовыми тучами, она включила лампы дневного освещения. Мимоходом я определил, что большинство систем жизнеобеспечения дома работали от переменного электрического тока, генератор которого находился где-то в подвале и был подключен к ближайшей Формирующей. Это было вполне в духе Сумеречных, исповедующих разумное сочетание магии и достижений технологической цивилизации в гармоническом единстве с природой. Такая позиция нравилась мне больше, чем практика Царства Света, где колдовство использовалось на каждом шагу и вместе с тем его применение было строго регламентировано, что создавало массу лишних и никому не нужных (кроме чиновников из королевского департамента бытовой магии) неудобств.

— Ты голоден? — спросила Пенелопа.

Я отрицательно покачал головой и коротко ответил:

— Нет.

— Что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Тогда, может, сигарету?

Несколько секунд я колебался, затем утвердительно кивнул.

— Да, пожалуйста.

Пенелопа открыла тумбочку, стоявшую рядом с моим креслом, поставила наверх пепельницу, достала начатую пачку сигарет и раскурила две, одну из которых потом протянула мне.

— Благодарю, — сказал я, взял сигарету, глубоко затянулся, сразу же выдохнул дым и закашлялся.

Пенелопа удивленно взглянула на меня.

— Ты не куришь? — спросила она.

— Вот уже больше двадцати лет. Когда я регрессировал, то напрочь позабыл о своем пристрастии к никотину.

Пенелопа молча сделала несколько затяжек и раздавила сигарету в пепельнице. В среднем девяносто восемь из каждой сотни причащенных были заядлыми курильщиками, остальные два процента курили от случая к случаю и считались некурящими. В отличие от простых смертных, никотин не вредит нашему здоровью, а на нервную систему действует благотворно, снимая стрессовые состояния, то и дело возникающие вследствие напряженного общения с Формирующими. Так, к примеру, постановлением королевского департамента здравоохранения Дома Света курение противопоказано только детям до 13 лет, беременным женщинам и кормящим матерям.

— Юнона говорила, что у тебя была временная потеря памяти, — медленно произнесла Пенелопа. — Ты это имел в виду?

Я немного сконфузился. Фраза о регрессии сорвалась с моего языка вопреки моей воле — то ли дало о себе знать унаследованное от матери недержание речи, то ли я был до такой степени взволнован, что потерял над собой контроль, — а скорее всего, и то и другое. Отправляясь в Экватор, я твердо решил взвешивать каждое свое слово относительно моего пребывания в Срединных мирах. Я тщательно продумал, что буду говорить Юноне, что — деду Янусу, что — брату Амадису, что — кузену Дионису и тете Помоне, а что всем остальным. Однако с появлением Пенелопы все мои планы рухнули, как карточные домики. Я оказался в полной растерянности, и мне нужна была передышка, чтобы собраться с мыслями и привыкнуть к этому новому, неожиданному обстоятельству — своему отцовству. Стремясь перевести разговор на менее скользкую тему, я огляделся вокруг в поисках подходящей зацепки. И нашел ее.

Справа от меня на стене висело два портрета — мой и Дианы. Мой портрет был написан рукой великого маэстро Рафаэля ди Анджело, гениального художника из мира Tellus 2084-HTA, в обиходе именуемого Землей Гая Аврелия, где в свое время я был известен как Артур де Лумьер, безземельный нормандский дворянин, рыцарь и полководец. На портрете я был изображен в полный рост, в легких боевых доспехах, выкрашенных в черный цвет, в малиновом плаще и со своей любимой шпагой Эскалибур, которую я держал наизготовку в правой руке. Таким меня увидел маэстро непосредственно перед тем памятным сражением, когда я повел войско графа Тулузского против орды лютых псов в человеческом обличье, рыцарей-крестоносцев моего старшего брата Александра, который был у них за главного — великим магистром ордена Святого Духа. Крестоносцы свирепствовали в Лангедоке, искореняя альбигойскую ересь, местные жители защищали свою землю, свои дома, свою веру. Я встал на сторону последних не столько потому, что был убежден в их правоте, сколько потому, что их противником был Александр. В тот день мы праздновали победу, лангедокская армия под моим руководством сокрушила полчища крестоносцев, а я в очном поединке тяжело ранил Александра. Отец мой, узнав об этом неистовствовал; мама молчала, но глядела на меня с такой мукой, с такой болью, что мне стало невыносимо стыдно. Тогда я со всей отчетливостью осознал, что наша детская вражда с Александром зашла слишком далеко, и поклялся себе, что в следующий раз лучше прослыву трусом и обращусь в позорное бегство, чем подниму руку на родного брата. Следующего раза, к счастью, не представилось…

