Помоги проекту - поделись книгой:
Информация о депутатах собрания оказалась последней в донесениях дипломата, но, по-видимому, наблюдения за российской действительностью на протяжении его пребывания в Петербурге и Москве, не прошли даром. В 1767 г. Макартни возвратился на родину, и спустя год анонимно издал книгу «Описание России 1767 года»266. Поскольку труд Макартни представляет собой ценный источник по истории екатерининской России, к его анализу мы обратимся особо267.
Как сложилась судьба дипломата после его возвращения на родину? В 1769–1772 гг. Макартни избирался в парламент, некоторое время исполнял обязанности главного секретаря Ирландии. Спустя три года правительство направило его в качестве губернатора на Карибы, а в 1780–1786 гг. – губернатором в Британскую Индию. За безупречную службу Макартни в 1792 г. получил от короля титул виконта. В том же году началась его дипломатическая миссия при дворе китайского императора Цяньлуна. Цель британского посла была та же, что и в России, – добиться торговых преференций для купцов и предпринимателей Великобритании. Ему также было поручено договориться с китайской стороной об открытии для англичан Кантона и ряда других портов, а также учреждения британского представительства в китайской столице.
Макартни был принят во дворце как посол «далекого и маленького “варварского” государства» – очередного «данника» богдыхана, а его подарки были восприняты как преподношение дани. Подобно предшественникам – послам других государств, Макартни отказался исполнить унизительный для европейцев обряд тройного коленопреклонения с земным поклоном (коутоу). В результате ему пришлось возвратиться на родину ни с чем268. Однако, несмотря не неудавшуюся миссию, в 1794 г. король присвоил Макартни титул барона, а спустя два года направил его губернатором в Капскую колонию в Южной Африке. В 1798 г. из-за ухудшившегося здоровья дипломат вышел в отставку. 31 мая 1806 г. Джордж Макартни скончался. Его титул, равно как и собственность, после кончины вдовы леди Джейн Стюарт, с которой Макартни прожил в браке 38 лет, но не имел детей, перешли сыну его племянницы269.
Жизнь талантливого дипломата Великобритании оборвалась, но его имя осталось в памяти потомков не только в силу его незаурядной профессиональной деятельности, но в немалой степени благодаря интересному труду о далекой и великой России.
Глава пятая
Союзный договор – «камень преткновения» в переговорах британских и российских дипломатов
Шестидесятые годы XVIII века явились переломным этапом во взаимоотношениях Великобритании и России. Именно в этот период вскрылись те глубокие противоречия между государствами, которые в дальнейшем приведут к резкому обострению их отношений. Одним из сложных в дипломатическом диалоге стран в ту пору стал вопрос о союзном договоре.
Надо заметить, что первые шаги екатерининской дипломатии отличались, по словам известного российского историка В.Н. Виноградова, «осторожностью и сдержанностью»270. Глава внешнеполитического ведомства Н.И. Панин надумал создать для противодействия союзу Бурбонского дома (Франции и Испании) так называемую Северную систему (или Северный аккорд). На взгляд В.Н. Виноградова, эта система представляла собой «нечто аморфное, трудно поддающееся определению, не коалиция, и не союз, а некое согласие жить в мире – в противовес французскому Восточному барьеру, чреватому конфликтами и войной»271. К Северной системе предполагалось привлечь Англию, Пруссию, Данию, Швецию, Польшу. Анализируя оценки Северной системы историками, В.Н. Виноградов, отдавая им должное, считал Северный аккорд своего рода «лигой мира». Он подчеркивал, что, несмотря на долю идеализма в замыслах Панина, Северный аккорд явился «провозвестником будущих международных и даже всемирных организаций»272.
В основу Северной системы должен был лечь оборонительный союз с Великобританией. Для этого имелись веские основания. В то время как России требовались субсидии и морская поддержка, британцы испытывали нужду в сухопутных войсках. Кроме того, обе страны были заинтересованы в ослаблении усилившегося влияния Франции на севере Европы – в Швеции, Дании, Польше. После окончания Семилетней войны Великобритания оказалась в сложном положении. А.Б. Соколов отмечал: «Распался союз с Пруссией, которая считала себя обманутой «коварным Альбионом». Главный противник, Людовик XV, заключил «семейный договор» с испанскими Бурбонами. Этот блок поддерживала тогда и Австрия. Великобритания рисковала оказаться в состоянии международной изоляции. Это заставило английское правительство … добиваться восстановления союза с Россией»273.
Переговоры о союзе России и Англии были начаты, как мы помним, в 1762 г. Однако британские дипломаты – вначале граф Бэкингэмшир, а затем Дж. Макартни не смогли решить эту задачу. Сменившие их на посту Генрих Ширли и Чарльз Кэткарт должны были продолжить начатое дело.
После отъезда из России Макартни заведовать делами английского посольства остался ответственный секретарь Генрих Ширли. Он пробыл в стране недолго, с 1766 по 1767 гг., мало в чем преуспел на ниве дипломатии, и потому, возможно, о нем не осталось информации в справочных изданиях, Словаре национальной биографии, Википедии. Единственное упоминание в отечественной литературе о нем встречаем у С.М. Соловьева274.
Причину неудачи с заключением англо-русского союзного договора предшественниками Ширли усматривал главным образом в негативном отношении Пруссии к России. Он сообщал своему двору о позиции короля Фридриха II: «Я убежден, что он (король –
Государственный секретарь Конвей, изыскивая доводы в пользу заключения договора, советовал Ширли ссылаться на достижения Великобритании. «Беспримерные успехи последней (Семилетней –
Не забыл госсекретарь упомянуть и о колониальных владениях Великобритании. «Наши колонии, столь многолюдные, богатые и обширные, в последнее время заявили дух такого повиновения к родной стране, и такого искреннего усердия к ее интересам, который ручается нам в их готовности поддержать нас … что даст нам в этой части света могущество … устрашительное для наших соседей. В Ост-Индии наши приобретения во время войны … поражают удивлением даже нас самих и превосходят наши самые далекие ожидания. Доход в 4 млн. ф. стерлингов, собираемый с одной земли и охраняемый военной силой, которой ничто в этой стране не в состоянии противостоять, являет … беспримерное до сих пор соединение силы и богатства. По сравнению с этими цифрами финансы всей Русской империи окажутся не многим значительнее»277.
Особое внимание Конвей обращал на усиление мощи британского флота и армии, достигнутое во многом благодаря деятельности короля Георга III. «Никогда в прежнее время нация не имела стольких средств защищаться от врагов или наступать на них, – писал он. – В настоящую минуту в строю находятся до 20 пехотных полков … Наш сильный флот сохраняется в полном порядке, а увеличение нашей торговли даст нам возможность при первой надобности набрать на него людей в количестве, недоступном для всякого другого королевства»278.
Для Конвея представлялось важным обратить внимание российской стороны на мир и спокойствие, достигнутые в британском обществе, которое поддерживало свое правительство. «Я говорю о единодушной привязанности всех лиц и сословий к настоящему правительству … и их преданности Его королевской особе, – продолжал чиновник. – Различие вероисповедания не влечет за собой никакого дальнейшего различия между гражданами. Партии, возникающие между сильными, ограничиваются их собственной средой и преимущественно проявляются попытками к личному повышению, отнюдь не распространяя вражды или несогласия на народ. И вообще, оказывается, что, несмотря на дерзость писателей и на частное неудовольствие некоторых личностей, вот уже более полвека как Англия не пользовалась таким спокойствием, не нарушаемым никакими опасными раздорами, как … в настоящую минуту»279.
В завершение Конвей переходил к главной цели своего послания. Он советовал Ширли, на что следует особенно обращать внимание российской стороны, аргументируя необходимость заключения союза. «… Очевидно, – писал он, – что … они (Англия и Россия –
Советы Конвея были услышаны. В начале ноября 1766 г. Генри Ширли встретился с Н.И. Паниным. Беседа, естественно, зашла о заключении союза. «Тут, сэр, я воспользовался вашими инструкциями и предоставил нашу страну в надлежащем свете, – сообщал дипломат Конвею. – Заметив, с каким жаром я говорил, Панин улыбнулся, взял меня за руку и сказал: «Я бы мог, если бы захотел, указать вам на такую же картину и с нашей стороны». Затем Панин высказал пожелание завершить столь важное для обоих государств дело, но прибавил, что «осторожность не дозволила ему это исполнить до тех пор, пока условия будут недостаточны для России и принудят его искать других друзей». В заключение беседы Панин дал понять, что не приступит к переговорам до тех пор, пока Великобритания не примет меры для устранения затруднений, препятствовавших заключению союза281.
