Контраходцы

Прежде всего она должна уметь зажечь походный костер где угодно, когда угодно и так, чтобы он продержался всю ночь. Затем, ей следует обеспечивать годные костры для приготовления пищи, для копчения, для кузнечных дел Леарха и закалки кое-каких пород древесины для Силамфра. Она сама готовит посуду и дичь, а также фаянс, который может понадобиться для мастеровых. Заодно она и сушит одежду.

Каллироэ знакома со всякими видами древесины, их процессом горения, природой получаемых углей, способами использования ветра для разжигания или притушивания, температурой, которой следует достичь для нужд мастеров, а также превращениями материалов, связанными с теплом. Она знает, как избежать пожара в прерии и как его устроить.

Крюк, также известный как тягловая собака, берет на себя самую неблагодарную роль в Орде: буксировать сани в хвосте Стаи. В этих санях, замечательно обтекаемых и стоящих на трех колесах из стали и дерева, содержатся личные вещи ордынцев, в частности — оборудование, необходимое для их работы.

Саней трое, они весят от 30 до 40 килограммов каждые.

Крюк надевает обвязку, от которой отходят две веревки, зацепленные за передок саней.

Благодаря Ороши, которая во многом доработала сани, уже шесть лет как к задней части этих повозок прикрепили осевые ветряные турбины, обеспечивающие тягу скромную, но облегчающую крюкам жизнь.

Конечно, крюки всегда защищены, а во время отдыха и лагерной стоянки они освобождаются от любых работ.

На подъемах, особенно длинных, нередко можно увидеть, как Пьетро, Сов, Эрг или Фирост отходят назад, чтобы помочь крюкам. Для Кориолис это большое подспорье...

На спуске эффективное торможение обеспечивается регулируемым крылом.

¿’ Мы сделаны из материи, из которой сотканы ветры.

I

Фареол

) С пятым заходом ударная волна сломала защитный вал, и сквозь зияющие в граните бреши ветер понес песок в деревню. Под мой шлем проникает мерзкий звук секущих по нему песчинок, зубы у меня вибрируют — я наклоняюсь к Пьетро, кварцевые иглы хрустят на его ветромаске. На земле в переулке, который нас прикрывает, лежат двое изрешеченных стариков, которые замешкались с заколачиванием ставен; я напрасно высматриваю дальше, на перекрестке, горстку детей, которые хвастали обнаженными лбами и горланили что-то вызывающее, чего никто, даже мы сами, в этом вязком воздухе не мог разобрать. Вся Орда теперь прижата к западному фасаду здания, которое показалось не таким жалким, как другие, в ожидании отката, короткой паузы в нарастании давления, которая позволит нам контрить по лабиринту улиц к укреплениям, потом за их пределы, на выход. Это если мы — в конце концов — решим выходить. На самых высоких куполах скрежещет гнущийся металл, скрипит ветряк, икает и снова поворачивается... Заклинивает. Лопасти хрустят под каменной дробью. Еще один порыв — и шум сливается в густой рев. Слева от меня вытянувшийся кот, весь растрепанный, жмется в слишком узком для него углу, и летают сломанные игрушки, калебасы, цепляющиеся за все скамеечки и терракотовая плитка, сорванная и словно брошенная чей-то рукой в трех метрах от нас. Теперь ни у кого нет никаких сомнений: приближается фурвент[1]. Он будет через час. Как всегда, он предвещает о себе квинтетом. И он не оставит стоять здесь, в этой глуши, не упомянутой ни в одном из «дневников контрахода», ничего — настолько у нее квадратная планировка, с улочками по оси, и саманная архитектура, от которой Ороши в возрасте восьми визжала бы.

— Где Арваль?

— Ушел на разведку! Ищет отверстие в валу.

— А Караколь?

— Они вместе.

— Ему нехрен делать где-то кроме Стаи. Вот дерьмо! Отзови его!

— Отозвать? Да я Сова в четырех метрах не слышу!

— Что? Что стряслось?

— Караки испарился как горный дух. А в хвосте Кориолис придавило санями к земле.

— Это он ее прикрывал?

— По идее.

— Вот черт...

— Пьетро! Что будем делать?

— Хорст подменит Кориолис. Мы ее укроем в самом центре Стаи. Альме позаботится о ней.

— Кто займет место Хорста?

— Леарх. Он сам вызвался.

— А дальше что? Играем с полетевшими котами?

— Ждем отката, Фирост.

¿’ Друзья просторов, снова и снова: здравствуйте! Свеженькие глифы песков, хроны и антехроны, вы заявитесь безо всяких церемоний, я вас жду с нетерпением: принимайте нас! Ах, этот фурвент, этот старый сипящий папаша, я обожаю предчувствие его быстрокрылого приближения — все перепутывающего, конечно, но что из того?!

Я не представился? Извините, на момент отвлекся на лирику, познакомимся, добрый день, вы кто? Что, где тут Караколь? да-да, он самый, трубадур — и сказочник. Чей трубадур? 34-й Орды Контраветра, господа мои, которой предводительствует ее Трассёр, злобный и вспыльчивый Голгот, девятый из носящих это имя. Его подпирает плечо, следует заметить, нашего бойца-защитника, шинкователя боевыми пропеллерами, зовущегося Эрг Макаон; а справа от него, этого столпа из столпов, — бревно с двумя ногами, Фирост де Торож, дамы, за которым вы с радостью спрячетесь, когда меньше чем за час начнете кашлять трухой, в которую превратятся ваши бронхи. Вот! А кто же следует за этими тремя зверюгами? Кто подбодрит, кто поднимет настроение? Принц Пьетро, из благороднейших отпрысков семьи Делла Рокка, и — дополнение к нему, режет ветер поперек, вечно слева от него, вышел прямо из низов: это мой приятель Сов, Сов-Глубокомысленный, именуемый писцом, для меня он «филоСов». Между ними втиснут и не пискнет наш геомастер Талвег, обожатель камней, а сзади них — не слишком ли я быстро, не притормозить ли? — за этими шестью вышесказанными чудесами, которые мы называем Тараном, тремя компактными рядами, конечно же, помещается Стая, прикрытая с воздуха непримиримыми птицеводами — изящные искательница плодов да повелительница костров, тайный разведчик и два мастеровых, один придурошный — привет, Ларко! — А потом… Вот эти вот? Это три крюка в Хвосте, любезно вслед за нами идут, с собой грузы волокут! Сколько нас всего? Двадцать три. Не считая ястребов-тетеревятников и соколов, имейте в виду. Все в порядке, все на ногах, все уверены в себе? Ну, я бы сказал да, а вот насколько еще бодры? И не знаю…

— Караколь!

— Дербидил?

— Я засек проход. Нужно вернуться и оповестить других!

π Я жду реакции Голгота. Он еще не раскрыл рта. Все в нем говорит об отвращении к деревне. Он качает головой, долбит саман пятками. В конце этого чересчур прямого проулка можно увидеть огораживающую деревню стену. Меж домов лютует эффект Лассини. Земля, утоптанная и серая от пыли, за несколько минут покрылась слоем латерита, небо стало цветом как мой метательный диск. Оно — просто растянувшийся ковер из металла, движущийся все быстрее и быстрее. Улицы села окончательно опустели. Некоторым семьям хватило почтения к старикам, чтобы их вернуть. Мы видели, как закрываются одна за другой двери и ставни. Ни взгляда, ни слова для нас. Более мудрые спустились в свои колодцы, люки которых тщательно затворили. Убежищные запираются в тесноте своих пристанищ. И, вероятно, уже молятся богу — или сразу нескольким.

— По моему сигналу перестроиться! Ромб контрахода! Крюки, вы держитесь Стаи с санками под задницей, руками придерживать ремни, никаких разрывов! Снимаемся отсюда удвоенным шагом, контрим прямо на ограждение и валим к проходу. Там остановка и разбираемся!

— Почему нам не попробовать постучаться в люки? Можно было бы укрыться в колодце и дождаться, пока пройдет буря!

‹› Прекрасное предложение, милая Кориолис, но никто в Таране к тебе не прислушается, потому что ты просто крюк, ты контришь сзади в Хвосте и ничего не знаешь о ветре в лицо, ты слишком недолго в орде — это сколько же? едва восемь месяцев. Даже мне, если бы они прислушались ко мне, как к собирательнице и лозоискателю, мне бы они улыбнулись: «Маленькая моя Аой, ты вставай вперед, если так хочешь, и прикрой нас...» А я, понятно, не смогу...

Даже если умирать с брюхом, проткнутым куском деревяшки, — они всегда предпочтут, чтобы это случилось среди ветров, на равнине, чем здесь, внизу, закопанными в колодце, с переломанными под тяжестью балок позвонками. В этом всем не надо искать рационального. Угроза там, снаружи, будет чрезвычайной. Здесь ее можно свести до уровня одомашненной, достаточно было бы выбрать хорошую стену, одну-две я видела, и привязаться. Но нет. Сделаем мы совсем не так. Мы будем орать друг на друга, ну, не сильно и недолго: несколько голосов против, несомненно — Силамфра или Ларко, Альме, конечно, и Свезьеста, который уже напуган видом травм Кориолис. Потом Голгот скажет: «Пошли!» И мы пойдем — потому что он Трассёр, потому что он не ошибался ни разу за тридцать лет, — на фурвент. Вот только сегодня мне очень страшно.

Ω Как только я унюхал блааст, запах морозца, я понял, что он скоро разразится. Я натянул свой кожаный шлем — до самых бровей, застегнул куртку, потуже. Под самое горло. Затем пригнул голову и высунул ее в него. В шнее. На улочке меня тут же клюнуло в щеки. Теперь руки. Я выкатился в поток, поводил плечами вправо, влево, прямо, вперед. Мне в колено прилетел стул, над нашими головами кувыркалась черепица. Я избегал слишком прижиматься к хижинам из-за привязанных цепями парусных колесниц, которые жестоко бились о стены. Я хватаю Кориолис. Она верещит, это ее первый фурвент. Еще одна девственница, бедра она сводит! Но, черт возьми, мы ее прикроем! В лучшем виде. Мы уже забрали у нее упряжь тачки. Что? О ней позаботятся. Она еще девчонка, но ей пора учиться боевитости. У нее кусучесть есть. Я сказал «Стой!», и мы присели спиной к стене периметра. Позади рушатся лачуги. Деревня вбирает красный потоп, всем пузом. Груды песка, как будто насыпанные с неба посудомойками из здоровенных бадей. Не слабо сыплют!

‹› Чтобы найти затишье, я уселась и положила голову на плечо Ороши – понаблюдать, как проступают через отверстие в защитном валу силуэты, и как в нем исчезают. Каменный барьерчик с навесом, расположенный в двух метрах от прохода, перекрывает основной поток. До ажурности иссеченный ветрами, он пропускает струйки пыли. По нашим ногам гуляют смерчики, колыхаясь и словно что-то вынюхивая. Бесполезно говорить или спорить, достаточно посмотреть, как кто-то из наших входит и выходит, движется ли он скованно или свободно, насколько напряжены или уверенны гримасы, и видна ли на них надежда. Талвег надолго застыл в проеме, словно вырубленный, в шапке, увенчанной ветромером, и с своим молотком у пояса. Затем он исчез – чтобы вернуться, лицо у него обветренное, борода рыжая, он высыпал под ноги кучу песка, такого мелкого, что пылил, пока тек.

— Я взял образцы. Песок — чистый латерит! Ни кварца, ни слюды, а зернистость, которая на нас валилась последний час, принесло с вала. Значит, на много лиг вверх по ветру ничего нет. Пустыня, ребята! И уж точно никакой деревни.

— Наш ботанист подтверждает? Степ? — бросает Ороши, дыша мне в лицо.

— Да уж. Буш безо всяких чудес: эвкалипт, сколько-то карликовых дубов. И везде шарики перекати-поля. Один и тот же букет тянется две недели. Мы с ним хорошо знакомы.

— Значит, безопасно, если держаться подальше от эвкалиптов?

— Безопасно, если каждому найти по дырке с зарослями перекати-поля[2] впереди, чтобы вцепиться челюстями, и достаточно повезет — не наесться песка к концу веселья в два раза больше собственного веса!? Нет, Ороши, это более чем рискованно. Перекати-поле невысокое: самшита не стоит, укрывает хуже.

— Что вы двое тогда порекомендуете?

— Ложимся здесь перед этой стеной животом на землю. Вытаскиваем веревку и пристегиваемся.

— А если стена даст трещины по стыкам? Вы ее видели, она смахивает на сетку! Можно попасть в вихрь с тяжелыми включениями...

— Это риски известные. Они не такие сильные, как бродить голышом посередь равнины в надежде найти Рощу с большой буквы. Такую рощу, которая будет резать поток, не останавливая его, совсем ламинарно, без завихрений или коварных смерчей, это будет просто чудо, а не кусты!

— На равнине, вдали от домов, удары от предметов реже, Степ. Просто нужно найти подходящее место и знать, как задерживать дыхание с приходом волны.

— Ороши, никто здесь не сомневается в твоей квалификации насчет фурвента. Ты лучше нас всех способна выжить в этом кромешном беспорядке. Проблема в крюках. Ты видела Кориолис? Если бы Ларко не рванулся, ее бы порвало на куски!

π С этими шквалами я почти не слышу, что Степ отвечает Ороши. Все, что я знаю — это то, что фурвент неизбежен. Что, если мы двинемся вверх по ветру, Свезьеста и его сани может унести. Я еще думаю о девушках, особенно думаю о девушках. Мы точно знаем, что происходит в пиковый момент: Стая разъединяется. Ее пронзают порывы ветра. Так было в прошлый раз. Я вмешиваюсь, крича по обе стороны вдоль стены, чтобы меня слышала вся орда:

— Здравомыслие требует, чтобы мы оставались здесь! Есть риск, что Свезьеста унесет! Каллироэ и Аой тоже, они слишком легкие. Мы столкнемся с одним из самых сложных фурвентов, которые когда-либо видели. Латерит отяжелел от дождя! Грязь на земле вместо упора и поток песка в лицо!

— Пьетро чертовски прав!

— Пьетро не аэромастер, насколько я знаю!

— И что?

— Только Ороши может оценить глубокие риски!

— Не нужно быть аэромастером, чтобы понять, что нас искромсает, если выйдем в эту пустыню!

¿’ Ну что, Голгот, пускай ордынцы перекрикивают друг друга, как на аукционе — споры, ссоры и распри? Что бы тебе не отвесить им плюху? Ах, он встает, наш Гот, он поднимает вытянутую массивную морду со своим нюхлом — расширенные ноздри, оригинальная модель, очень удобно охотиться за козявками. Он прохаживается перед нами — коренастый, горболобый, как всегда возбужденный и бурлящий, и так изящно плюется и пыхтит, давай, ура, великолепная элегантность! Струйка слюны попадает в опаленную бороду, он ее вытирает. Гот подходит к Степу, возвращается к Талвегу, кидает Ороши три слова, смотрит на Пьетро — просто балет феечек, какая гибкая обработка. Он показывает нам оторваться от стены и собраться полукругом. Все повинуются, и быстренько впереди всех — я. Он сейчас толкнет речь!

— Вы помните последний фурвент, с которым нам не повезло? Когда это было, два года назад? Я могу его вам выложить в один присест. Как мы потеряли Верваля, утащенного его санями. Как мы потеряли Ди Неббе — толкового флангового, однако. Он заглотил столько песка за один шквал, что не смог подняться, а когда он встал на колени, чтобы его вырвало, его ударило оторвавшейся оградой вместе с Карстом и Фиростом. Они все еще с нами, хвала Ветру, но ему-то гребаный забор перерезал горло. На следующий день мы даже не смогли найти его тела. Фурвент, который сунул сюда кончик носа, выглядит один к одному как тот, что мы пережили. Та же дерьмовая полупустыня, та же дрянная земля, которая будет скользить под нашими кошками, если не выбирать дорогу по песчаным косам. Я хотел кое-что сказать вам сегодня утром. Но не мог. Так что выкладываю сейчас.

‹› Только что начался откат. Повисшая тишина очень успокаивает и позволяет отразиться словам Голгота от гранита стены:

— Вы лучший Блок, который я когда-либо водил. Может быть, не самый накачанный, нет, но самый пробивной на контраходе. Самый компактный. Мы связаны, ребята, не могу сказать лучше...

— Повязаны...

— Повязаны, ага, Сов, повязаны узлами из наших кишок. Я знаю, что вместе с вами всеми смогу зайти дальше, чем когда-либо зайдет мой отец. Я знаю, что смогу дойти до конца. Я не хочу потерять ни одного кирпичика из Блока, который мы составляем. Даже Свезьеста, который все еще немного легковесен, ни даже Альме или Каллироэ, этих двух заноз в заднице. Даже этого бродягу Караколя, который ни черта не понимает в том, что такое Стая, но у которого есть интуиция, который понимает в шквалах. Я скажу вам, что думаю: если кончится тем, что нас размажет, я бы все равно хотел, чтобы это было по ту сторону этой стены и всем вместе, чем здесь, в этой деревне укрыванцев, где даже нет путной башни, чтобы на ней поднять флаг! Уходим сразу, нечего битый час кудахтать, это трусость... Ни один трассёр-второклашка в здравом уме не пойдет на такой риск. А я пойду. Даже если мне придется расталкивать шнее собственными шлемом с нагрудником в одиночку! Я никого не заставляю идти следом. Если вы, Стая, хотите меня поддержать — поддержите!

Он прочистил одну ноздрю и пофыркал:

— Так кто хочет оставаться здесь и прятаться? Подняли руки!

π Голгот, спрашивающий нашего мнения! Было в этом что-то чуть ли не огорошивающее... В кои-то веки он снизошел. Он говорил с нами, а не со своим мертвым братом. Не со своим ненавистным отцом… Нечего и говорить, я не позволю ему уйти одному. Он это, разумеется, знал. Но того, что он оставил открытым решение за нами, пусть чисто номинально, было для меня достаточно. Что он мог, он сказал все: уважение, которое он нам оказал, с его-то скупостью на слова, тем более трогало. Я начал считать поднятые вокруг себя руки: Альме, Аой и Каллироэ, Кориолис, Свезьест, Силамфр, ястребятник, Ларко, Талвег и Степ… Наметилось колебание весов. Выходило десять ордынцев за «укрываться». Конечно, недостаточно.

— Теперь, кто за выход? Поднять свой кулак!

Вверх выстрелили десять кулаков! Мой последний, потому что я не хотел ни на кого повлиять. Остались Караколь и братья Дубки, которые, наверное, никого не хотели огорчать. Сов окликнул Караколя, который воспользовался откатом, чтобы пустить свой бумер. Опасно.

— Караколь, мы можем узнать твое мнение?

— Конечно, да!

— И что?

— Я не знаю, что будет, если мы останемся здесь. Но я знаю, что дальше, на расстоянии марша, есть полноценная ветрогавань.

) Было ли это опять одно из его видений, таких точных, которые иногда ему являлись? Обычно, из страха вызвать треволнения, он доверял их только мне...

— Откуда ты знаешь?

— Вспомнилось. Предзнание.

Никто толком не понимал, посмеяться следует или оскорбиться. Время поджимало.

Талвег предпочел отнестись к этому серьезно:

— На какой долготе твоя гавань, Караки?

— Десять градусов к югу.

— Надо будет контрить немного под углом.