— Как к тебе попал мой портрет? — спросил я Пенелопу.

Она проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Недавно я побывала на Земле Аврелия, представилась при дворе графа Тулузского твоей дочерью…

— Меня там еще помнят? — удивился я. — Странно. Ведь с тех пор прошло много лет.

— Но память о тебе не померкла. Теперь ты — легендарная личность. О тебе слагают героические баллады, рассказывают невероятные истории о твоих подвигах, а многие незаконнорожденные претендуют на то, чтобы называться твоими детьми. Меня не сочли самозванкой только потому, что между нами есть несомненное сходство. Граф принял меня очень радушно, а я… — Щеки Пенелопы порозовели от смущения. — А я, неблагодарная, похитила из его коллекции твой портрет — уж больно он мне понравился. Впрочем, никто не заподозрил меня в этом злодеянии.

— Кто теперь граф Тулузский? — поинтересовался я.

— Людовик Четвертый.

— А Людовик Третий?

— Умер девять лет назад.

Я вздохнул.

— Жаль, конечно. Мы были друзьями… Выходит, Александру так и не удалось покорить Лангедок?

— Нет. Мировой гегемонии он не достиг и по-прежнему довольствуется германскими землями.

— С чего бы это? — произнес я, приятно удивленный и даже обрадованный. — Что ему помешало?

— Не что, а кто, — уточнила Пенелопа. — Когда ты пропал безвести, кузен Дионис взял Землю Аврелия под свое покровительство. Подозреваю, что вначале он сделал это в память о тебе, но потом, видимо, полюбил твой мир и теперь проводит там добрую половину своего времени.

— Это очень мило с его стороны, — сказал я. Земля Аврелия была одним из моих самых любимых местечек, до появления Александра средневековье там протекало в довольно культурной и цивилизованной форме, и я был бы огорчен, если бы мой братец все изгадил, установив свой теократический режим. — Я рад, что мой мир понравился Дионису; впрочем, у нас с ним всегда были схожие вкусы. Да, кстати, что слышно о старине ди Анджело? Он еще жив?

— Жив-здоров, — ответила Пенелопа. — Бодрый старик. Правда, уже не носится по всей Европе, как в прежние времена. Возраст дает о себе знать.

— Ему, должно быть, за восемьдесят, — прикинул я. — Чем он сейчас занимается?

— Поселился в Неаполе и продолжает создавать шедевры. А совсем недавно с ним приключился один забавный конфуз.

— Какой же?

— Дело в том, что у неаполитанского короля есть дочь — очень красивая, но крайне распущенная молодая особа. Говорят, она завлекла в свои сети Диониса… но это так, между прочим…

Я исподволь усмехнулся. Откровенность Пенелопы, пусть и невольная, была для меня хорошим знаком.

— Так что же произошло между ди Анджело и принцессой? Она завлекла и его?

— Только как художника. Очарованный ее красотой, ди Анджело обратился к королю с просьбой разрешить ему написать портрет принцессы в образе Девы Марии, но король, ревностный христианин и ханжа, с негодованием отверг его предложение. Мало того, он не на шутку разозлился, в присутствии придворных обозвал маэстро святотатцем и заявил, что это кощунство изображать его беспутную дочь Богородицей.

