Зомбячье Чтиво

Док собрал нас в столовой, потому что это было единственное место, достаточно большое, чтобы вместить нас всех. Разумеется, там были все. Все мы, кроме детей. В убежище было четырнадцать детей - от подростков до младенцев. Но, слава Богу, Док избавил их от участия в этой мерзости. Это была вечеринка для взрослых, и вы должны были видеть их - вытаращенные глаза, потные лица, дрожащие руки. Одни курили до тех пор, пока воздух не окутался синей дымкой, а другие бормотали молитвы снова и снова, пока не захотелось выбить им зубы. Иисус. Что за сцена!

Потом появился Док, улыбаясь своей пластиковой улыбкой, от которой у меня внутри все обливалось кровью.

- Нам это не нравится, - сказал он. - Но это то, что мы должны сделать, и я думаю, мы все это знаем.

Никто не соглашался и не возражал против этого, и я даже не мог смотреть на этого чопорного, правильного, отечески заботливого мясника, потому что при виде его у меня мурашки побежали по коже. Мы с Марией сидели рядом, держась за руки. Шэкс был с нами. И Сонни тоже. И Мерфи... только он был мёртвенно-бледный и не мог даже изобразить подобие усмешки.

Док показал всем коробку из-под сигар.

- Здесь двадцать три сложенных листка бумаги. По одному на каждого взрослого здесь, в убежище. На шести из этих бумаг стоит буква "Х", и вы все знаете, что это значит. Теперь, по очереди...

- Да, да, да, Док, - сказал какой-то парень по имени Кори. - Мы знаем правила игры. Просто приступай к делу. Я собираюсь сорвать джекпот.

Женщина рядом с ним, которая приехала вместе с Шипманом, издала звук, который был чем-то средним между смехом и рыданиями, хрупкий звук, как будто что-то только что сломалось в ее горле.

- Ну что ж, - сказал Док. - Хорошо.

Эрл и еще двое парней - Джером Конрой, бывший полицейский, и Эйб, бывший байкер - стояли у выхода с дробовиками. Они оба повидали немало насилия до того, как мертвецы начали восставать, и немало с тех пор. Но ни одному из них не нравилась работа, которую поручил им Док: охрана. Человеку свойственно убегать, когда тебе выносят смертный приговор, а они следят, чтобы этого никто не сделал.

Док, улыбаясь, как проповедник в шатре, - сплошные зубы и десны, - расхаживал вокруг со своей коробкой сигар. Сначала он достал свой листок бумаги. Затем один за другим мы все погрузились в ящик Пандоры. Бумага была из плотного пергамента, и сквозь нее ничего не было видно. Ничего не узнаешь, пока не развернул его.

Кори первым сказал:

- Я остаюсь! Вы слышите? Я, блядь, остаюсь!

К нему присоединились еще трое, включая Шэкса, которые могли похвастаться тем же. Женщина, сидевшая рядом с Кори, развернула свою и выпрямилась, словно ей в задницу только что воткнули что-то горячее. Она протянула ему листок бумаги, на котором стоял крестик. Она так сильно дрожала, что чуть не упала.

Она была избрана.

Кори и остальные отодвинулись от нее, как будто она была заразна.

Только Док подошел к ней, обнял за плечи и сказал:

- Мне очень жаль, миссис Пирсон.

Она безвольно упала в его объятия.

Потом все стали разворачивать свои бумажки и смотреть на них. Некоторые, как и Сонни, подпрыгивали и танцевали от радости.

- Я знал, что это буду не я. Черт, да.

Другие плакали. Один парень потерял сознание. А другой потряс бумажкой в воздухе, говоря:

- Хвала Господу, я был избран.

Потом он упал на колени и начал безудержно рыдать. Это был кошмар. Люди танцуют. Люди обнимались и целовались, другие лежали на полу, стонали и хныкали. Люди приходили и уходили из убежища, и я не знал их всех так хорошо. Но я знал, о чем все они думают каждый день: если мне удастся еще раз выиграть в лотерею, я буду строить планы, как выбраться отсюда. Я не буду флиртовать со смертью дважды. Да, это то, что они сказали себе, потому что я сказал себе что-то очень похожее. Если я смогу пройти через это, тогда я уберусь отсюда. Я больше не буду этого делать. Это был мой первый раз. Но многие из них уже несколько раз играли в эту больную игру. Такие люди, как Мерфи, Эрл и сам Док. И как бы ни был обманчив человеческий оптимизм, все они говорили себе, что это будет их последний раз, что они пройдут через это и уйдут.

Но очень немногие из них это делали.

То, что происходило в этой комнате в течение следующих пятнадцати минут, было более ужасным, чем все, что я когда-либо видел до этого момента, а я видел многое. Ибо зомби - это монстры, упыри, хищные существа, такие как голодные собаки, они действуют инстинктивно, их главная цель забить мясом свои пустые желудки. У них есть оправдание своей жестокости. Но как же мы. Мы были нормальными, незараженными, разумными человеческими существами, и все же мы были готовы играть в эту извращенную игру, пожертвовать чем угодно, чтобы получить еще несколько недель жизни.

Лотерея была величайшим злом, которое я когда-либо знал.

Было выбрано пять жертв.

Осталась одна.

Вздохнув, я развернул бумажку, и какое-то фаталистическое побуждение внутри меня надеялось, что на ней будет крест, и этот кошмар закончится, и мне не придется жить с чувством вины, что я отнял чью-то жизнь. Потому что он придет за мной. В этом не было никаких сомнений. Как неугомонный призрак, он придёт ко мне глубокой ночью, обхватит ледяными руками мое горло и будет душить меня, пока я не проснусь, обливаясь потом и дрожа.

Мой листок был пуст.

Я не подпрыгнул от радости. Я чувствовала себя... нейтрально, я не был счастлив, но и не был подавлен... ничего. По правде говоря, я чувствовал себя пустой консервной банкой. Наверное, сосуд, из которого была вылита каждая капля. Во мне ничего не осталось.

В этот момент, когда я попытался взять себя в руки, Мерфи поднялся со своего места, как будто его внезапно накачали. Он не встал, а поднялся, как столб горячего воздуха. Мы все обернулись, посмотрели на него и, конечно, все поняли.

- Меня выбрали, - сказал он ровным голосом. - Вы меня слышите, придурки? Меня выбрали.

Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и принялся рвать целлофан когтистыми, неуклюжими, обезьяньими пальцами. Он уронил две сигареты, потом третью, зажал в зубах четвертую и закурил. Его овальное, как Луна, лицо было покрыто пятнами пота, глаза дико метались в глазницах. Он начал смеяться и, казалось, не мог остановиться. Дым шел изо рта и ноздрей в ореоле, который окутывал его вспотевшее, ярко-красное лицо и делал его похожим на мультяшного дьявола.

- А-ха-ха-ха, - засмеялся он во весь голос. - АХ-ХА-ХА-ХА!

- Мерфи - сказал Док, подходя к нему, желая утешить его сочувствием и доброжелательностью, произнести речь о жертвах ради всеобщего блага.

Он даже протянул руки навстречу Мерфи - тот уже не смеялся, его лицо исказилось в оскале животной ненависти - сжал кулак и ударил старому Доку прямо в живот, отчего тот рухнул на пол.

Головорезы Дока - Сонни, Эрл, Конрой и Эйб - ворвались в комнату, повалили Мерфи на землю. Он даже не пытался отбиваться от ударов, которые обрушивались на него. Он принял их так, словно они были его по праву. Он лежал на полу, всхлипывая и дрожа, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Громилам пришлось вытаскивать его за дверь, и к тому времени никто уже не произносил ни слова. Надо было видеть их самодовольные глаза, как толстобрюхие крысы, которые нашли еще одну крошку, которой хватит на целый день.

Вот к чему все свелось.

Микроб забрал хороших людей, и многие из них теперь бродили вокруг убежища в поисках пищи. Остатки человечества, люди в этой комнате - извивающиеся черви, копошащиеся в вонючем комке земли.

Меня от них тошнило.

И самое печальное, что я был одним из них.

6  

Подношения Дока - отборные куски сочного розового мяса для Червивых - должны были быть отправлены на следующую ночь. Они были отделены от основной массы... "изолированы", как это называл Док. Почему? Я не знаю. Представляли ли они для нас угрозу? Представляли ли мы для них угрозу? Или Док просто боялся, что если мы посмотрим на них и увидим в их глазах эту бездонную боль и отчаяние, то снова начнем вести себя как люди? Что мы начнём чувствовать навязчивые, мешающие вещи, такие как жалость и раскаяние, и помнить, что культура, истинная культура, была построена на морали, этике и сострадании?

Чтобы цивилизация могла существовать, люди должны вести себя цивилизованно.

К этому моменту Док был уже не кем иным, как студентом, изучающим человеческую психологию. Он, вероятно, беспокоился, что вся ткань его маленького бесправного сообщества может начать распутываться нить за нитью, как только мы перестанем беспокоиться о своей собственной шкуре и поймем, что именно мы делаем с этими бедными людьми.

Я переговорил с ним. Утверждал, что если мы обрекаем этих людей на ужасную смерть, то самое меньшее, что мы можем сделать, это позволить им оставаться людьми.

- Томми, Томми, Томми, - сказал он, словно обращаясь к особо глупому ребенку. - Ты хоть представляешь, какие неприятности это может вызвать?

- Нет, но я знал, что ты так скажешь.

Он тонко улыбнулся: по-отцовски терпеливый, справедливый и любящий Бог.

- Томми, эти люди должны справиться с этим вместе. Я испытываю то же, что и ты к ним, но излишняя жалость в данный момент лишь усложнит ситуацию для них и для нас. Никто не заставлял их играть в лотерею. Они сделали это по собственной воле.

- Они сделали это из-за страха, - сказал я. - Боялись, что ты бросишь их живым мертвецам, если они этого не сделают.

- У нас должны быть правила, иначе у нас не будет общества.

- Это не общество, - сказал я, - это гребаный зоопарк.

Док только терпеливо улыбнулся мне.

- Нет, это община, Томми. Мы выживаем, движимые общей целью и думая как единое целое. Когда мы её потеряем, все будет кончено. Так вот... это не тюрьма и не культ. Если ты несчастен, можешь уйти. Мы дадим тебе винтовку, еду, можешь даже взять одну из машин.

Затем он наклонился ближе, и я увидел, что за отеческой теплотой в его глазах скрывается что-то свирепое и серо-стальное, как надвигающаяся буря.

- Но если ты уйдешь отсюда, Томми, никогда не думай, что сможешь вернуться. Тебе здесь будут не рады.

Я просто сидел там, переполненный слишком многими эмоциями.

- Ну и что?

Я остался.

7

Было около восьми вечера, когда я услышал пронзительный визг, прорезавший территорию лагеря. Я был в постели с Марией, вскочил и чуть не сбросил ее на пол. Все, что я слышал, был этот несчастный крик, а затем я натянул штаны, рубашку и ботинки и спотыкаясь пошел по коридору, мое сердце колотилось в горле.

Я снова услышал крик, а потом увидел, как Эрл, спотыкаясь, идёт в мою сторону, к главному входу, и Эйб пятится от него, как от чумы.

Эрл издал еще один вопль, и я увидел, что он схватился за живот, а его руки покраснели и блестели.

- Помоги мне... Я ранен... О, боже... я ранен... у него нож.

Он упал на колени, стонал и всхлипывал, вся его рубашка была похожа на кровавый цветок. К тому времени десятки ног уже бежали в нашу сторону, люди кричали, чтобы узнать, что происходит, напали ли на убежище зомби.

Примерно в этот момент к из тени выскочил Мерфи, как большая обезьяна. Его лицо было огромным и блестящим, как молодая Луна, зубы сверкали как лёд. В руке у него был нож, локоть весь в крови.

Эйб не спускал с него глаз.

В руках у него был дробовик, но он, очевидно, забыл, как им пользоваться, когда Мерфи подбежал к двери и распахнул её, неистовый, разъяренный и полный желания убежать, как животное, только что вышедшее из клетки.

- Свобода! - крикнул он в темноту снаружи. - Свобода! А-ХА-ХА-ХА-ХА! НАКОНЕЦ-ТО Я СВОБОДЕН! НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЕН!

Он выскочил в ночь, растворившись в тени, а мы все стояли с разинутыми ртами и широко раскрытыми глазами, ничего не предпринимая. Не знаю, как далеко он ушел, но я услышал рычание снаружи, и что-то брызнуло на тротуар, а затем истерический визг нежити и звуки жевания и высасывания.

- ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ! - крикнул Док, спотыкаясь в коридоре. - РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО...

Можно было подумать, что это будет нашей первой реакцией, но это было не так. Я был одним из тех, кто даже попытался это сделать, и когда я двинулся к этому прямоугольнику темноты и тем отвратительным звукам слюнявых ртов за ним, я увидел лицо Марии. Оно дергалось от ужаса.

Я услышал звук, похожий на жужжание комаров, и почувствовал, как снаружи дует зловонный ветер. Когда я обернулся, она стояла там; червивая стояла в дверном проеме, принося с собой прохладную, гнилостную вонь ночи.

Кто-то закричал.

Эрл издал булькающий звук, когда его рот наполнился кровью.

Почти все поспешно ретировались, кроме Марии, меня, Дока и Эйба. И Эрла, разумеется, потому что он не собирался никуда идти, где не было бы арф и райских врат.

Червивая сделала два неуклюжих шага в мою сторону, её ноги издавали влажные, хлюпающие звуки, как губки, пропитанные сиропом. Это была крупная женщина, раздутая трупным газом до такой степени, что казалось, будто она на девятом месяце. Её лицо обрамлял зелёный мох, и на ней было так много мух, что почти ничего нельзя было разглядеть, кроме одной блестящей красной дырочки вместо глаза. Я думаю, что все мы видели, что ее гениталии распухли и посинели от разложения, а половые губы раздулись и обвисли, как вымя коровы. Она протянула ко мне руку. В этом движении не было ничего хищнического, как у большинства из них... оно было почти нежным, ласковым, и, возможно, я бы даже не сопротивлялся, если бы ее рука не была извивающейся личиночной массой, массивными узелками и пузырями, лопающимися желтым газом.

Я отпрянул от нее и Мария потянула меня назад.

Послышался влажный чмокающий звук, и в ее лице появилась дыра, которая, должно быть, была ртом, нити ткани связывали губы вместе. Её язык превратился в раздутый лоскут из личинок. Когда она заговорила, казалось, что ее рот был полон теплой кашицы. Но как бы плохо это ни было, то, что она сказала, было еще хуже:

- Иду... в церковь... и я... собираюсь... выйти замуууууж.

И едва это успело слететь с её губ, как Эйб открыл огонь из своего 12-калиберного дробовика, стреляя не только от страха, но и от чистого, беспричинного отвращения.

Он проделал в ней дыры, достаточно большие, чтобы просунуть через них руку. Плоть, которая имела консистенцию желе, спадала с неё, демонстрируя рёбра, крыло тазовой кости, лестницу спинномозговых позвонков. Он продолжал передёргивать дробовик и стрелять, а она издавала что-то вроде мяукающего звука, распадаясь на части вихрем мяса и черной крови, серой жижи и гноящихся тканей, похожих на рисовый пудинг, истекая мочой и дерьмом. Прежде чем она превратилась в бурлящую массу дерьма и испарений трупного газа, что-то выпало у нее между ног и шлепнулось на пол.

Я видел это.

Мы все видели.

Что-то среднее между человеческим младенцем и раздутым белым могильным червём. Оно извивалось, пытаясь освободиться от слизи и других выделений. Затем посмотрело на меня лицом, похожим на блестящую личинку, протягивая желто-зеленые студенистые пальцы.

Вот что я увидел прямо перед тем, как Эйб разнёс его пополам, а затем ещё на три части.

Женщина рухнула на пол в брызгах мяса и жидкости, а также в едком зловонии, которое чуть не вышибло из меня дух.

Но мы ещё не закончили.

Упомянутый ранее кошмар, вероятно, длился всего минуту или две, но все это время дверь была открыта в ночь и то, что ждало снаружи. К тому времени они уже толпились за дверью: серые, бормочущие призрачные лица - десятки лиц, которые выглядели не столько мертвыми людьми, сколько резными ритуальными масками китайских демонов. Еще одна секта нежити со своим уникальным видом: я видел лысые безносые головы, вязкие желто-серебряные глаза, глубоко утопающие в глазницах, лица, искусно изрезанные и покрытые шрамами в виде извивающихся узоров, углы ртов, разрезаны до скул... все это создавало ужасный эффект, этакие ухмыляющиеся облики смерти.

Это были бойфренды той червивой, ее кавалеры и любовники, возможно.

Потом Эйб пинком захлопнул дверь, и я, даже не задумываясь, стал запирать ее и бормотать себе под нос бессмысленные молитвы.

Потом мы стояли среди останков Червивой и её потомства, дымящейся гнилостной массы. Мы предотвратили катастрофу... но едва-едва.

8

Как только мы выгребли останки нашей посетительницы и сожгли их, вымыли вход едкими антисептиками и избавились от трупа Эрла, мы столкнулись с новой проблемой. Мерфи был шестым в лотерее, и это означало, что мы должны были играть снова. Через день нам снова пришлось пережить это безумие. Обычно это длилось месяц, а иногда и три, как мне сказали, но теперь мы снова были здесь, готовясь сыграть в садистскую игру Дока и узнать все о жутких тварях, которые жили в головах друг у друга.

Мария и Шэкс были, вероятно, единственными, кто был на моей стороне, готовые поднять вооруженное восстание по моему приказу. Но я этого не хотел. Не хватало ещё жестокой чистки, которая не только уничтожит недоделанное утопическое общество Дока, но и оставит горы трупов. Люди должны были просто отказаться играть. Я был почти уверен, что Эйб, Сонни и Конрой поддержат нас, если дойдет до этого. Они не были плохими людьми. Они были напуганы, вот и все. Они следовали за Доком, потому что у него был план, и они провели свою жизнь как прилежные маленькие солдаты, делая то, что им скажут.

Но, как я уже сказал, я не хотел кровопролития.

А если все станут на мою сторону... что тогда? У меня не было никакого другого плана, кроме полусырой, возможно, самоубийственной идеи погрузить всех в грузовики и автобусы и бежать в Канаду. У меня было чувство, что червивые не очень-то будут поспевать за нами при минусовой температуре, когда их конечности начнут коченеть.