В завершении своего послания Ширли вину за неуступчивость российской стороны вновь возлагал на прусского короля, который, на его взгляд, делает все, чтобы воспрепятствовать успеху англичан в российском государстве. «Он (Фридрих II –
Однако серьезным препятствием в деле заключения союзного договора становилась не только и не столько позиция Фридриха II, как осложнившиеся в ту пору отношения России с Польшей и Турцией. Для обеспечения безопасности северо-западных границ империи Екатерина II в начале 1760-х годов начала изыскивать способы для оказания российского влияния в Польше. После кончины 13 октября 1763 г. польского короля Августа III на его место императрица сумела провести своего ставленника, бывшего возлюбленного Станислава Августа Понятовского. Хотя британцы не видели для своей страны особого интереса в делах Польши (в 1765 г. в Форин Оффис подсчитали, что Польша потребляет английских товаров немногим больше 15 000 ф.ст. в год – сумма для экономики Британии незначительная)283, тем не менее, стремление к союзу с Россией заставило правительство Великобритании поначалу поддержать кандидатуру Понятовского, но в дальнейшем Георг III отказался от участия в польских делах.
Новый король Польши, как и следовало ожидать, не играл какой-либо самостоятельной роли. Императрица, на взгляд Ширли, смотрела на него «единственно как на орудие». Посол был убежден, что Екатерина будет оказывать ему покровительство до тех пор, «пока он будет ей полезен, но не долее»284. В то же время утверждение Понятовского на престоле, которое дорого обошлось России (на подкуп чиновников в 1763–1766 гг. было истрачено 4,4 млн. руб.), по мнению В.Н. Виноградова, свидетельствовало об отсутствии у Екатерины II стремления к разделу Польши285.
В феврале 1768 г. в Петербург прибыл чрезвычайный посол Великобритании «кавалер древнейшего и благороднейшего ордена св. Андрея», член Тайного совета и генерал-лейтенант английских войск лорд Чарльз Кэткарт. В инструкции, полученной им от главы внешнеполитического ведомства, говорилось следующее: «Так как в 1742 году в Москве был заключен между обеими державами союзный трактат, сроком на 15 лет, ныне уже истекших, и так как с этого времени было преступлено к обсуждению возобновления упомянутого трактата, то Вы воспользуетесь удобным случаем осведомиться, изменились ли чувства, высказанные до сих пор по этому поводу министрами Ее Императорского Величества, и сообщите нам все, что узнаете касательно этого предмета для дальнейших наших инструкций»286. Как видно, очередному британскому послу вновь предписывалось добиться пролонгации союзного оборонительного договора с Россией.
Что представлял собой новый посол? Это был человек с богатой биографией. Девятый лорд Кэткарт Чарльз происходил из семьи родовитой шотландской аристократии. Он родился 21 марта 1721 г. Его отец был видным военачальником. Сын пошел по стопам отца: юношей поступил на военную службу в гвардию и в 22 года уже командовал отделением под предводительством графа Стэра. Участвовал в Войне за Австрийское наследство (1740– 1748 гг.), а вскоре стал адъютантом графа Камберленда, которого сопровождал во Фландрию, Шотландию, Голландию. Стойкий противник династии Стюартов, он принял участие в подавлении их сторонников – якобитов. В битве при Фонтено (1745 г.) получил тяжелое ранение в голову. С тех пор носил шелковую повязку на шее, за что позднее получил прозвище «Заплатка Кэткарт» (Patch Cathcart). Военная карьера Кэткарта не прервалась после ранения. Он вернулся в строй, героически сражался в битве при Каллодене, где вновь был ранен. В 1750 г. получил чин полковника. Спустя 10 лет, дослужившись до чина генерал-лейтенанта, Кэткарт оставил военную службу. Тогда же он занял место в парламенте Великобритании как один из тех знатных пэров, которые представляли в нем Шотландию.
Женился Чарльз Кэткарт в зрелом возрасте, в 32 года. Его избранницей стала дочь капитана лорда Арчибальда Гамильтона – Джейн Гамильтон. Брак оказался удачным. В семье любящих супругов родилось семеро детей: три сына и четыре дочери. Одна из дочерей, Мэри, прославившаяся своей красотой, вышла замуж за первого барона Линдача Томаса Грэхема. Финансовое положение Кэткарта заметно улучшилось после того, как он продал унаследованное от матери поместье в Сандреме. Правительство должным образом оценило как его боевые заслуги, так и деятельность в Тайном совете: в 1763 г. Кэткарт был посвящен в рыцари. В феврале 1768 г. его назначили послом в Санкт-Петербург, где он пробыл около четырех лет, вплоть до 1772 г.287
По прибытии в Россию Чарльз Кэткарт встретил самый радушный прием, как со стороны императрицы, так и ее придворных. Еще до того, как состоялась первая официальная встреча посла с Екатериной II, он получил для себя, своей супруги и сестры, с которыми приехал в Россию, приглашение на церемонию закладки первого камня «великолепной церкви во имя св. Исаакия» (Исаакиевского собора). На церемонию должна была прибыть Екатерина II. Кэткарт полагал, что императрица, «несмотря на то, что это не принято обычаем», желала с ним познакомиться «как можно скорее». В донесении главе внешнеполитического ведомства Британии лорду Веймуту от 12 августа 1768 г. Кэткарт подробно описал церемонию закладки камня. «Под триумфальной аркой возвышалась платформа, откуда Ее Величество могла подойти к аналою, на котором лежал камень с надписью, медалями и монетами. В назначенный час Ее Императорское Величество прибыла, предшествуемая епископами, архимандритами и прочими лицами высшего духовенства вместе с придворными певчими». Отслужили молебен. Посол был представлен сначала великому князю, а затем императрице, которой поцеловал руку. «При этом многочисленном собрании Ее Императорскому Величеству угодно было оказать мне «отличие», – продолжал повествование Кэткарт, – она обращалась ко мне со многими вопросами, а положив камень, медали … в другой камень большей величины, где отчасти окружила их известью, поручила мне прибавить извести той же лопаткой, которую употребляла … Я выполнил это, а вслед за мной еще некоторые государственные сановники последовали моему примеру, после чего императрица помогла опустить камень на предназначенное ему место … Я никогда не видел такого торжественного и великолепного зрелища», – с восторгом заключал дипломат288.
Вечером того же дня Кэткарт имел удовольствие видеть еще одно зрелище «весьма приятного свойства» – смотр кадетского корпуса, «заведения учрежденного императрицей Анной (Иоанновной –
Спустя несколько дней посол был приглашен на смотр батальонов полка под командованием бригадира Каменского. Произошло сражение, продолжавшееся два часа, маневры были «чрезвычайно разнообразны и искусны». «Я никогда не видал столько молодости, равенства в росте, деятельности и проворства, – свидетельствовал Кэткарт. – Люди были отлично одеты и вооружены и соблюдали полнейшую дисциплину. Этим последним обстоятельствам они обязаны лагерной жизни, в которой русская армия проводит каждое лето, а также искусству и заботливости генералов Чернышева и Панина» (брата Н.И. Панина –
Далее дипломат с восторгом повествовал о приеме, оказанном ему придворными. «Не могу описать вам, милорд, – сообщал он лорду Веймоту, – любезности начальствовавших офицеров и графа Панина, который был там и сделал мне честь одолжить … прекрасную английскую лошадь». Примечательно, что с самим графом Паниным Кэткарт успел пообщаться еще накануне в покоях Никиты Ивановича, где они вели «долгий предварительный разговор». О его содержании Кэткарт решил в тот момент не распространяться. «Могу только уверить вас, милорд, – заверял дипломат своего шефа, – что репутация откровенности, искренности и способностей этого министра вовсе не преувеличена, и он по убеждению твердый сторонник британского народа и того тесного союза, которого столь настоятельно требуют интересы обоих дворов»290 .
Особой милостью со стороны императрицы явилось знакомство с супругой посла, что выходило за рамки существующего при дворе этикета. Кэткарт упомянул об этом в донесении от 19 сентября 1768 г. Он сообщил, что его супруга была представлена императрице, которая пригласила ее играть в пикет. Леди Кэткарт «осталась весьма довольна многочисленными знаками внимания, которые Ее Величеству угодно было оказать ей»291. Супругу посла пригласили также на ужин с императрицей и великим князем. Сам дипломат обедал с императрицей в Адмиралтействе и там, «сидя подле нее за столом и будучи особенно отличен ее милостью, убедился в том, что в настоящую минуту британская нация пользуется здесь полнейшим уважением»292.
Летом 1770 г. у четы Кэткарт родилась дочь, названная Екатериной Шарлоттой. Крестными девочки изъявили желание стать графиня Воронцова и граф Панин. «Не могу достаточно передать вам, милорд, милостивое участие, принятое императрицей в состоянии здоровья леди Кэткарт и ребенка, ту доброту, с которой граф Панин и все придворные лица содействовали ей», – с волнением сообщал дипломат новому главе внешнеполитического ведомства графу Рошфору и далее продолжал: «Императрица имеет обычай оставлять матери какой-нибудь предмет на память ребенку о чести, сделанной при его крещении, потому госпожа Воронцова передала леди Кэткарт от имени Ее Императорского Величества великолепный бриллиантовый фермуар, а граф Панин от имени великого князя передал другой фермуар, хотя и меньший по сравнению, однако весьма значительной ценности»293.
Чем же объяснялся столь радушный прием, оказанный Екатериной и ее приближенными британскому послу? Сам Кэткарт полагал, что это было следствием особой симпатии императрицы ко всем его соотечественникам. Об этом он не раз писал в донесениях в Лондон. Так, в послании лорду Веймуту от 19 сентября 1768 г. Кэткарт утверждал: императрица «пользуется всяким случаем, чтобы заявить о своем расположении и уважении», к британскому королю и его нации294. А в депеше графу Рошфору от 9 января 1670 г. он ссылался на высказывание графа Орлова о том, что Екатерина «питает высокое почтение к королю и … английской нации, и что, когда ей случается, что-либо похвалить, ее самое обыкновенное выражение таково: “придумано, сказано или сделано по-английски”»295. В депеше от 12 октября того же года Кэткарт приводил в пример «небольшой случай», который, на его взгляд, доказывал уважение императрицы и ее двора к британским подданным. Екатерина посетила театральное представление, в котором принимали участие английские актеры. В разговоре с руководителем труппы императрица заявила, что «когда она находится с англичанами, то чувствует себя совершенно дома»296. На одном из празднеств дипломат обратил внимание на то, что Екатерина особо выделяет англичан среди прочих гостей. «Англичане всех званий постоянно пользуются большим отличием Ее Величества и ее двора», – заключил он297. Наконец, особое расположение императрицы к выходцам с Британских островов Кэткарт усмотрел в ее согласии отужинать в его доме. «Меня уверили, – докладывал он графу Рошфору, – что это был первый пример, где … Ее Императорское Величество ужинала в иностранном доме»298.
Кэткарт обращал внимание также на расположение к британцам ближайших соратников императрицы, прежде всего Никиты Панина и Григория Орлова. «… Мне остается только еще раз уверить вас, милорд, – писал он Рошфору, – до какой степени императрица, граф Панин и граф Орлов сознают дружбу Его Величества к императрице, благорасположение нации к России и ценность сих обстоятельств для этой империи, что они выражали мне в различных случаях и в чем я имею ежедневные доказательства, также как и в высоком мнении императрицы обо всем, что англичане думают, говорят и делают»299.
Подобные примеры отношения Екатерины II к британцам действительно свидетельствовали о ее особом к ним расположении, что позволяло некоторым ученым причислять российскую императрицу к англофилам300. В свое время мы останавливались на данном вопросе301 и пришли к выводу о том, что доля истины в подобном утверждении была. Екатерина II и, правда, проявляла несомненный интерес, как к британской культуре, так и к ее носителям – выходцам с Британских островов. Однако в случае с послом Кэткартом речь шла о другом. Оказывая ему радушный прием, российская императрица действовала как опытный и искусный дипломат, преследуя цель привлечь Великобританию в ряды союзников в надвигавшейся войне с Турцией.
Что же касается Великобритании, то ее правительство предпочитало заключить союз на прежних условиях, лишь пролонгировав его на более продолжительный срок. Впрочем, британцы пожелали также, чтобы секретная статья о польских делах была обращена в простую гарантию неприкосновенности польских законов. Наконец, непременным их условием стало исключение из условий договора Турции, прежде всего для того, чтобы не пострадала торговля британцев в Леванте. «Эта последняя статья, – утверждал российский исследователь Н.А. Нотович, – была вечным камнем преткновения, и первые тридцать лет правления Екатерины прошли без того, чтобы был заключен какой-нибудь формальный договор, который соединил бы судьбы обеих наций. Тщетно граф Панин в первые дни своего министерства выдвигал один за другим важные аргументы, долженствовавшие привести к соглашению между обеими сторонами, Англия ни за что не хотела отказаться от дружбы с Турцией, а одним из наших естественных требований было уничтожение этой дружбы»302.
Весной 1768 г. ситуация на международной арене для России значительно осложнилась. Практически одновременно началось выступление антирусской конфедерации в Польше, и возникла опасность реставрации абсолютизма в Швеции. Но главное – назревала война с Турцией. Как отмечала историк И.Ю. Родзинская, русское правительство весной 1768 г. поставило своей целью связать Англию субсидиарным договором со Швецией, по которому Англия обязывалась выплачивать Швеции ежегодно 50 тыс. ф. ст. и таким образом устранила бы французское влияние в этой стране. В свою очередь русское правительство отказывалось от своего первоначального требования помощи от Великобритании в войне с Турцией. Однако англичане не пожелали выплатить оговоренную сумму, поскольку были не особенно заинтересованы в польских и шведских делах303.
В это же время начались осложнения с Турцией. Французский король Людовик XV, считавший Екатерину «узурпаторшей», весной 1766 г. направил своему послу инструкцию следующего содержания: «Единственной целью ваших усилий должно быть вовлечение турок в войну». И далее заключал: «Нас не интересует конечный успех, но само ее объявление и ход позволят нам приступить к нарушению зловещих замыслов Екатерины»304.
Великий визирь вспомнил условия Прутского мира 1711 г. (обязательстве Петра I не вмешиваться в польские дела –
Императрица сочла подобные действия турецкой стороны актом агрессии, а свою империю – жертвой этой агрессии. Осенью 1768 г. началась первая в правление Екатерины II русско-турецкая война.
Правительство Великобритании отнеслось к этой войне негативно. На то у него были свои причины. Во-первых, война отвлекала внимание России от решения вопроса о союзном договоре, а во-вторых, грозила втянуть Великобританию в развязавшийся конфликт. Поэтому британцы попытались примирить враждующие стороны, неоднократно предлагая свое посредничество. Однако их инициатива не встретила в России отклика.
Хотя Великобритания стремилась сохранить нейтралитет в войне, поддерживая одновременно дружеские отношения с обоими государствами, из этого ничего не вышло. Поскольку союз с Россией был в ту пору для англичан необходим, а Турция находилась под влиянием их противника – Франции, то симпатии британского правительства все больше склонялись на сторону России. К тому же российский двор тоже испытывал неприязненные чувства к Франции, на что указывал и Кэткарт. «Поведение Франции, – писал он, – внушает этому двору все большее и большее к ней отвращение, и между здешним и тем двором существует разрыв такой же полный и, по-видимому, непоправимый, как тот, которого французский двор желал бы видеть между нами и Россией»307.
Следует отметить, что и предшественник Кэткарта Генрих Ширли также обращал внимание на то, что влияние французского двора и репутация французского народа в России «совершенно утратили свое прежнее значение». В то же время он высказывал опасение, что в случае каких-либо перемен в администрации, положение может измениться, поскольку почти все дворяне России воспитываются французами, которые с раннего детства внушают им «высокое понятие о Франции и некоторого рода презрение ко всем прочим нациям». Теперь же, на взгляд Ширли, «им начинает нравиться все, что принадлежит Англии, и они уже переняли некоторые из наших обычаев, приноравливая свой вкус к нашему». Дипломат выражал надежду на то, что со временем «это приведет большинство нации (политические мнения которого были к нам неблагосклонны) к выгодным понятиям о величии Великобритании, причем они усмотрят, как полезен был бы для них союз с такой державой, и будут действовать сообразно с этим убеждением».308
Весомым аргументом в пользу поддержки российской стороны в начавшейся войне явились экономические интересы Англии. Если в торговле с Россией было задействовано до 700 британских судов, то тех, что вели торговые операции с Турцией, насчитывалось всего 20–27. К тому же, английская Левантская компания терпела убытки из-за торгового соперничества с Францией: с 1768 по 1775 гг. правительство Великобритании было вынуждено субсидировать свою компанию, выплачивая ей по 5 тыс. ф. ст. ежегодно. Таким образом, в Лондоне задумались над тем, как ослабить позиции Франции на Средиземном море. А так как Россия в Средиземном море проводила военно-морские операции с целью уничтожения турецкого флота и любых связей Турции с континентом, то ее усилия оценивались британцами положительно. Великобритания даже начала в ряде случаев оказывать помощь России.
И.Ю. Родзинская приводила примеры оказания британским правительством содействия русским эскадрам, направлявшимся в Средиземное море. Она отмечала, что российские суда получали возможность ремонтироваться, базироваться, пополнять необходимое снаряжение и запасаться продовольствием в английских портах и на базах в Гибралтаре и Маоне (о. Менорка). Во время стоянок судов в английских портах раненые и больные размещались в местных госпиталях. Кредит на снабжение и снаряжение кораблей предоставлялся английской конторой Томсона и Питерса, а затем Бакстера, имевшего филиал в Петербурге. Продовольствие для флота также поступало из Англии. Власти Великобритании разрешили вывоз зерна и хлеба из страны, хотя это было запрещено парламентским актом. Снабжать русский флот боеприпасами англичане отказывались, но не препятствовали это делать через частных лиц в Англии и Шотландии.
Оказывала Великобритания содействие России и в дипломатической сфере, удерживая Францию от вмешательства в русско-турецкую войну. В августе 1770 г. в Средиземное море была послана английская эскадра с инструкцией поддержать русский флот в случае нападения на него французских судов. «Конечно, английское правительство предпринимало свои демарши в отношении Франции не из-за беспокойства о судьбе русского флота, – утверждала И.Ю. Родзинская. – Лорд Норс, в то время глава английского правительства, писал в 1774 г. Георгу III: “Россия не заслужила помощи вашего величества, но несчастье в том, что, пока Великобритания является объектом вражды и ревности Франции и Испании, мы не можем смотреть на их вооружение без своего вооружения … То, что кажется направленным против России, может быть полностью использовано против нас, и поэтому каждое морское вооружение наших соседей нужно сторожить ревнивым оком”». Так соперничество Англии и Франции способствовало победе, одержанной Россией над морскими силами Турции, справедливо заключала историк309.
Если позиция Великобритании на театре военно-морских сражений была ясна, то на дипломатическом поприще, в вопросе о союзном оборонительном договоре все продолжало оставаться по-прежнему неопределенным. Памятуя о главной цели своего назначения в Россию, Кэткарт никак не мог приступить к исполнению порученного задания. Практически все лето и осень 1768 г. он, что называется, лишь «вживался» в роль стороннего наблюдателя российской действительности. Присутствовал на закладке первого камня Исаакиевского собора, участвовал в смотре кадетского корпуса, посещал балы и маскарады, вместе с И.И. Бецким инспектировал учебное заведение для девушек в Смольном. Обо всем увиденном он подробно информировал свое руководство в Лондоне.
Первая запись в депешах Кэткарта, в которой речь шла о союзном договоре, относится к октябрю 1768 г. В ней посол ссылался на «твердо заявленное мнение императрицы» о том, что «Россия решительно склоняется на сторону Англии, а настроение это еще усилится». Однако, на ее взгляд, «невозможно найти момент более благоприятный для переговоров». При этом посол обращал внимание на то, что турецкий вопрос, присутствовавший в прежнем проекте союзного договора, был «оставлен в стороне310 .
После одной из встреч с Н.И. Паниным Кэткарт сообщил в Лондон: русский министр выражал желание императрицы «убедить короля и нацию в искреннем намерении Ее Императорского Величества поддержать Великобританию везде, где того потребуют обстоятельства». Панин пояснял, что если король намерен защищать Корсику (от Франции –
В ответ официальный Лондон отправил Кэткарту секретную депешу, в которой «по повелению короля» предписывал «воспользоваться первым удобным случаем для того, чтобы сообщить графу Панину, что Его Величество в видах пользы России согласен распространить условие о военных кораблях, кои он в силу проекта обяжется выставить … чтобы они могли служить на всяком европейском море вместо того, чтобы ограничиться одним Балтийским». Георг III также выражал желание выступить посредником при заключении между императрицей и Великой Портой мирного договора. Король предлагал послу настаивать на уступке со стороны Турции Азова, области Кубанских татар и «всех приобретений» императрицы, а также сделать мореплавание по Черному морю свободным для России. Для обеспечения гарантий условий мирного соглашения король обещал выставить 12 кораблей и 12 тыс. человек. Он очень надеялся, что взамен императрица также пойдет на уступки и заключит союзный договор с Великобританией, чтобы оба государства могли «рассматривать себя связанными друг с другом взаимным интересом»311.
Между тем у посла зародились сомнения в необходимости ряда положений прежнего договора. В депеше Рошфору от 26 апреля 1769 г. он писал: «… существует полное основание утверждать, что прежний трактат был несправедлив, имея в виду исключительно пользу Англии, ибо Россия без помощи Англии могла … вести войну с самой опасной, если не единственной своей соперницей из всех европейских держав, между тем, как в случае нападения на нас Россия обязана была выплатить нам 100 000 ф. ст. в год; подобное положение не могло случиться с нами и русский проект не пытается устранить от России это затруднение или обременить им нас, но только стремится поставить … обе империи в одинаковое положение»312.
30 июня 1769 г. Кэткарт получил от графа Рошфора разъяснение по поводу проекта союзного договора. «Союз с Россией всегда составлял главную цель Его Величества, – утверждал госсекретарь, – переговоры все время были ведены Россией, и петербургский двор постоянно ручался за включение других держав в случае, если бы условия могли быть соглашены между нашими обоими дворами. Поэтому … нет причины, почему бы не заключить между нами трактат немедленно, включив в него статью касательно приглашения северных держав»313. Как видно, англичане были готовы признать «панинский» план создания Северной системы.
Желая подтолкнуть императрицу к скорейшему заключению союзного договора, Кэткарт в качестве одного из аргументов давления на нее предлагал использовать стремление Екатерины II усилить свой флот, в чем англичане могли оказать действенную помощь. «Ее честолюбие весьма сильно насчет того, чтобы сделаться морской державой, – писал посол графу Рошфору 12 сентября 1769 г., – о чем я вовсе не сожалею, так как я уверен, что она никогда не будет нам соперницей, а чем дальше она подвигается на этом пути, тем больше должна … зависеть от Великобритании»314.
Между тем уже первые сражения с противником принесли победу российской армии. В 1769 г. турки потерпели поражение в Молдавии и Валахии. Русские войска успешно действовали на Северном Кавказе и в Закавказье. Военные успехи России не остались незамеченными британским послом. 8 сентября 1769 г., когда русская армия нанесла туркам новое поражение на Днестре, в результате которого неприятель покинул Хотин и бежал в Яссы, Кэткарт сообщал в Лондон: «В воскресенье, идя во дворец, я увидел 164 штандарта и знамен, трофеи помянутой победы, взятые во время наступления … Поднимаясь по лестнице, я узнал только что полученное известие о том, что в ночь на 7-е русские построили … батарею из 40 двенадцатифунтовых орудий, и с рассветом 8-го открыли … на турецкий лагерь огонь … Удивленные и испуганные столь неожиданным страшным огнем, турки недолго оставались под его действием: они отступили с величайшей поспешностью, оставив много палаток и 30 медных пушек». «Вы легко поймете, милорд, – продолжал посол свой доклад графу Рошфору, – то, какое приятное и вместе сильное впечатление произвело на общество это внезапное известие о столь важном событии, за которое России не пришлось пожертвовать ни одним человеком, и которое в то же время подает надежду на окончание войны … между обеими империями»315 .
Для продолжения войны с Турцией Россия нуждалась в поставке новых морских судов. 16 марта 1770 г. Кэткарт доносил Рошфору: императрица стремится довести «до значительных размеров» свои морские силы. Однако, на его взгляд, это может быть выполнено лишь с помощью и при содействии Англии, а «никак не иначе». В то же время, продолжал Кэткарт, «невозможно, чтобы Россия сделалась соперницей, способной внушить нам зависть ни как торговая, ни как военная морская держава». Дипломат усматривал в сложившейся ситуации определенную выгоду для своей страны, а также возможность оказания давления на императрицу. «Я всегда рассматривал подобные виды России как весьма для нас счастливые, – утверждал он, – ибо до тех пор, пока это будет выполнено, она должна зависеть от нас и держаться за нас. В случае ее успеха, успех этот лишь увеличит нашу силу, а в случае неуспеха – мы утратим лишь то, чего не могли иметь»316.
Летняя кампания 1770 г. принесла русской армии новые победы. 26 июня 1770 г. эскадра под командованием адмирала Г.А. Спиридова в ожесточенном бою в Чесменской бухте уничтожила турецкий флот. Русские войска высадились в Греции и на островах Эгейского моря. 3 августа 1770 г. лорд Кэткарт извещал графа Рошфора об одном из сражений. Турецкая армия, писал он, состояла из 150 тыс. человек, в том числе 36 тыс. янычар, и находилась под начальством великого визиря. Русские захватили 130 пушек большого калибра «в совершенной исправности». При этом сами не потеряли ни одного генерала или офицера высших чинов, но лишь немногих солдат и одного капитана; «бригадир Озеров, ныне пожалованный генерал-майором и кавалером ордена св. Георгия, говорит, что … видел до 5 тыс. турок убитых». За одержанную победу над турецкой армией на Пруте 7 июля 1770 г. императрица вручила генералу П.А. Румянцеву фельдмаршальский жезл, наградила его орденом св. Георгия первой степени и подарила имение с 5 тыс. душ, приносящее, по подсчетам дипломата, до 2 тыс. ф.ст. ежегодного дохода. По свидетельствам очевидцев сражений, отмечал Кэткарт, русские войска сражались с превосходящим по численности противником «блестящим образом», проявляя «храбрость и усердие»317.
Военные действия России на турецком фронте, хотя на время и заслонили обсуждение вопроса о союзном договоре, но не исключили его из повестки дня дипломатов. В августе 1770 г. Кэткарт получил из Лондона новый проект союзного договора с Россией. Согласно условиям этого проекта, по утверждению И.Ю. Родзинской, Великобритания предлагала свое посредничество при заключении мирного договора России и Турции, обязывалась добиваться уступки России со стороны Турции Азова, области Кубанских татар и других приобретений на берегах Черного моря, а также свободу мореплавания по Черному морю. Кроме того, правительство Великобритании соглашалось распространить условие о помощи военным кораблям, кроме Балтийского моря, на все «европейские» моря. В свою очередь, в случае нападения какой-либо страны на английские владения в Америке или Ост-Индии Россия должна была выставить на помощь Британии вместо сухопутных войск, как предполагалось ранее, 14 военных кораблей318.
Как мы могли убедиться, практически все условия договора, за исключением последнего пункта, были уже озвучены английской стороной раньше. Быть может, поэтому данный проект вызвал сомнения у Кэткарта, которыми он поделился с Рошфором. «Приказать своему послу в Константинополе настаивать на уступке Азова, земли Кубанских татар и других завоеваний России, … а также плавания по Черному морю и гарантировать трактат, который бы Россия заключила с Портой при посредничестве Его Величества, условие это … не может войти в состав трактата, – писал посол, – но было бы подтверждено королевским словом, священнее самих трактатов, и для безопасности России оказалось бы существеннее денежного пособия, испрашиваемого ею, так как король с помощью своей морской силы всегда будет иметь возможность придать своей гарантии характер внушительный и полезный». С другой стороны, продолжал Кэткарт, король требует, чтобы ему было предоставлено «испрашивать пособия в виде сухопутного войска или линейных кораблей, и чтобы нападения европейских держав на его владения вне Европы были бы причислены к случаям, требующим помощи союзников, ибо в противном случае Его Величество мог бы подвергнуться нападениям этих держав на колонии и … заслужить обвинения в наступательных действиях, через что им было бы утрачено право на пособие, условленное трактатом». Король надеется, подчеркивал Кэткарт, что «усердие министров императрицы будет равно усердию королевских министров, и что Россия заодно с Великобританией скоро докажет Европе поспешностью, с которой будет выполнено это важное дело, что оба двора неуклонно следуют одинаковой системе»319.
Наблюдая за победами российской армии, посол не забывал о главной цели своей миссии. Он предпринимал неоднократные усилия, чтобы сдвинуть переговоры об оборонительном союзе с мертвой точки. «При настоящих обстоятельствах я продолжаю часто напоминать графу Панину об окончательном ответе, которого Англия так давно ожидает от России, – писал он Рошфору, – но упоминаю об этом, хотя с твердостью, однако без всякой настоятельности, ибо, зная, как мало это принесло бы пользы и как много могло бы повредить … Мнения Ее Величества … зависят от настроения ее мыслей, которые вследствие столь необычайных успехов в войне, где, как она полагает, главная тяжесть была перенесена ею одной, весьма легко склоняются к двум идеям». Суть этих идей, пояснял Кэткарт, это, во-первых, ожидание «твердого и прочного мира ныне же или по окончании следующего похода, но без помощи других держав», и, во-вторых, желание «не вступаться далее», чем императрица признает нужным в войне, которая, на ее взгляд, по всей вероятности, вспыхнет в весьма скором времени между другими державами из-за интересов, «не касающихся до нее непосредственным образом». Посол полагал, что каждая из указанных позиций препятствует заключению союза с Великобританией. «Первое из этих мнений отвергает необходимость союза, второе отвергает его своевременность»320.
Сомнения Кэткарта о возможности заключения союзного договора на условиях, предложенных Великобританией, очень скоро подтвердились. Как считала И.Ю. Родзинская, после длительных переговоров, продолжавшихся в Петербурге с осени 1770 до весны 1771 г., английский проект был отклонен321. На взгляд А.Б. Соколова, последнее прямое предложение заключить союз последовало в Петербург от государственного секретаря Рошфора в 1770 г. Историк приводил высказывание британского ученого М. Робертса об изменении ситуации, сложившейся к тому времени в отношениях двух стран. «С точки зрения Екатерины II, теперь имелись гораздо более срочные и важные задачи, чем союз с Англией: мир с Турцией и его условия; подготовка к разделу Польши. Поэтому стало гораздо важнее, как поведут себя Австрия и Пруссия, а союз с Англией может подождать. Ждать пришлось почти четверть века»322. Впрочем, донесения Кэткарта в Лондон в 1771 г. свидетельствовали о том, что вопрос о союзном договоре не был окончательно забыт и время от времени о нем вспоминали обе стороны.
Попытки Великобритании выступить в роли посредницы при заключении мира с Турцией Екатерина II также восприняла негативно. Участие в переговорах позволило бы англичанам контролировать притязания России. Великобритания же усматривала опасность конкуренции для своей торговли со стороны России после ее выхода в Средиземное море. Поэтому любые попытки России получить выход из Черного моря и развивать свое мореплавание в Средиземном море, вызывали возражения британской стороны323. Рошфор писал Кэткарту 30 ноября 1770 г.: «… Не могу … не высказать вам, что мысль, которой держатся в Санкт-Петербурге относительно открытия торговли на Черном море для всех народов, по-видимому, подаст повод к сильным возражениям. Как хорошо известно, … турки с давнего времени не допускали ни одного из европейских народов к участию в этой торговле и все торговые государства Европы соглашались на это исключительное право. Победы, одержанные Россией, конечно, не дают туркам повода ожидать подобной выгоды и рассчитывать на нее в будущем. Цель России при этом проекте, – продолжал Рошфор, – состоит в том, чтобы проложить себе кратчайший путь в Средиземное море, что в случае согласия Порты, являющегося, впрочем, весьма сомнительным, неизбежно возбудило бы зависть тех народов, в чьих руках до тех пор находилась торговля на том море, и по сей вероятности, могло бы внушить на будущее время опасения за их владения, расположенные в этой местности; с другой стороны, … плавание по Черному морю вместе с турками и при исключении всех прочих народов должно послужить для России значительным и прочным увеличением силы и богатства. Улучшение ее владений в этой местности … должно … составить для нее вторую весьма важную цель. Словом, здесь открывается широкое поле для усиления славы и могущества России без всякого посягательства на права других держав, которое, конечно, возбудило бы их беспокойство, чтобы не сказать более»324.
Однако у императрицы имелись собственные планы относительно переговоров о мире с Турцией. В одной из бесед Кэткарта с Паниным, состоявшейся в феврале 1771 г., российский министр сообщил, что императрица «не имеет в виду никаких приобретений, что вознаграждение и обеспечение на будущее время составит цели, которые она будет преследовать при заключении мира; но она еще не вступала и не вступит в предварительные переговоры до тех пор, пока ее честь не будет удовлетворена освобождением Обрезкова … и что по совершении этой меры она согласна и готова выслать уполномоченных для переговоров с уполномоченным Порты с искренним намерением и желанием заключить мир … Двор этот с самого начала относился недоверчиво ко всем посредникам и был весьма сдержан со всеми державами, посредничество которых принимал», заключал дипломат325.
Екатерина II не раз высказывалась против посредничества британцев. Она со всей категоричностью инструктировала Панина: «Берегитесь, чтобы эти вертуны-англичане не вздумали бы навязать вам при первом случае мнимый мир, который вы должны будете отвергнуть. Лучше всего будет просить их не вмешиваться таким горячим образом. Друзья и недруги нам уже завидуют из-за выгод, которые мы можем иметь, и приобретение одной только пяди земли на Черном море совершенно достаточно для возбуждения зависти англичан, которые преследуют в эту минуту мелочные интересы и которые всегда останутся лавочниками»326.
Столь же негативно воспринимала посредничество Великобритании и Турция. Как утверждала И.Ю. Родзинская, турецкое правительство «относилось к Англии с подозрением, обвиняя ее в пособничестве России». И далее историк приводила высказывание министра иностранных дел Турции английскому послу Маррею в начале 1770 года: «Весьма странно, что Англия предлагает свое посредничество Порте, в то время как ее корабли входят в состав русского флота. Имеются все основания опасаться, что ее сочувственная заботливость не более как маска, скрывающая враждебные планы. Пусть Англия без уверток сообщит Порте причину своей благосклонности к России»327.
В начале 1771 г. российская дипломатия начала подготовку к заключению мира с Турцией. Один из документов «под величайшим секретом» был показан Кэткарту неким «приятелем». В депеше от 18 февраля посол извещал Лондон о «черновом условии» пожеланий императрицы. «Имею честь сообщить их вам, милорд, под величайшим секретом, – писал Кэткарт графу Галифаксу, сменившему на посту Рошфора, – они состоят из трех вопросов, а именно: обеспечение против нарушения мира со стороны Турции, вознаграждение и торговые сношения. … Императрица заявляет свои права на Азов и на оказание покровительства народам, живущим между Кавказскими горами и Дагестаном, оставляя прочие страны нейтральными. Она обещает некоторые выгоды для грузинцев и для христиан, подданных Турции … Она предъявляет старинное право на владычество над татарами, уже освободившимися, и над татарами крымскими; но, отказываясь от этого права, настаивает на их независимости под управлением их собственного хана и также настаивает на независимости обоих покоренных княжеств. Относительно второго пункта она желает сумму в виде … вознаграждения … 25 млн. рублей, издержанных в эту войну. Ввиду достижения третьей цели … настаивает на свободной торговле на Черном море и требует для своих кораблей одного из островов в Архипелаге»328.
Последнее требование Екатерины вызвало недовольство ряда европейских государств, в том числе Великобритании. В послании Кэткарту от 5 апреля 1771 г. граф Галифакс заявлял: «Не подлежит сомнению, что даже наиболее дружественные к России европейские державы будут сопротивляться мысли о ее владении одним из островов Архипелага». Он советовал послу донести эту информацию графу Панину «под видом собственного мнения»329. В неофициальной беседе с Паниным посол вновь упомянул, что Англия смотрит на союз с Россией «как на первый и краеугольный камень этого здания, долженствующий своим заключением лечь в основание дальнейшего успеха дела». В ответ российский министр заметил, «что это случится скоро», если англичане того желают так же искренне, как Россия330.
Тем временем британцы не оставляли надежды выступить посредниками при заключении мира России с Турцией. Они были очень обеспокоены тем, что на эту роль могут пригласить Францию или Австрию. Кэткарт извещал Галифакса, что из беседы с Паниным ему удалось выяснить следующее: если Франция пожелает выступить в качестве посредницы при заключении мира, Великобритания этой миссии будет лишена331. Еще большее опасение у англичан вызывала позиция Австрии. В мае 1771 г. стало известно об освобождении из турецкого плена семьи русского министра Обрезкова. Большое участие в этой операции принял австрийский двор. «Обстоятельство это доказывает искренность венского двора и желание турок заключить мир на таких условиях, которые, как им известно от других дворов, императрица согласна им гарантировать, – извещал Кэткарт Галифакса, – ибо честь ее, оскорбленная заключением ее министра, ныне удовлетворена его освобождением»332. Лондон взволновало также известие о том, что граф Алексей Орлов побывал в Вене, где ему оказали «весьма милостивый прием». Некто передал Кэткарту, что «в кармане у него (Алексея Орлова –
Весной 1771 г. Кэткарт еще раз пытался повидаться с Паниным, чтобы вернуться к обсуждению союзного договора. Однако эти попытки не увенчались успехом, как полагал дипломат, в силу чрезвычайной занятости министра. Посол сетовал по поводу того, что граф Панин видит Ее Величество лишь раз в неделю в продолжение нескольких часов. «Остальные же дни или вернее вечера он проводит в работе над самыми спешными делами. По утрам он никого не принимает, а после полудня … по большей части ездит верхом с великим князем, вследствие чего его чрезвычайно трудно видеть, а между тем за исключением его нет ни одного лица, к которому можно бы было обратиться. При таковых обстоятельствах я убежден, милорд, – писал Кэткарт графу Галифаксу, – что Вы поймете до какой степени трудно подвигать дела»334.
Посол еще надеялся обратить внимание российской дипломатии на союзный договор, но его усилия были тщетны. В депеше Галифаксу от 17 июня 1771 г. Кэткарт упоминал о различных отсрочках, неудачных переговорах «касательно союза». Однако вину за неудачи на главу внешнеполитического ведомства он не возлагал. «В душе я убежден, – писал Кэткарт, – что он (Панин –
В тот же день посол отправил в Лондон конфиденциальную записку, в которой еще раз обратил внимание на то, что императрица «имеет высокое мнение об англичанах и весьма благодарна за полученную от них помощь». Он подчеркнул, что Алексей Орлов и все его семейство «суть истинные друзья нашей страны и союза с нами». На его взгляд, граф Панин «несомненно желает союза» и даже подавал проект, «который не оказался соответствующим мыслям императрицы». Учитывая настроения Екатерины, посол пришел к выводу о том, что не видит необходимости далее оставаться в России, поскольку при настоящем положении дел «намерение заключить союз недостоверно»336.
Вероятно, не только сам посол, но и его лондонское начальство уже потеряло всякую надежду на возможность заключения оборонительного союза с Россией. 29 ноября 1771 г. Кэтарту сообщили из Лондона: «В случае, если бы союз предвиделся в близком будущем, Его Величество вознаградило бы Ваше усердие в переговорах, предоставив Вашему превосходительству честь заключить этот союз; но многократные отсрочки … отнимают всякую надежду на скорое его заключение; в настоящую минуту нельзя ожидать дальнейшего успеха до тех пор, пока внимание петербургского двора занято столь интересными предметами, как война с Турцией, волнения в Польше, бедствия московских жителей, опасность и страх остальной части народонаселения … Его Величеству было бы весьма грустно думать, что цель возложенного на вас поручения утрачена, но он должен видеть, что дело это прервано, и что … нет необходимости в продолжении Вашего посольства»337 .
Почему же британским и российским дипломатам так и не удалось добиться заключения союзного договора, несмотря на продолжавшиеся почти десятилетие интенсивные переговоры? Историки основную причину усматривали в нежелании Великобритании принимать участие в войне против Турции в качестве союзницы России, а также отказе англичан предоставить субсидию Швеции, чтобы удержать последнюю от развязывания военных действий против России338. И.Ю. Родзинская главной причиной неудачи считала отсутствие единства внешнеполитических целей России и Великобритании. В то время как Лондон желал видеть в Северном союзе блок, направленный непосредственно против Франции, российское правительство нуждалось лишь в нейтралитете этого государства. «Соглашение могло быть достигнуто только при исключительных обстоятельствах, таких как военный конфликт России с Францией. Во всех других случаях ни одна сторона не желала идти на уступки», – справедливо заключала историк339. По сути дела, неуступчивость в поисках компромиссных решений как британской, так и российской стороны, привела к провалу заключения союзного договора.
В 1772 г. дипломатическая миссия Кэткарта в России завершилась. Он возвратился на родину и больше не занимался дипломатической деятельностью. В 1773 г. его избрали ректором университета в Глазго. Однако на этой должности поработать ему пришлось недолго. 14 августа 1776 г. дипломат и храбрый офицер Чарльз Кэткарт скончался в возрасте 55 лет.
На взгляд Н.А. Нотовича, лорд Кэткарт был одним из лучших английских послов в России340. Трудно сказать, чем руководствовался российский ученый, когда давал подобную оценку. Ведь, по сути дела, Кэткарт, как и его предшественники, более опытные дипломаты граф Бэкингэмшир и Макартни, не сумел добиться главной своей цели – заключения с Россией союзного оборонительного договора. Но, как бы то ни было, определенную положительную роль в налаживании отношений с российской дипломатией в сложный для нее период войны с Турцией посол действительно сыграл.
Глава шестая
Провал дипломатической миссии Роберта Ганнинга
Посол лорд Кэткарт был отозван на родину в 1772 г. вследствие неудачи его переговоров о союзном оборонительном договоре. «Английское министерство имело право подозревать Кэткарта в неискусном ведении дела, – утверждал С.М. Соловьев, – потому что этот посланник в другом случае обнаружил недостаток проницательности или неумение добывать нужные сведения». Речь шла о том, что он не поверил информации о разделе Польши341. На смену Кэткарту в Россию был направлен чрезвычайный и полномочный посол Великобритании сэр Роберт Ганнинг.
Роберт Ганнинг (1731–1816) происходил из древнего ирландского рода, ведущего свое происхождение от Питера Ганнинга, епископа из Йеля (Ely), поселившегося в Ирландии во время правления Якова I Стюарта, в начале XVII века. Роберт был старшим сыном в семье Роберта Ганнинга и Екатерины, дочери Джона Эдвардса. О юных годах Роберта-младшего мало что известно. В историю Великобритании он вошел как профессиональный дипломат. Его первые шаги на дипломатическом поприще состоялись в Дании, куда он прибыл в апреле 1766 г. Ганнинг был назначен помощником чрезвычайного и полномочного посла Уолтера Титлея. На этой должности он показал себя должным образом, и правительство оценило его заслуги: после кончины Титлея в феврале 1768 г. Ганнинг занял пост своего предшественника. Спустя три года он был переведен в том же ранге в Пруссию, ко двору Фридриха II. 13 декабря 1772 г. Ганнинга направили в Россию, где он занимал должность чрезвычайного и полномочного посла вплоть до 1776 г.
Роберт Ганнинг был женат дважды. Первый брак он заключил в марте 1752 г. с Елизаветой, дочерью Джона Гаррисона из Грэнхема. В ту пору ему не исполнилось 21 года. Детей в этом браке не было. Зато от второго брака с Анной, дочерью Роберта Сэттона из Ноттингемшира, заключенного в 1757 г., родилось трое детей: сын Георг Вильям, унаследовавший от отца титул баронета, и две дочери, Шарлотта Маргарет и Барбара Эвелин Изабелла.
Отправляясь в Россию, Роберт Ганнинг 27 мая 1772 г. получил инструкции короля относительно целей своей миссии. Первая из них касалась переговоров о возобновлении союзного оборонительного договора. «Хотя в настоящую минуту они (переговоры –
Вторая цель миссии Ганнинга касалась предложения о возможном посредничестве британцев в переговорах о мире между Россией и Турцией после войны, продолжавшейся с 1768 г. Если переговоры с Турцией «окажутся бесплодными и если … императрица пожелает нашего посредничества, – наставляло руководство своего посла, – Вы выскажете нашу постоянную готовность предлагать наши услуги, с тем только условием, чтобы мы являлись главной стороной в посредничестве». Примечательно, что правительство Великобритании пыталось «изгладить в уме императрицы и ее министров всякое подозрение» относительно того, будто бы британцы питают зависть к морским и сухопутным приобретениям, которые могут быть достигнуты императрицей на Черном море, «ввиду доставления свободного прохода русских кораблей из этого моря в Средиземное»343.
Помимо инструкций от короля Ганнинг получил задание еще и от своего непосредственного шефа – главы внешнеполитического ведомства графа Саффолка. Тот напоминал послу об их совместной конфиденциальной беседе незадолго до его отъезда по поводу полученного известия из России о намерениях свергнуть русскую императрицу с престола. Это мнение, утверждал Саффолк, основано на недовольстве народа, которое, как полагают, «достигло крайних размеров», но к осуществлению этого плана приступят не ранее, чем ее сын достигнет совершеннолетия. «Считаю излишним повторять Вам, – продолжал министр, – что вопрос этот требует с Вашей стороны самого серьезного внимания; я бы особенно желал, чтобы вы узнали действительно ли таково настроение народа, каким его изображают, и не встретятся ли в кругу ваших наблюдений какие-либо косвенные обстоятельства, подтверждающие это известие»344.
По-видимому, обеспокоенность англичан по поводу недовольства в российском обществе не была беспочвенной, если Ганнинг уже в первых своих донесениях в Лондон сообщал о нескольких заговорах, один из которых пытались, хотя и безуспешно, привести в исполнение незадолго до его приезда в страну. Между тем были приняты все меры предосторожности для ограждения императрицы «на случай внезапного покушения», и во время ее пребывания в Петергофе (место, где она всего более доступна опасности) «в садах и во всех окрестностях нет ни одного уголка, где бы ни стоял караул».
Ганнинг попытался выяснить причины недовольства императрицей, как при дворе, так и в обществе в целом. Он полагал, что среди приближенных Екатерины были лица, заинтересованные в том, чтобы трон занял ее сын, великий князь. Посол отмечал, что Павел Петрович «с ранних лет возбуждал ее зависть», и только поручив его воспитание графу Н.И. Панину, императрица успокоилась. Между тем, доверие Екатерины к своему министру происходило отнюдь не от особого уважения или привязанности к нему. Ганнинг напоминал, что именно Панин выступил против ее брака с графом Григорием Орловым в 1763 г. Министр заявил, что если императрица не откажется от своего намерения, он возведет на престол ее сына, а это было весьма чувствительным как для нее самой, так и для семейства Орловых345. Однако Екатерина не сомневалась, что у Панина «не достанет способности, решительности и деятельности для того, чтобы попытаться возложить … корону на голову молодого принца, если бы даже последний осмелился ее надеть», а потому она доверяла ему воспитание великого князя. Между тем, посол полагал, что может случиться так, что «другие, более решительные и предприимчивые охотно возьмутся за дело, которое … не представляет особых трудностей». Ганнинг считал, что переворот в России (или, как он утверждал, новая «революция») в пользу великого князя будет невыгоден для Британии, поскольку Павел Петрович более расположен к Франции, нравы и обычаи которой «ему особенно нравятся» 346. Да, и Франция употребит все средства, чтобы склонить его на свою сторону, и не исключено, что ее усилия увенчаются успехом.
Что же касается существующего недовольства императрицей в обществе, то посол объяснял его тем, что Екатерина «нисколько не любит своего народа и не приобрела его любви». Более всего она озабочена достижением безграничной славы, которую ставит «гораздо выше истинного блага страны, ею управляемой»347.
Как видно, посол прибыл в Россию не в самое лучшее время. Впрочем, это никак не отразилось на том приеме, который он встретил у императрицы и ее ближайшего окружения. Ганнинг отмечал, что Екатерина приняла его «с большим отличием» и обращалась за обедом «почти исключительно» к нему. Поначалу посол полагал, что императрица «так милостива ко всем», но позднее убедился, что она отличала его «особым вниманием» всякий раз, как он являлся ко двору. Ганнинг отметил, что на одном из обедов, куда были приглашены все иностранные министры, честь находиться за столом императорского величества была оказана именно ему348.
Иным оказался прием посла у Н.И. Панина. «Свидание мое с графом Паниным состоялось в прошлый четверг, – извещал Ганнинг Саффолка 19 июня 1772 г. – Хотя я был приготовлен к сдержанности и холодности этого министра, однако сознаюсь, что меня удивило, до какой степени сдержанно и холодно он выслушал порученное мне сообщение». Правда, спустя неделю настроение первого министра изменилось, и он пригласил посла «отобедать с ним в кругу его семейства». В этот раз Ганнинг нашел Панина «гораздо дружественнее», чем при первой встрече349.
Продолжение переговоров об оборонительном союзе
Расценив расположение к себе со стороны императрицы как хороший знак для начала переговоров, Ганнинг приступил к выполнению порученного королем главного задания – заключению союзного оборонительного договора. Посол полагал, что влияние короля Пруссии на Екатерину еще ощутимо, а это значительно затрудняет дело, но все поправимо, и помехи могут быть устранены, тем более, если учесть, что граф Григорий Орлов «сердечно расположен к этому союзу» и искренне желает помочь его выполнению350. Обнадежило посла и заявление Панина о том, что он готов в самое ближайшее время заняться составлением такого проекта союза, который «соединял бы в себе все действительные взаимные интересы обоих дворов». Панин обещал: в начале зимы он «окончательно обработает этот проект», условия которого можно будет совместно обсудить 351.
Однако Ганнинг рано радовался. Буквально на другой день после встречи с Паниным он направил «весьма секретное и конфиденциальное» послание графу Саффолку, в котором сетовал на то, что, судя по разговорам с российским министром, тот «не питает и никогда не питал к Англии той дружбы, о которой нам передавали». В то же время посол был убежден: нерасположение Панина к союзу происходило не от желания союза с Францией, поскольку его политические пристрастия и личные чувства восстанавливают его против этого двора. Сложности проистекали от другой страны – Пруссии, препятствовавшей союзу России с Англией. Поскольку Панин, по мнению посла, отличался «сильнейшим тщеславием, требующим постоянной пищи», то прусский король, подметив этот недостаток, «старался льстить ему таким хитрым и приятным образом» и склонил его на свою сторону.
В чем же заключалась тактика Фридриха II? «Подарки, хотя и незначительной ценности, но частые и всегда сопровождаемые собственноручными письмами, наполненными самыми лестными выражениями, достигли действия, на которое рассчитывало лицо, дарившее и заставили его смотреть на все лишь в том свете, в каком того желает его прусское величество», – констатировал Ганнинг. До тех пор, пока граф Панин полагает, что английский двор недружелюбен к прусскому монарху, «которого он чуть не обожает», он будет неохотно относиться к теснейшему союзу с Великобританией, «хотя бы и находил такой союз соответствующим началам здравой политики». Посол обращал внимание на то, что прусский король «те же самые хитрости» употребил для приобретения благорасположения императрицы. И хотя нет сомнений в том, что Екатерина «намеревается и даже усиленно желает заключить союз с нами, – продолжал Ганнинг, – до тех пор, пока его прусское величество противится связи между нами, он всегда найдет средство помешать его заключению»352.
Судя по всему, переговоры о союзном договоре в очередной раз зашли в тупик. Спустя полгода, в мае 1773 г. граф Саффолк был вынужден констатировать: «… обстоятельства еще не созрели для союза». И далее он инструктировал посла: «Вы хорошо сделаете, избегая толков и разговоров по этому предмету; хотя, когда вопрос этот будет поднят лицами авторитетными, вы будете постоянно выражать благорасположение вашего двора; если же вам будут высказаны предложения, стоящие быть переданными, вы примете их и сообщите … мне»353.
Аналогичного мнения о невозможности заключении союза придерживалась и императрица. В записи одной из бесед с ней Ганнинг отметил: хотя Екатерина II «предана нам сердцем и душой», «союз наш, по-видимому, еще весьма далек».354
Что же послужило препятствием для заключения оборонительного союза двух государств на этот раз? Выяснилось, что главной помехой стал вопрос о выделении субсидии Великобританией Дании, с целью оградить ее от нападения со стороны Франции. Это предложение Панин внес на рассмотрение в марте 1773 г. Однако Ганнинг его категорически отверг, заявив, что не может донести своему двору о нем, ибо английское правительство «объявило раз и навсегда, что никакому государству платить субсидий не будет». Тем не менее, исключительно «из уважения к Панину» посол согласился передать его слова своему министру. Ответ из Лондона пришел в самой резкой форме: предложение России противоречит английскому плану, и потому не может быть принято. «Принять его – это значило бы уступить главную роль тем, которые при заключении союза между Россией и Англией должны были бы по необходимости за ними последовать»355.