Мы рассмеялись, и лед, похоже, тронулся. Между нами рухнула стена неловкости и настороженности, в наших отношениях появилась непринужденность, начали пробиваться первые ростки доверия. Я раскурил следующую сигарету и продолжил расспрашивать Пенелопу об одном из моих любимых миров, но слушал ее ответы вполуха. Я смотрел на нее, чувствуя, как в моей груди разливается какая-то странная и очень приятная теплота. Во мне просыпалась особенная нежность, совсем не похожая на ту, что я испытывал к женщинам, которыми обладал, но и отличная от моей нежности к матери и сестрам.

Пенелопа, моя дочь… У меня есть дочь. Я отец… Боже! Я — отец!..

Чем дальше, тем больше я убеждался, что она именно такая, какой бы я хотел видеть свою дочь. Красивая, умная, обаятельная, общительная — и так похожа на свою мать. И на меня, и на Юнону. Я мог бы гордиться такой дочерью, и я начинал гордиться ею, восхищаться, обожать… Но, но… Как много я упустил!

Я не мерил шагами приемную больничных покоев, в волнении ожидая ее появления на свет. Не качал ее на руках, не целовал перед сном, не рассказывал ей на ночь сказки. Не воспитывал ее, не заботился о ней, не переживал за нее, когда она стала подростком, не радовался ее успехам, не огорчался ее неудачам… Я даже не подозревал о ее существовании, пока не встретился с ней — уже взрослой, самостоятельной девушкой. Ах, как бы я хотел повернуть время вспять, заново прожить эти годы!

— Тебе сколько лет? — спросил я, воспользовавшись паузой в рассказе Пенелопы.

— Еще не исполнилось двадцати двух, — ответила она. — По моему собственному времени, разумеется. Большую часть своей жизни я провела в Сумерках.

«Она такая молоденькая!» — с умилением подумал я, и мне так захотелось обнять ее, расцеловать, прижать к груди…

— Ты Сумеречная?

— Формально да. Дед Янус признал меня как свою внучку, когда мне исполнилось пять лет, и с тех пор я считаюсь полноправным членом Дома.

— Принцессой?

— Да. И опять же, только формально. Я очень редко бываю в Истинных Сумерках и других официальных владениях семьи. У меня не сложились отношения с родней — ни по маминой линии, ни по твоей… За редким, правда, исключением.

— Почему? — искренне удивился я, в пароксизме внезапно вспыхнувшей отцовской любви возмущенный тем, что кто-то может плохо относиться к моей очаровательной крошке.

— Предрассудки, — горько усмехнулась Пенелопа. — Почему-то, когда семью создают двоюродные брат и сестра, это считается в порядке вещей, но я, дочь тетки и племянника, совсем другое дело. В глазах большинства родственников, особенно из Света, я — дитя греха. Меня сторонятся, не хотят иметь со мной ничего общего.

— Понятно, — сказал я. Никакой вины за собой я не чувствовал, здраво рассудив, что если бы не наша с Дианой любовь, не было бы и Пенелопы. И хотя с момента нашей встречи прошло совсем немного времени, я уже не представлял себе мир без нее, без моей дочери. Я только жалел, что вернулся так поздно. — Ты живешь здесь?

— Да, это мой мир, вернее, мир моей матери. После того, как ты исчез, она перестала держать его местонахождение в тайне и по всей форме зарегистрировала его как свое личное владение. Umbra 7428-OIT, если тебя интересует каталожное наименование. Но обычно его называют Сумерками Дианы.

— Ты хорошо помнишь мать?

Пенелопа отрицательно покачала головой.

— Я совсем не помню ее. Она ушла вслед за тобой, когда мне было полтора года. Тетя Минерва считает, что в глубине души я осуждаю маму за то, что она бросила меня, но это не так.

Я с трудом проглотил застрявший у меня в горле комок.

— Ты понимаешь ее?

— Да. Она слишком сильно любила тебя, чтобы сложа руки ожидать твоего возвращения или подтверждения факта твоей смерти. А еще… — Пенелопа умолкла в нерешительности.

— Ну, — подбодрил ее я, хотя и сам нуждался в ободрении.

— Когда я была маленькой, то случайно подслушала, как тетя Юнона говорила Дионису, что мама просто не могла без тебя жить, вот и решила либо найти тебя, либо умереть так, как умер ты.

По моей щеке скатилась крупная слеза. Почему, в отчаянии подумал я, Диана не любила меня чуточку меньше — так, чтобы ей хватило выдержки и терпения дождаться меня? Сейчас бы мы сидели втроем в этой комнате, в ожидании сумеречной грозы, весело болтали и радовались воссоединению семьи… Моя скорбь была так велика, что я совсем позабыл о Дейрдре.

Пенелопа подошла ко мне, опустилась перед моим креслом на корточки и нежно взяла меня за руки.

— Артур, — сказала она. — Неужели нет никакой надежды, что мама, как и ты, уцелела и живет сейчас в одном из тех Срединных миров, ничего не помня о своем прошлом? Существует ли вероятность того, что она жива?

Я протянул руку и погладил ее по волосам. На ощупь они были такие же мягкие и шелковистые, как у Дианы.

— Вероятность такая есть, но очень маленькая, ничтожная, безнадежная вероятность. Лучше не думай о ней.

— Почему?

— Чтобы не испытать разочарования. Ты с детства привыкла к мысли, что Дианы нет в живых, так не внушай себе несбыточных надежд. Потом будет больно с ними расставаться.

— А ты? Ведь ты надеешься, я вижу.

— Да, я надеюсь. Надеюсь вопреки логике и здравому смыслу, надеюсь потому, что отказываюсь верить в обратное. Даже если мне представят сотню свидетелей, собственными глазами видевших гибель Дианы, все равно я буду убеждать себя, что они ошиблись, что они приняли за Диану другую женщину, очень похожую на нее — но не ее.

— Ах, отец! — прошептала Пенелопа, ласково глядя мне в глаза.

Я вынужден был собрать всю свою волю в кулак, чтобы не заплакать от дикой смеси счастья и отчаяния. Но еще мгновение — и я бы обнял свою дочь, дочь Дианы, крепко-крепко прижал бы ее к себе и поцеловал…

Мне помешала (и выручила нас из неловкого положения) надвигающаяся гроза.

Отдельные завывания ветра снаружи переросли в непрерывный вой. Деревья шумели листвой, их стволы скрипели и трещали. За окном царила кромешная тьма, как в безлунную, беззвездную ночь. Ночь в Дневном Пределе сумеречного мира — предшественница грозы и горячего ливня. Напоминание стихии, что она еще жива, что она только дремлет… Жаль, что я не поэт!

Пенелопа поднялась и шумно выдохнула.

— Мои пушистики! Совсем забыла про них. Бедняжки!

Она выбежала из холла в переднюю. Послышался звук отворяемой двери, в комнату ворвался поток душного, горячего, насыщенного влагой воздуха, а мгновение спустя появилась первая златошерстная зверушка. Она настороженно глянула на меня и юркнула под диван. За ней последовали ее товарки — одни оставались в холле, прячась по углам, другие скрывались в смежных помещениях, а иные взбегали по лестнице на второй этаж, — всего их набралось около сотни.

Наконец Пенелопа закрыла дверь и вернулась в холл.

— Пушистики страшно боятся грозы, — объяснила она, вытирая сухим полотенцем лицо и руки. Ее волосы блестели от влаги, на щеках играл яркий румянец, красивая грудь вздымалась в такт учащенному дыханию. Она была просто восхитительна!

— Ты называешь их пушистиками? — спросил я, потому как нужно было что-то сказать.

— Умгу… — Пенелопа отложила полотенце, села в свое кресло и погладила по золотой шерстке одну из зверушек, которая тут же забралась к ней на колени. — Очень милые и забавные создания. Товарищи моих детских игр.

— Диана называла их просто зверушками, — заметил я.

— Знаю. Пушистиками их прозвала тетя Юнона.

— Ты часто видишься с ней?

— Довольно часто. Твоя мать одна из немногих, кто не чурается меня. Последний раз она была здесь в конце сиесты… — Пенелопа сделала паузу и взглянула на настенные часы, циферблат которых был разделен на шестнадцать равных частей. — Даже не верится! С тех пор прошло лишь полтора периода, а мне кажется — несколько циклов. Меня так взволновало известие о твоем появлении, что я даже утратила чувство времени.

— Ты ждала меня?

— О да! Я была уверена, что ты придешь сюда. Ты не мог не прийти.

Я посмотрел ей в глаза и понял, что она действительно ждала меня. Ждала, позабыв обо всем на свете. Ждала с нетерпением, с верой, с надеждой. А может, и с любовью…

— Я не мог не прийти, — утвердительно произнес я. — Первым делом я пришел сюда, хоть и не знал, что здесь живешь ты.

— Ты еще не виделся ни с кем из родственников? Даже с матерью?

— Нет, — ответил я, нахмурившись. — Я лишь разговаривал с ней по зеркалу. Только один раз, да и то не до конца. Я не имею ни малейшего представления, где она сейчас, что с ней, как она поживает.

— Юнона теперь королева Марса, — сказала Пенелопа. — Три года назад она вышла замуж за короля Валерия Ареса, который ради нее развелся с прежней женой.

Я тяжело вздохнул. Мысль о том, что моя мать делит постель с другим мужчиной, не с отцом, была неприятна мне, вызывала во всем моем существе решительный протест. Я был еще очень молод, чтобы смириться с тем, что каждый Властелин в течение своей долгой жизни вступает в брак по нескольку раз; это казалось мне диким, противоестественным. Как и любой сын, я воспринимал мать в качестве своей собственности, ревнуя ее даже к отцу и братьям — а что уж говорить о совершенно постороннем, чужом мне человеке. Может быть, это звучит слишком по-фрейдовски, то есть классически, но классика потому и бессмертна, что никогда не теряет своей актуальности. Истина остается истиной, даже если она стара, как мир.

— Представляю, каково тебе, — участливо произнесла Пенелопа. — Твой брат Брендон тоже очень болезненно воспринял замужество Юноны.

А интересно, подумал я, чтобы отвлечься от горьких мыслей, Пенелопа будет страдать, когда узнает о Дейрдре? Нет, вряд ли. Во всяком случае, не так сильно, как я; а скорее всего, ей будет просто обидно, не более того. Ведь по сути дела мы с Дианой не были ее настоящими родителями. Мы не растили ее, не воспитывали, а что касается меня, то я вообще ничего не сделал для нее, за исключением разве что того, что дал ей жизнь. По большому счету, мы с чужие друг другу…

Впрочем, последнее утверждение было далеко не бесспорным. Рассудок говорил мне одно, чувства подсказывали совсем другое. Мой ум трезво взвешивал все обстоятельства и делал соответствующие выводы, но сердце мое отвергало цинизм здравого смысла. Девушка, которая сидела передо мной, была моей плотью и кровью, плодом нашей с Дианой любви. Мы любили друг друга пылко и самозабвенно, и наша дочь выросла такой же прекрасной, как и любовь, что породила ее.

Я поймал себя на том, что слишком уж нежно смотрю на Пенелопу, повергая ее в смущение, и поспешно отвел взгляд. Молчание затягивалось, накаляя атмосферу. В воздухе витало напряжение, грозящее разрушить ту еще шаткую, хрупкую непринужденность, что едва лишь начала появляться в наших отношениях. Было видно, что Пенелопа растерялась и начала нервничать, так что спасать положение должен был я. Вспомнив, что она говорила о Брендоне, я ухватился за эту соломинку и торопливо спросил: