Помоги проекту - поделись книгой:
– Хорошо вам повеселиться, – пожелала я бодрым голосом. Я же хорошая девочка? Долго обдавать Дэша холодом я не способна. Однако его уход ранил. Мне словно подарили прекрасный подарок, который тут же отобрали.
– О, не сомневайся, мы здорово повеселимся! – пообещал Бумер. Ему не терпелось уйти, и он пятился к двери, из-за чего с такой силой наткнулся на стол у стены, что с того упала настольная лампа. Ничего страшного, разбилась лишь лампочка, однако грохот разбудил дремавшее в моей комнате чудовище.
Мой пес Борис примчался в гостиную и немедленно пригвоздил Бумера к полу.
– К ноге! – скомандовала я.
Бульмастифы, несмотря на их размеры, на удивление замечательно уживаются дома – они не слишком активны. Но по своей сути это сторожевая порода собак, хоть и жалостливая: бульмастифы просто держат злоумышленника на месте, не пытаясь причинить ему вред. Вероятно, Бумер об этом не знал. Я бы тоже до чертиков перепугалась, если бы стотридцатифунтовый пес прижал меня лапами к полу.
– К ноге! – повторила я команду.
Борис отпустил Бумера, подошел ко мне и сел у моих ног, довольствуясь тем, что я в безопасности. Однако это маленькое происшествие разбудило не только его, но и самого младшего шерстяного члена нашей семьи: как всегда лениво, вразвалочку, он вошел в гостиную оценить положение дел и обеспечить охрану территории. Дедушка сейчас живет с нами, поскольку сам о себе позаботиться не может, и его кот Ворчун переехал сюда вместе с ним. Оправдывая свое имя, он заворчал на Бориса – громадину, страшащуюся двенадцатифунтового кота. Бедняга Борис поднялся, положил передние лапы на мои плечи и заскулил, глядя мне в глаза: «Защити меня, мамочка!» Я чмокнула его во влажный нос.
– Успокойся, малыш. Все хорошо.
Наша квартира слишком мала для такого количества людей и животных. Не квартира, а целый зоопарк. Но я не против. Да, мне бы хотелось, чтобы дедушка, еще недавно крепкий здоровьем, всеми уважаемый и общительный человек, не был заточен в нашей квартире точно в тюрьме, так как способен одолеть лестницу лишь один раз в день, и то не всегда. Но если неиссякаемый поток родственников и медицинских работников, помогающих ему и навещающих его, унимает самый сильный страх дедушки – оказаться в доме престарелых, – то я руками и ногами за этот зоопарк. Альтернативный сценарий ужасен. Дедуля частенько заявляет, что из этого дома уедет только вперед ногами в гробу.
Из кухни в гостиную вышел Лэнгстон:
– Что у вас тут происходит? – Практически намек Дэшу, что пора наконец уйти.
– Спасибо за чай и печенья, которыми ты не угостил, – сказал Дэш ему.
– Не за что. Уже уходишь? Замечательно! – Брат пошел открыть входную дверь.
Озадаченный Бумер последовал за ним, а Дэш на миг замешкался. Он, видимо, хотел поцеловать меня на прощание, но потом передумал и вместо этого потрепал Бориса по голове. Предатель Борис лизнул его руку.
Я была раздражена, но все равно растаяла, когда этот обалденно привлекательный парень в пальто приласкал моего пса.
– Завтра мы зажжем елку, – сказала я Дэшу. – Придешь?
Завтра – четырнадцатое декабря! День зажигания елки! А я вообще не думала об этом важном событии, пока Дэш не притащил в мою гостиную елку. Почему? Потому ли, что церемония в этом году ощущается больше как обязанность, чем повод для веселья?
– Обязательно, – ответил Дэш.
Ворчун, наверное, и то бы с большим энтузиазмом принял мое приглашение. Кот погнался за Борисом, и пес, кинувшись прочь, врезался прямо в высоченную стопку книг, стоявшую у стены.
– Ворчун, сюда! – закричал дедушка.
Борис залаял.
– Иди уже! – бросил Лэнгстон Дэшу.
Бумер и Дэш ушли.
Знаю, Дэш почувствовал облегчение.
В моем доме вечная суета. Шум. Хаос. Шерстяная живность. Куча народу.
Дэш любит тишину и порядок. Предпочитает уединение с книгами общению с собственной семьей. У него аллергия на кошек. Порой я думаю: нет ли у него аллергии и на меня?
Год назад у меня была совершенно другая жизнь. Дедушка, будучи в замечательной физической форме, гонял туда-сюда между Нью-Йорком и Флоридой, где в своем жилом комплексе завел себе подружку. У меня не было ни питомцев, ни парня. И я не понимала в полной мере слово «печаль».
Подружка дедушки умерла этой весной от рака, и вскоре после этого его сердце не выдержало. Я знала, что падение дедушки с лестницы было очень серьезным, но в первые мгновения паники не осознавала всей тяжести случившегося: сначала думала лишь о том, когда же наконец приедет «Скорая», потом ехала до больницы, затем обзванивала родственников. И только на следующий день, когда состояние дедушки стабилизировалось, поняла, насколько все плохо. Я пошла в больничную столовую купить себе что-нибудь на обед, а вернувшись, увидела сквозь окно в его палате миссис Бэзил, сестру дедушки и мою любимую двоюродную бабушку. Она женщина высокая и величественная, носит дорогие украшения и безупречные, сшитые на заказ костюмы, на ее лице всегда идеальный макияж. Так вот эта самая женщина сидела возле спящего дедушки, держа его за руку, и по ее накрашенному лицу текли слезы, оставлявшие темные дорожки туши.
Я никогда не видела миссис Бэзил плачущей. Она казалась такой маленькой. У меня сдавило горло и сжалось сердце. Я по натуре оптимистка – из тех, для кого стакан наполовину полон, – пытаюсь во всем находить что-то хорошее. Но при виде сокрушенной бабушки мое тело и душу охватила сильная печаль. Внезапно я слишком остро ощутила, что дедушка смертен, и мне живо представилось, какие чувства я буду испытывать, потеряв его.
Миссис Бэзил прижала ладонь дедушки к своему лицу и разрыдалась. На секунду я испугалась, что он умер. Затем его рука ожила, он мягко шлепнул сестру по щеке, и она рассмеялась. Тогда я поняла: пока все будет хорошо… но никогда уже не будет, как прежде.
Так в мое сердце вошла печаль. Первая стадия.
Вторая стадия наступила на следующий день и была гораздо хуже.
Как может изменить все простой акт доброты?
Дэш пришел навестить меня в больницу. Я купила в столовой еду, но почти ничего не съела: голову забили мысли о случившемся, и ни черствый сыр в сэндвичах, ни капустные чипсы (предлагаемые больницей вместо картофельных в жалкой попытке позаботиться о здоровье своих пациентов) не вызывали ни малейшего аппетита. Должно быть, Дэш услышал по телефону в моем голосе усталость и голод, поскольку принес с собой пиццу из моей любимой пиццерии «Папа Джонс». (Той, что находится в Виллидж, а не Мидтауне. Сравнили тоже!) Пицца оттуда – моя идеальная утешительная еда, даже если она остыла по дороге. Стоило увидеть ее – а главное, пиццу нес для меня Дэш! – и на сердце сразу потеплело.
– Как же я тебя люблю! – вырвалось у меня. Я обняла его, уткнулась ему в шею лицом и покрыла ее поцелуями.
Он засмеялся.
– Если бы я знал, что пицца приведет тебя в такой восторг, давно бы ее купил.
Дэш не сказал в ответ: «Я тоже тебя люблю».
Да я и сама осознала свои чувства, лишь произнеся эти слова вслух. И относились они не только к принесенной пицце.
Мои слова «Как же я тебя люблю!» означали: «Я люблю тебя за твою доброту и угрюмость. За щедрые чаевые, даваемые официантам, когда ты используешь кредитку отца. За твой умиротворенный и мечтательный вид во время чтения книг. За твой совет никогда не читать книги Николаса Спаркса и за твое смущение и обиду, когда я из любопытства прочитала одну, а потом еще парочку. Да, они пришлись мне по душе, и ты расстроился из-за этого. Я люблю спорить с тобой на тему литературы и люблю тебя за то, что ты признаешь: если тебе не нравится «фальшивое, неискреннее романтическое чтиво», то множеству других людей – включая и твою подружку – такое по вкусу. Я люблю тебя за любовь к моей двоюродной бабушке. Люблю то, насколько ярче, красочней и интереснее стала моя жизнь с того дня, как ты в нее вошел. Я люблю тебя за то, что однажды ты ответил на зов моей красной записной книжки».
Дедуля выжил, но, похоже, часть меня умерла в тот день: радость от осознания, что я по-настоящему полюбила кого-то, очень быстро померкла – я не услышала ответа на свое признание.
Дэш так и не ответил мне: «Я тебя люблю».
А я больше не повторяла этих слов.
Я не обижаюсь на него – правда, не обижаюсь. Дэш нежен и заботлив со мной, и я знаю, что нравлюсь ему. Сильно. Порой, кажется, он сам этому удивляется.
Я сказала: «Как же я тебя люблю!» и в тот миг ощущала любовь к нему каждой толикой своей души, но с той поры, не встретив взаимности, пытаюсь потихоньку отдалиться от Дэша. Я не могу заставить его чувствовать то, что он не чувствует, и не хочу этого делать, поскольку это только причинит мне боль. Вот я и решила запрятать любовь к нему в самый дальний уголок сердца – пусть она там медленно тлеет, не мешая мне казаться Дэшу внешне беспечной и неприхотливой.
Вечная занятость хорошо помогает мне в этом. В последнее время я провожу с Дэшем так мало времени, что душа почти перестала болеть. Я не пытаюсь изо всех сил разлюбить его, в один прекрасный момент это случится «по умолчанию». Когда у меня нет уроков в школе, я хожу на подготовку к экзаменам, тренируюсь и играю в футбол, вожу дедушку на физиотерапию, по врачам и на встречи с друзьями. Еще на мне закупка продуктов и готовка: родители слишком заняты своей новой академической работой. Они больше не работают в другой стране, но это практически ничего не меняет. Ближайшее место работы, которое смогла найти мама за короткое время, – должность внештатного преподавателя литературы в общественном колледже Вей-Аутсвилла в Лонг-Айленде, а папа устроился директором частной школы у черта на куличках где-то в Коннектикуте. Лэнгстон делит со мной заботы о дедушке, но с домашней работой помогает постольку-поскольку, как и все парни. Естественно, меня это раздражает. (Может, на мне проклятие какое?) А еще растет мой бизнес по выгулу собак. Он стал настолько востребованным, что миссис Бэзил зовет меня теперь не Медвежонком Лили, а Магнаткой. Со всем этим в совокупности время на Дэша найти очень сложно, и наши редкие встречи приносят все меньше радости и все больше ощущаются обязанностью.
Я перегружена дальше некуда.
Почти ребенок Медвежонок Лили осталась далеким воспоминанием. Такое ощущение, что за последний год я превратилась из юной шестнадцатилетки в престарелую семнадцатилетку.
Я так закрутилась, что серьезно оплошала со спешным подарком, который собиралась подарить Дэшу на нашей маленькой вечеринке в честь зажигания елки. Я начала работать над ним в начале года, но отложила, когда с дедушкой случилась беда. И теперь, глядя на его воскрешение, тяжело вздохнула. Брат рассмеялся.
– Он
– Он… – Брат слишком долго колебался. – Милый. – Лэнгстон надел изумрудно-зеленый свитер через голову и потянул в стороны боковины. – Но Дэш почти одного размера со мной, а мне этот свитер великоват. Собираешься откормить Дэша праздничными печеньями?
Этот свитер мы подарили папе на Рождество несколько лет назад, купив его в магазине одежды больших размеров. Папа его ни разу не надел, и тот все еще лежал в подарочной коробке. Я украсила свитер: пришила спереди большую снежинку из красного материала, а поверх нее вышила на ветви дерева двух голубков. На брюшке голубя слева я сделала нитью надпись «Дэш», на брюшке голубки справа – «Лили».
Увидев свитер на брате, я уже не могла отрицать очевидного. Нужно снять голубей и пришить их на что-нибудь другое – шляпу или шарф. Не заслуживают они свитера, даже если издают приятные воркующие звуки и от них произошел очаровательный термин «
Да, я действительно ни капельки не чувствую Рождества, раз выплескиваю свое раздражение на шумных птиц, символизирующих рождественский сезон.
– Ты прав, он ужасен, – сказала я Лэнгстону. – Нельзя дарить его Дэшу.
– Умоляю тебя, подари его Дэшу! – отозвался брат.
Прозвенел дверной звонок.
– Снимай свитер, Лэнгстон. Пришли гости.
Я посмотрела на себя в зеркало прихожей, пригладила волосы. Надеюсь, выгляжу презентабельно. Я надела свой любимый рождественский костюм: шерстяную зеленую юбку с вышитыми спереди оленями и красную футболку с круговой надписью «Не переставай верить» с изображением Санта Клауса внутри.
Угощение готово, хвойные ветви Оскара обвивает гирлянда из лампочек, животные заперты в моей спальне, чтобы не доставляли хлопот гостям. Добро пожаловать, Рождество. Мы всегда рады волшебству.
Интересно, не отец ли Дэша пришел? Мне кажется, если бы Дэш с отцом проводили больше времени вместе, то они бы поладили, и небольшая скромная вечеринка в преддверии Рождества может их к этому подтолкнуть. Прошлым вечером я выслала приглашение маме Дэша, но она ответила отказом, поскольку на то же самое время у нее назначена встреча с клиентом. А сегодняшним утром мне пришла в голову мысль пригласить вместо нее отца Дэша.