Отказ англичан заключить субсидиарный договор с Данией задел Екатерину. Она высказала пожелание переговорить по этому поводу с британским послом. Разговор между ними в деталях воспроизвел историк С.М. Соловьев. «Посмотрим, нельзя ли нам окончить наши скучные переговоры о союзе», – сказала императрица Ганнингу. Тот ответил, что дело трудное. «Как же сделать? – продолжала Екатерина. – Дания нуждается в помощи, ваш интерес не менее моего требует оказать ей эту помощь: никакая система для Севера не может быть составлена без нее, она представляет нам случай оказать наш союз». Ганнинг отвечал, что английское министерство непреклонно в своем решении не допускать никакого обязательства в пользу Дании как условия союза с Россией, и что этот союз рассматривается как основание великой системы и надобно прежде всего положить это основание, а потом уже возводить на нем дальнейшие постройки. «Не вижу, – возразила Екатерина, – почему мы не можем сделать этих двух дел вместе или посредством секретной и отдельной статьи, или в двух разных договорах». Посланник отвечал, что прежде что-то подобное предлагалось относительно шведской субсидии и было отвергнуто в Англии. «В таком случае, зачем же договор? – сказала Екатерина. – Вы вследствие сложности своих интересов, торговых и политических, бесконечно более меня подвержены спорам и разрывам с разными державами; у меня только один враг – турки, а вы отказываетесь включить их в случае союза». – «По моему мнению, – отвечал Ганнинг, – Россия имеет столько же врагов, как Великобритания, и хотя наши враги сильны, однако по нашему положению при нападении их мы не очень боимся стать в тягость нашим союзникам». На это Екатерина сказала: «Что же хорошего может выйти из договора такого общего свойства, какая польза будет мне от него?». И далее завершила разговор словами: «Я нахожу, что дела представляются в Лондоне иначе, чем здесь; ни Россия, ни Англия не может, однако, оставаться долго в подобном положении». Между тем, как подчеркивал С.М. Соловьев, в Англии решили, что лучше остаться в этом положении, и отвечали, что субсидия Дании не может служить основанием союзного договора с Россией. Кроме того, Ганнингу поручили заявить, что в договор не может быть внесена гарантия «захваченного в Польше» (имелись в виду территории, отошедшие к Российской империи по результатам первого раздела Польши в 1772 г. –
Шведский и польский вопросы
Еще одним препятствием для заключения союзного договора стал шведский вопрос. В конце 1760-х – начале 1770-х гг. российская и британская дипломатия сотрудничали в Швеции довольно активно, поскольку их цели – поддержать в риксдаге партию, боровшуюся за ограничение королевской власти и выступавшую протии союза с Францией – совпадали. За период с 1764 по 1771 гг. Англия выплатила на «шведские дела» 100 тыс. фунтов стерлингов, что составляло более ¾ средств, которые выделяла Россия.357 Участие Англии в шведских делах находилось в прямой зависимости от хода переговоров с Россией о союзном договоре. И вплоть до государственного переворота в Швеции в августе 1772 г., по утверждению И. Ю. Родзинской, общность целей России и Англии в Швеции не ставилась в Лондоне под сомнение358. В инструкциях Ганнингу сообщалось о намерении Георга III оказать императрице помощь в шведских делах359. Но уже осенью 1772 г. лондонский кабинет отказался принимать участие в планах России, направленных на реставрацию конституционной системы правления в Швеции.
Что же повлияло на изменение позиции английской дипломатии в решении шведского вопроса? В депеше Саффолку от 14 сентября 1772 г. Ганнинг сообщал о своем разговоре с Паниным: «Я сейчас вернулся от графа Панина, – писал посол, – он … в доказательство полного доверия ко мне и к моему двору сообщил мне с условием величайшей тайны намерения своего двора относительно Швеции». План России состоял в том, чтобы к наступлению весны поставить под ружье в Финляндии сильную армию, «которая придала бы вес речам». К тому времени предполагалось вооружить 20 линейных кораблей. Дания должна будет двинуть к шведской границе корпус из 15 тыс. норвежцев, а также приготовить в Зеландии пятитысячное войско. Король Пруссии овладеет шведской Померанией. К сказанному Панин прибавил, что, если король Великобритании поддержит Данию деньгами или выставит свой флот, который обеспечит безопасность этого королевства, это будет «весьма приятно для императрицы». Кроме того, Панин предложил по окончании указанных приготовлений всем четырем дворам соединиться в декларации королю шведскому, «излагающей их желание видеть восстановление конституции в той форме, которая принадлежала ей в 1720 г.»360.
В ответном послании граф Саффолк писал: «Со стороны Панина совершенно безрассудно ожидать участия короля в предполагаемой декларации или вмешательстве его в какой бы то ни было форме в дела Швеции». И далее он наставлял Ганнинга: «Разговаривая с Паниным, выскажете все доводы, которые, по вашему мнению, могут убедить его отказаться от своих намерений относительно Швеции». Это – «истощенное состояние» России, отдых, необходимый после столь продолжительной войны с Турцией, нежелательное вовлечение государства в новые затруднения, «более опасные, чем те, из которых оно ныне освобождается», и «несчастное, достойное жалости положение Швеции, все еще страдающей от внутренних раздоров и не могущей внушать опасения своим соседям». В случае же, если Панин «останется непреклонен», Саффолк советовал объявить ему намерение короля не участвовать в декларации стокгольмскому двору и ни в чем не содействовать России. «Вы исполните это, когда обстоятельства того потребуют, – советовал министр послу, – в умеренных, однако, решительных выражениях, рассчитанных по мере возможности для того, чтобы не нанести оскорбления и не вызвать враждебных чувств в русской императрице, о чем Его Величество узнал бы с прискорбием»361 .
Спустя два месяца тон британской дипломатии сделался более резким. 24 января 1773 г. Роберт Ганиннг докладывал в Лондон: «Мы решительно объявили ему (Панину –
Еще одним серьезным камнем преткновения в дипломатическом диалоге Англии и России стал польский вопрос. «При вступлении на престол у Екатерины и мысли не было о разделе Польши, – отмечал В.Н. Виноградов. – Екатерина в идеале хотела бы превратить формально независимую Речь Посполитую в «буфер», чтобы обеспечить спокойствие на западных рубежах империи и обрести свободу действий на юге. Она рассчитывала добиться цели с помощью Станислава Августа Понятовского. В сущности, ее требования ничего разрушительного для Речи Посполитой не представляли: веротерпимость, прекращение захвата православных храмов … допущение диссидентской (в том числе лютеранской) шляхты к судейским и государственным должностям и, в очень ограниченном числе, – в сейм». Однако польский сейм отверг все эти требования. Смириться с отказом Екатерина II не пожелала. Последовал ввод войск в Польшу, гражданская война, в ходе которой Барская конфедерация (1768– 1772 гг.) в переговорах с турками потребовала возвращения Смоленска, Стародуба и Чернигова. В результате, в 1772 г. последовал первый раздел Речи Посполитой, который привел к утрате земель, населенных в большинстве своем диссидентами православными и лютеранами364. К России отошли часть Белоруссии, верхнее Приднепровье и польская часть Лифляндии. В своем донесении в Лондон Роберт Ганнинг перечислял провинции Польши, отошедшие к Российской империи: Могилевская, Витебская, Полоцкая, а также Литва и большая часть Минска и Вильно365 .
Нельзя сказать, чтобы Екатерина легко согласилась на раздел Польши. Ближайшее ее окружение, и в первую очередь граф Панин, не одобряли подобные действия. Граф Саффолк извещал Ганнинга 30 июня 1772 г. о том, что получил из разных источников «весьма подробные сведения» о разногласиях, возникших в Совете. «Мне передавали, – сообщал министр, – что проект раздела (Польши) не нравится многим членам Совета, но что один только граф Панин открыто восстал против него письменным заявлением», что возбудило сильное недовольство императрицы366. Однако посол разубеждал своего шефа, утверждая, что «вполне убедился» в том, что двор императрицы, «несмотря на торжественные уверения в противном, намеревается получить себе долю при раздроблении Польши наравне с дворами австрийским и прусским»367.
Известие о проведенном Россией, Пруссией и Австрией разделе Польши Лондон встретил с явным неодобрением, хотя, получив 30 сентября 1772 г. декларации трех держав о разделе, никаких официальных возражений по этому поводу не высказал. Реакция же дипломатов была более резкой. Так, в письме к Ганнингу от 10 ноября 1772 г. граф Саффолк заявлял: «… да будет мне позволено поставить на вид существенный вред, причиненный нашей стране немедленными последствиями разделения Польши, которое, как ни несправедливо оно, должно быть названо делом русской императрицы, ибо без ее позволения и содействия оно никогда бы не состоялось». И далее министр обращал внимание на тот факт, что в результате раздела Польши торговля с Данцигом, «составляющая одну из главных и самых выгодных отраслей Великобританской торговли, почти совершенно разорена и утрачена». В то же время вину за раздел Польши он возлагал не только на Россию, утверждая, что не следует приписывать «этой тягостной потери» исключительно действиям России368. Рассуждая с Паниным о разделе Польши, посол сетовал, что Англия ничего от этого не приобрела. На это министр «под большим секретом» заявил, что «об интересе англичан в этом деле уже заботятся»369. Что собирался предпринять российский министр, чтобы «успокоить» правительство Великобритании подобным заявлением, трудно сказать.
Между тем, в британском обществе раздел Польши был воспринят неоднозначно, но в целом, по утверждению А.Б. Соколова, «не поколебал прорусской направленности политики правительства лорда Норта»370. Нельзя сказать, чтобы официальный Лондон поддержал действия трех держав по разделу Польши. Георг III даже полагал возможным для «освобождения Польши от тирании» объединиться с Францией. Версаль, в свою очередь, искал возможности для подобного объединения, начиная с весны 1772 г., но безрезультатно. И.Ю. Родзинская комментировала позицию Великобритании по данной ситуации следующим образом: «… Соглашение с Францией было в Англии чрезвычайно непопулярно, да и интерес к польским делам в то время в Лондоне был очень невелик. В то же время, выступая против раздела Польши, Англия непоправимо испортила бы отношения с Россией, в дружбе с которой была заинтересована как по экономическим, так и по политическим соображениям»371.
Поделиться книгой: