Дети Йеманжи

Послышался удар брошенного на стол айфона. Нервный стук удаляющихся шагов. Ошеломлённая Эва постояла ещё немного. Затем потихоньку отошла от двери. Сердце гулко стучало в висках. Ни разу за все свои восемнадцать лет она не слышала, чтобы мать так кричала. «Кто же это позвонил ей? Кто?..»

В «Ремедиос» Эва примчалась, не чуя под собой ног от беспокойства. Но к началу занятий Ошун не пришла. Студенты были удивлены: никогда прежде их натурщица не опаздывала. Сердце Эвы забухало, как отбойный молоток. Она достала краски, бумагу, раскрыла мольберт. Но волнение мешало дышать, и через пять минут Эва, извинившись, выскользнула из студии на улицу.

И сразу же увидела Ошун. Она стояла у края тротуара, и её обнимал молодой мулат с дредами до плеч. Он сидел на чёрно-красном мотоцикле, который показался Эве знакомым. Озадаченная девушка приблизилась – и вдруг поняла, что мулат вовсе не обнимает Ошун, а держит за шею жёстким захватом, а в другой его руке – узкое лезвие.

Эву словно окатило кипятком. Заголосив во всё горло: «Отойди от неё, скотина!!!» – она набросилась на парня, вцепилась в его сильную, словно налитую каучуком руку и впилась в неё зубами. Мулат, зло выругавшись, отшвырнул Эву так, что та, не удержавшись на ногах, упала на мостовую, – но зато Ошун удалось вырваться. Она, как кошка, отскочила от мотоцикла и, взмахнув сжатыми кулаками, пронзительно закричала:

– Вы сошли с ума! Вы все! И Оба, эта жирная дура! И Эшу! И ты! Я же шутила! Шутила, просто шутила! Неужели она не поняла?! Неужели вы все не поняли?!

– Не прикасайся к ней! – завопила и Эва. Мулат мрачно, без капли испуга скользнул по ней сощуренными зелёными глазами. Мельком Эва отметила, что он невероятно красив. Затем парень что-то тихо и жёстко сказал Ошун (Эва не расслышала его слов), сложил и сунул в карман нож, прыгнул на мотоцикл – и унёсся прочь, в зыбкое, дрожащее марево раскалённого города.

Эва бросилась к подруге:

– Ошун! Ты цела? Что он тебе сделал? Кто это?

Ошун сидела на тротуаре, обхватив голову руками и мерно раскачиваясь взад и вперёд. Чёрные кудри скользили между её пальцами, шевелясь, как живые. Эва торопливо уселась рядом, обняла подругу за плечи. Та подняла голову. Губы Ошун были закушены добела. Из-под дрожащих ресниц бежали слёзы.

– Ошун! Да что же это такое! Я вызываю полицию! – Эва выхватила из сумочки телефон.

– Нет!!! – хрипло вскричала подруга, хватая её за руку, – Нет! Нельзя! Не надо!

– Но как же… – беспомощно начала Эва. Ошун вскочила, осмотрелась.

– Пошли отсюда! Да скорей же, Эвинья! Остальных мне только не хватало…

Не дожидаясь, она бросилась прочь. Вскоре её жёлтое платье уже мелькало на перекрёстке. Не задумываясь, Эва помчалась следом.

На трамвае они добрались до пляжа, где ещё вчера так беззаботно купались и объедались мороженым. Солнце скрылось, затянутое тучами. От жары не осталось и следа. Океан был серым, холодным. Волны, – высокие, полные угрозы, – вздымали увенчанные пеной головы и с тяжким грохотом обрушивались на берег. Ошун сбросила платье, оставшись в золотистом купальнике, и ничком бросилась на песок. Донельзя встревоженная Эва присела рядом.

– Ошун… дорогая… Кто был этот парень? Что он хотел от тебя?

Подруга не отвечала. Ветер, налетающий с моря, шевелил её волосы. Эва осторожно погладила Ошун по плечу. И внезапно поймала себя на мысли, что согласилась бы на всё – даже на нападение незнакомого бандита с ножом – лишь бы быть хоть вполовину такой же красивой, такой весёлой, такой лёгкой…

«Почему Ошун такая – а я нет? – внезапно подумалось ей. – Почему меня никто не любит? Никто, кроме бабушки, но она уже умерла… Что со мной не так?..»

– Ты рехнулась, дорогая, разве можно такое думать? – проворчала Ошун, рывком садясь на песке и отбрасывая с лица волосы.

– Что?.. – потрясённо переспросила Эва.

– Ничего! Ты дура! А твоя мамаша – просто сука! Она не любит никого на свете, и ты здесь вообще ни при чём! Перестань сходить с ума, Эвинья: твоя шлюха-мать того не стоит! И ты вовсе не одна, уж поверь мне! – Ошун криво усмехнулась, погладила Эву по плечу. – Скоро ещё собакой взвоешь от этих засранцев! О-о, я-то знаю!

– Я что – говорила вслух?.. – помолчав, осторожно спросила Эва.

– Конечно, – помедлив, улыбнулась Ошун. И, глядя в её заплаканные, вспухшие глаза, Эва поняла, что подруга врёт. И по спине холодными коготками снова пробежал страх.

Ошун села на песке, подстелив под себя измятое платье, обхватила руками колени и уставилась на море. Она уже не плакала – но спокойное отчаяние на её лице напугало Эву ещё больше. Она вдруг подумала о том, что до сих пор ничего не знает о своей подруге. Где живёт Ошун, кто её родители, чем подруга занималась до того, как стала натурщицей в «Ремедиос» – ни о чём этом они никогда не говорили…

Ошун тем временем пристально разглядывала своё предплечье. Эва проследила за её взглядом и вздрогнула: на шоколадной коже подруги надулось тёмное пятно величиной с большую монету. Оно было похоже на укус насекомого.

– Тебя кто-то укусил?

Ошун, не ответив, вскочила и кинулась к морю. Эва не пошла за ней и сидела около получаса, просеивая песок сквозь пальцы и глядя на то, как подруга стоит по колено в воде и налетающие волны раз за разом окатывают её с головой. Это было похоже на какой-то странный разговор с невидимым собеседником, и Эва чувствовала: вмешиваться не стоит.

Наконец, Ошун вернулась: мокрая с головы до ног, с убитым лицом. Когда она села, почти упала на своё скомканное платье, Эва увидела ещё два вспухших укуса: на спине, между лопатками, и на шее. Ещё недавно, когда Ошун убегала к воде, их не было!

– У тебя ещё два…

– Я знаю, – Ошун подняла голову. Долго, пристально смотрела в лицо Эвы полными слёз глазами. Когда та уже встревожилась всерьёз, тихо сказала:

– Умоляю тебя, дорогая: отыщи Оба. Отыщи эту дуру. И скажи своему брату, что я не хотела этого, чёрт возьми! Оба не сделала бы так, если бы не Эшу! Он виноват во всём! Он, а не я!

– Ошун! – завопила Эва, умирая от страха. Она была уверена, что подруга сходит с ума, или же накурилась маконьи[25], или мастерски морочит ей голову, или… – Опомнись! У меня нет никакого брата! Эшу… Оба… Это же имена ориша!

– О! А говоришь, что не знаешь, – криво усмехнулась подруга. Придвинувшись, взяла в мокрые, холодные ладони лицо Эвы. – Я хотела всё сделать сама, но теперь не успею. Передай Эшу, что он – сволочь! Просто сволочь, и больше никто! Был и остался! И… извини, мне пора. Да… Возьми вот это: может статься, поможет. И не бойся ничего. Слышишь, что бы ни случилось – не бойся! Ты в самом деле не одна.

Ошун сняла с шеи жёлтый, расшитый золотым бисером амулет и бросила его на колени подруги. Вскочила и торопливо, дёргая бретельки намокшего платья, принялась одеваться. Эва испуганно следила за ней, не пытаясь остановить. На груди и под коленкой Ошун тем временем появились ещё два пятна. Самое первое, на предплечье, уже наливалось болезненной чернотой. «Может, она чем-то заражена?» – подумала Эва, и по спине пробежал мороз.

– Не бойся, дорогая, – сипло, без улыбки сказала Ошун, стоя перед ней. – Ты не заразишься. Это только для меня одной. Отыщи Оба. И не забудь: Эшу просто сукин сын. Никогда не верь ему, он врёт как дышит!

– Ошун! – уже ничему не удивляясь, закричала Эва, – Где мне найти Оба? Где найти Эшу?!

– На перекрёстке… – послышался слабый, как шелест волн, голос. Увязая в песке, с босоножками в руках, Ошун шла от неё прочь – похожая на ожившую чёрную статуэтку в облаке высыхающих волос. Солнце, выглянув из-за облака, на миг ослепило Эву. Она сморгнула, вытерла набежавшие слёзы – а когда снова подняла взгляд, Ошун уже не было… Нужно было идти домой и готовиться к вечеринке.

…Так и не достучавшись в магазин «Мать всех вод», Эва с тяжёлым сердцем отправилась в школу. Оттуда поехала в студию «Ремедиос» и высидела занятие по композиции, впервые в жизни показавшееся бесконечно долгим и скучным. Ошун не пришла, и Эва ничуть не удивилась этому. Тяжесть в груди становилась всё мучительней. Возвращаться домой смертельно не хотелось, но больше пойти было некуда.

Несмотря на дождь, Эва не села в трамвай. Идя по мокрому городу, мимо раноцветных церквей, старых домов, тележек с фруктами и шумных стаек туристов, она то и дело замедляла шаг, украдкой осматриваясь на каждом перекрёстке. Втайне она надеялась, что увидит на улице… хоть что-то. Ошун. Чёрного парня с обезьяньей фииономией. Толстую печальную негритянку в разбитых шлёпанцах. Красно-чёрный мотоцикл. Эва была бы рада даже зеленоглазому бандиту с дредами! Но исполосованные дождём перекрёстки города Всех Святых были пусты.

Впрочем, возле самого дома Эве встретился знакомый белый кулер. Агрегат гордо венчал гору хлама в кузове отъезжающего от мусорных баков грузовика. Эва сразу узнала его по трещине в виде трезубца на пластиковом боку. Значит, мать всё-таки выбросила его, мельком подумала она. Зачем только было покупать… Но грузовик уже скрылся за углом, и больше о судьбе кулера девушка не думала.

Едва войдя в прихожую, Эва почувствовала запах. Странный запах, не имевший ничего общего с лёгким ароматом средства для ухода за мебелью или духами матери «Кензо». Это был запах горящих свечей, кофе, кашасы, перезрелых фруктов. У Эвы гулко заколотилось сердце. Последний раз она вдыхала эту пряную, горячую смесь на ферме бабушки, при самом начале макумбы. Такому запаху просто нечего было делать здесь, в квартале Рио-Вермельо, в дорогой и стильной квартире семьи Каррейра! Как заколдованная, Эва поставила рюкзак на пол и пошла на этот запах. Скорей… скорей! Вслед за сладким ароматом маракуйи, за горьким запахом кофе, за манящим душком кашасы – туда, где гулко стучит атабаке и отзывается ему агого[26]! Туда, куда вот-вот сойдут ориша… «Бабушка…» – как во сне, пробормотала Эва, – «Это ты? Неужели ты?!.»

В спальне родителей царил полумрак. Плотные жалюзи были опущены. Стол матери, очищенный от документов, карандашей и телефонов, сиял полированной поверхностью. Горело множество свечей, освещая раскинутую на столешнице цепь опеле[27]. А вокруг стола двигалась в ритуальном танце белая фигура. Эва замерла в дверях. Сердце жарко подпрыгнуло от радости: ей показалось, что она в самом деле видит бабушку. Но что-то сразу показалось Эве неправильным, и, вглядевшись в кружащуюся фигуру, она догадалась. Бабушка никогда не надела бы этих бело-лиловых одежд. Никогда не спустила бы на лицо фиолетовой вуали, не взяла бы в руки ритуальной метлы из конского волоса. Бабушка служила Царице вод Йеманже. А перед алтарём танцевала сейчас Нана Буруку – недобрая ориша тайных мыслей и знания. А то, что показалось Эве цепью опеле, было ожерельем Нана – серебристо-белыми бузиос. Одну из них Эва накануне разбила, превратив в сухую пыль. А ещё одну нашла в кармане своих джинсов полгода назад. Через три дня после смерти бабушки.

– Мама?.. – потрясённо позвала Эва. Нана Буруку остановилась. Медленно обернулась. И Эву отбросило к стене ледяной волной ужаса.

Безусловно, в лилово-белых ритуальных одеждах была её мать. Это была её высокая, по-девичьи стройная фигура. И резкий жест, с которым она сорвала с лица вуаль, был знаком Эве. Чёрные выпрямленные волосы упали на лицо доны Каррейра. Она недовольным движением отвела их. Эва увидела мёртвое лицо. Белые, пустые глаза. Огромный акулий рот. И длинные, гнилые зубы, выпиравшие из этого рта.

Эва хотела закричать. Но из горла вырвалось только жалкое, придушенное сипение. Мать двинулась было прямо к ней своим обычным, деловитым шагом – но внезапно остановилась. По-змеиному повела головой налево, направо, словно потеряв дочь. Слепо заводила руками. И Эва вдруг поняла, на кого мать теперь похожа. На рыбу-барракуду, живущую в вечной подводной темноте. Теряя сознание, девушка привалилась к стене… и что-то вдруг потянуло её за шею – резко, требовательно. Амулет, расшитый золотым бисером, который накануне дала ей Ошун, бился и шевелился на груди. Эва так и не смогла понять – сама ли она высвободила его из выреза платья, или амулет выбрался сам. Перепуганная Эва сжала его в ладонях, но амулет настойчиво потянул её за собой – туда, где дёргалось, мерзко шипя и поводя руками, чудовище, ещё недавно бывшее её матерью.

– Чего ты хочешь? – онемевшими губами спросила Эва. Шнурок тянул всё сильнее, резал шею, Эве было уже по-настоящему больно. Но зато она поняла, что должна делать. И, одним движением смахнув на пол мерцающие бузиос, пронзительно закричала:

– Эшу! Ларойе, Эшу Элегба!

С грохотом растворилось окно. Сложились пополам сломанные жалюзи, зазвенело, посыпавшись на пол разбитое стекло. На подоконнике выросла высокая фигура. Кто-то чёрный, мокрый от дождя спрыгнул в комнату – и Эва узнала и эту бейсболку, и красную майку, и обезьянье лицо.

– Беги! – прорычал он. – Вон отсюда!

Свет свечей дрожал, отражаясь в каплях дождя на чёрной коже парня. Взмах могучей руки – и мать кубарем отлетела в комнату. Но она тут же вскочила, путаясь в одеждах, и кинулась на него – оскаленная, страшная. С яростным хрипом вцепилась парню в горло – и они покатились по полу. В комнате гремела, ломаясь, мебель, сиплое рычание чередовалось с яростным, злобным визгом. Чёрные тени метались по стенам. Падали свечи, и Эва успела подумать, что того гляди начнётся пожар. Но амулет на её шее всё вертелся, тянул шнурок – и не успокоился, пока Эва, повинуясь ему, не передавила ногами одну за другой все бузиос, докатившиеся до неё. Они шипели, как живые, под подошвами её босоножек.

– Всё, малышка? – услышала она насмешливый голос. – Хорошая работа!

Эва вскочила на ноги. Шею её больше ничего не терзало: амулет успокоился и висел на её груди невиннейшим бисерным мешочком, источая слабый запах цветов. Горки коричневой пыли – уничтоженные бузиос – тут и там лежали между упавшими свечами, раздавленными фруктами, опрокинутой мебелью и битым стеклом. Матери нигде не было видно. Несколько осколков стекла торчали в оконной раме, как зубы хищника, и Эва видела повисшие на них белые и лиловые лоскуты.

– Она вернётся, – деловито предупредил парень. – И я с ней не справлюсь. Бежим!

Он схватил Эву за локоть, дёрнул – и сам же остановился:

– Ещё не всё, дьявол?! Сколько же их всего?.. Проклятая ведьма!

– Я?.. – испугалась Эва. Но парень, не слушая, распластался на полу – и ловко вытащил из-под обломков жалюзи две уцелевшие бузиос.

– Вот так! – Подошва разбитой кроссовки превратила их в кучки пыли. Парень ухмыльнулся. Поднял единственную не погасшую свечу, весело забившуюся пламенем в его руке, и поднёс её к вороху рассыпавшихся бумаг на полу.

– Ну что, сестрёнка, – спалим тут всё к чертям? Повеселимся?!

– Не… не надо! – шёпотом взмолилась Эва, – Там, в другой комнате, мои краски! И рисунки!

– Да знаю, знаю… – поморщился он. – Ну, тогда – бежим!

– Но… кто же ты?

– Я – Эшу! – объявил он, с ухмылкой прикладывая два пальца к своей бейсболке. И тут же скорчил недовольную гримасу, – Женщина, ты будешь шевелить задницей? Или бросить тебя здесь?

На улице лил дождь. Чёрно-красный мотоцикл дожидался под навесом магазина. Эшу взгромоздился на него, кинув чуть не в лицо Эве мокрую кожаную куртку, и нахлобучил на голову шлем.

– Надевай! Садись! Поехали!

– А…

– Женщина, не выводи меня из себя! И прижмись к моей спине – да, да, очень крепко! Иначе грохнешься на землю и сломаешь хребет! Вот так! Держись!

Они неслись по вечернему мокрому городу, перерезая цветные пятна фонарей, пролетая мимо витрин, церквей и переулков. Редкие прохожие с воплями отскакивали к стенам домов, бранились вслед. Не обращая на них внимания, Эшу уверенно направлял свой мотоцикл, в конце концов лихо подрезал полицейскую машину – и юркнул в узкий проход между домами, не обращая внимания на несущийся ему вслед яростный рёв сирены. Полицейских Эва испугалась уже не на шутку. Но Эшу погнал мотоцикл какими-то тёмными ходами, немного попетлял в переулках, выскочил на пустынную площадь, пронёсся мимо вереницы огней – и снова вылетел на освещённые улицы. Эва чуть не свернула себе шею, оглядываясь, – но за ними никто не гнался.

Вскоре мотоцикл остановился. Это был квартал Нижнего города где-то за Меркадо, где Эве никогда не доводилось бывать прежде. Сырой ветер доносил из порта запахи бензина, соли и рыбы. Покачивались под дождём взлохмаченные листья пальм. Обшарпанные, старые дома, все в жгутах электропроводки, плетях бугенвиллей и огромных граффити, обступили маленькую площадь с дешёвыми магазинами. На углу виднелся лоток продавца кокосовых орехов. Чуть поодаль, за деревьями, проступали очертания заброшенной стройки. Откуда-то сверху, из открытого окна, рассыпалось самбой радио. В другом окне светился телевизор и надрывно вопил сериал. Два молодых мулата, с виду – копии Эшу, в драных джинсах и мешковатых футболках, прошли мимо. Один из них окинул беглым взглядом Эву, присвистнул сквозь зубы, что-то сказал приятелю – и тот громко расхохотался. Эшу слез с мотоцикла, не спеша развернулся к ним – и улыбки парней исчезли. Пробормотав что-то извиняющееся, то и дело оглядываясь через плечо, они почти бегом скрылись за углом.

Воздух был сырым и душным, но Эву знобило. Она судорожно закуталась в пропахшую кашасой, сигаретами и мужским потом куртку – но теплей не становилось. Эшу окинул её озабоченным взглядом. Отошёл к торговцу на углу – и вернулся с двумя кокосами и небольшой жакой[28].

– Садись. Ешь.

Эва растерянно оглянулась в поисках места, куда можно было бы сесть. Её спутник непринуждённо расположился прямо на краю тротуара, широко расставив ноги и жестом приглашая девушку сделать то же самое. Эва с опаской подобрала подол платья и присела. Эшу протянул ей кокос – а сам, разломив жаку, вгрызся в её золотистую мякоть, громко и со вкусом высасывая семена. Поймав взгляд девушки, он широко ухмыльнулся. Блеснули большие, перепачканные жёлтым соком зубы. Несколько капель упали на майку. Эшу не вытер их.

Никогда прежде Эва не встречалась с такими парнями. Молодые люди из её школы, из студии «Ремедиос», из семей сотрудников матери были хорошо одеты и прекрасно воспитаны. Они носили стильные костюмы от «Баленсиага» и «Хуго Босс». От них пахло изысканным парфюмом. На каникулы они уезжали в Европу или на острова. Они знали всё о биржевых новостях и курсе валют, имели собственных адвокатов, встречались с девушками своего круга, водили их в театры, дорогие кабаре и рестораны, дарили бриллианты и духи «Герлэн». Вероятно, ни один из этих юношей даже в страшном сне не смог бы увидеть себя сидящим на мокрой мостовой, возле старого мотоцикла, в заляпанной фруктовым соком майке и со спелой жакой во рту. Это был мир её подруги Ошун – мир бедности, вещей с распродажи, разбитых шлёпанцев, кашасы и дешёвых сигарет, чумазых детей, украденного электричества, неоплаченных счетов, уличной капоэйры, поножовщины и полицейских участков. Эва не знала, как вести себя в этом мире. И что сказать ухмыляющемуся парню с широкими плечами, который только что спас её от матери, она не знала тоже.

Впрочем, хотя бы один вопрос следовало задать.

– Кто ты такой? Откуда ты взялся?

– Я – Эшу! – медленно и невнятно (из-за жаки) повторил он. – Ты что, женщина, – забыла, кого позвала? Эшу всегда приходит первым! Он не опаздывает! Особенно когда зовёт такая красотка!

– Эшу – ориша! Святой!

Он только пожал плечами и взялся за вторую половину жаки. Откусил, спохватился, протянул плод Эве.

– Будешь?

– Не морочь мне голову! – всерьёз рассердилась она. Впрочем, сердиться, сидя на булыжной мостовой и стуча зубами от озноба, было крайне затруднительно. Эшу расхохотался, чуть не подавившись жакой. Чихнул, кое-как проглотил последний кусок. Вытер пальцы о джинсы – и решительно протянул руку к груди Эвы. Девушка в панике отпрянула – но Эшу просто вытащил из внутреннего кармана собственной куртки измятую пачку сигарет, подмигнул Эве так, что она залилась краской, и заявил:

– Конечно, надо было давно тебя ввести в курс. Бабки нет уже полгода: вполне можно было. Если бы это от меня зависело, то я бы не дожидался. Но Огун всегда осторожничает! Он сказал – надо постепенно, она – другая, может испугаться, пока подождём… Вот и дождался, придурок! Когда уже без тебя – никак!

– Кто такой Огун? – жалобно спросила Эва.

– Твой брат, – пожал плечами Эшу. Снова усмехнулся, – И я тоже.

– У меня нет никаких братьев!

– Ж-женщина! У тебя их шесть! Она что – в самом деле никогда тебе ничего не говорила?!

Эва беспомощно захлопала ресницами. Эшу только закатил глаза и пробормотал несколько непристойных ругательств.

– Но… но послушай… Почему я должна тебе верить? Я тебя видела несколько раз возле нашего дома, ну и что? Я знать тебя не знаю!

– Зато я тебя знаю! – Эшу явно начал терять терпение. – Тебе восемнадцать лет! Оканчиваешь школу! Твой папаша – хозяин «Луар», хотя на самом деле там командует Нана! Ты ходишь в студию «Ремедиос» и классно рисуешь! Твои «чудеса» принимают в магазине «Мать Всех Вод» на Пелоуриньо! Ты…

– Всё это можно было узнать, просто за мной проследив! – не сдавалась Эва. На это Эшу, в упор глядя на девушку сощуренными глазами, сказал:

– Полгода назад ты чуть не сиганула из окна, потому что твоя мамаша хотела запретить тебе рисовать. И если бы тогда не появился наш Марэ – я бы собрал тебя с асфальта тряпочкой! Кстати, ты роскошно выглядела нагишом на подоконнике! Мне пришлось срочно ехать менять трусы!

И тут Эва вспомнила его. И во рту мгновенно пересохло. И она, не сводя взгляда с чёрной ухмыляющейся физиономии напротив, шёпотом сказала:

– Ты бросил в меня питангой… Там, на ферме бабушки! Мне было восемь лет. Я заплакала, и ты вытер мне нос. Своей майкой. И подарил мне…

– …свою последнюю бузио, – ворчливо закончил Эшу. Но лицо его осветилось довольной улыбкой.

– Но… но… но почему же тогда раньше… никогда… Господи, ты правда мой брат?!

– Ещё какой! Самый крутой! – расхохотался Эшу. И тут же бросил обеспокоенный взгляд на ползущие по небу тучи. – Вот что, детка, мы сейчас с тобой поедем в одно место, ты там переночуешь и…

– А…

– Не спорь со мной, женщина! – рявкнул он. – Или, может, вернуть тебя домой? К мамочке?!

Эва содрогнулась, точно зная, что домой она не поедет.

– Но, Эшу… Скажи хотя бы, почему… Что случилось с мамой? Почему она стала… такая?

– Она всегда была такая, – с отвращением скривился Эшу. – Уж кто-кто, а ты знаешь.