К моему огромному удивлению, в открытых дверях я увидела и отца Дэша, и его маму, а между ними – его самого.
– Угадай, кого я повстречал? – сказал он.
Его родители, наверное, в последний раз находились в одном и том же месте в суде при разводе.
Лицо Дэша было безрадостным. Как и лица его родителей.
В Рождество, наконец, повеяло холодком.
Глава 3. Дэш
Если вы засунете Лили в самый точный рентгеновский аппарат в мире и изучите полученные результаты под самым точным земным микроскопом, то не найдете в ней ни единого плохого намерения. Она хорошая до мозга костей. Я как никто другой понимал, что ее ошибка порождена невежеством, а не жестокостью или злой шуткой. Я знал: она не осознает вселенского масштаба своей промашки.
Но, черт побери, я был взбешен.
Сначала, когда я уже собрался идти на вечеринку, меня позвала мама:
– Ты куда? Я иду с тобой!
«Ну ладно, – подумал я. – Мама с Лили прекрасно ладят. Меня это радует. Здорово, что Лили хочет зажечь елку в широком кругу людей. Не страшно».
Я даже не возразил, когда мама спросила: «Ты пойдешь в этом?» и нацепила на меня галстук. Мы впервые выходили с ней вдвоем в свет со времен моей половозрелости, которая все эти обязательные сыновне-мамины выходы упразднила. Я постарался быть на высоте. В метро мы болтали о том, что ее книжный клуб выбрал для чтения в этом месяце. После того как я признался в полном незнании работ Энн Пэтчетт, мы перешли на другую тему – мама с отчимом на новогодние праздники уезжали из города, я же решил остаться в Нью-Йорке. Все шло хорошо.
Но потом мы вышли на станции метро Лили, и наверху лестницы мама вдруг сжала мою руку.
– Нет. Этого не может быть… Нет.
Сперва я удивился: какое совпадение! Как отец оказался тут, у нас на пути?
Затем увидел в его руках подарок… и понял, в чем дело. День был безнадежно испорчен.
Мама тоже все поняла.
– Лили же не могла?.. – спросила она
Проблема в том, что отвечать не имело смысла. Мы оба знали, что такое возможно.
– О нет, – выдохнула мама. И на глубоком вдохе отрывисто повторила: – Нет. Нет. Нет.
Я знаю немало детей, расстраивающихся из-за развода родителей и жалеющих о развале семьи. Но я никогда не был одним из них. Даже со стороны видно, что мои родители пробуждают друг в друге только самое худшее, а я далеко не сторонний наблюдатель. Когда все развалилось – мне было девять, – казалось, наблюдение за отношениями родителей стало моей круглосуточной работой. Оба считали, что вооружены сильными качествами характера, но в реальности хватались за переоцененные слабости. От мамы постоянно исходили волны паники и ярости. От отца – надменности и праведного негодования. Я пытался не принимать ничью сторону, но низость отца превосходила все мамины недостатки. С тех пор в их отношениях ничего не изменилось. Отец ничего для этого не делал.
Лили знает, что я чувствую. Знает, что я держу родителей на приличном расстоянии друг от друга – так сказать, вне зоны боевых действий. Только так можно избежать бесчисленных атак со стороны отца, приносящие боль моей маме.
И сейчас маме было больно. Отец причинял ей боль одним своим видом.
– Я понятия не имел, – сказал я.
– Знаю, – ответила она. А потом, взяв себя в руки, решительно последовала за моим отцом.
– Необязательно это делать. Правда. Я объясню все Лили. Она поймет.
Мама улыбнулась.
– Мы не позволим победить террористам, Дэш. Я поучаствую в церемонии зажжения елки, будет там твой отец или нет.
Она даже ускорила шаг, поэтому в квартале Лили мы шли практически следом за отцом. Он по своему обыкновению не оглядывался.
– Пап, – позвал я, когда мы дошли до крыльца дома Лили.
Он повернулся и, увидев меня, нацепил маску «Я отец» (которая ему никогда не подходила). Затем перевел взгляд на стоящую рядом со мной маму и искренне удивился.
– Оу, – вырвалось у него.
– Да, – отозвалась мама. – Оу.
Мы с минуту постояли на крыльце, обмениваясь любезностями без всякого на то желания. Мама справилась о новоиспеченной-но-вовсе-не-новой жене. Отец – о ее новоиспеченном-но-вовсе-не-новом муже. Сюрреализм какой-то. Привычные имена звучали странно из произносящих их обычно уст. Я чувствовал в душе растерянность – ощущение, с которым рос. И мне не хотелось ощущать его снова.
Поделиться книгой: