Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Борис Николаевич Флоря

Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Введение

Что такое польско-литовская интервенция, и почему ее изучение важно для понимания истории русского общества начала XVII века? Слово «интервенция» в буквальном переводе означает «вмешательство». В данном конкретном случае — это вмешательство Польско-Литовского государства в события, происходившие в России. «Вмешательством» можно было бы считать действия польско-литовской стороны во время каждого сколько-нибудь крупного конфликта с Русским государством. Однако значение слова «интервенция» в русском языке имеет определенные особенности — речь идет о вмешательстве в борьбу внутренних сил на территории страны, которая является объектом интервенции. Такое вмешательство предполагает использование этой борьбы в своих интересах, конкретные попытки подавления одних сил, поддержки других, поисков соглашения с третьими. Очевидно, что вмешательство такого рода вело к резкому усилению контактов внешней силы с отдельными группировками местного общества, к появлению с их стороны разнообразных реакций на действия внешней силы, находящих свое выражение в ответных заявлениях и действиях. Очевидно, что изучение сведений об этих контактах, заявлениях и действиях дает в руки исследователей ценный материал для углубления знаний как о местном обществе в целом, так и его отдельных слоях.

Изучение такого материала представляет применительно к истории России начала XVII в. совершенно особый интерес, так как годы польско-литовской интервенции совпали со временем, когда окончательно складывалась сословная структура русского общества (в особенности это касается дворянского сословия). Речь Посполитая того времени была государством, где сословная структура общества давно приобрела четкие законченные формы, а дворянское сословие представляло в нем господствующий социальный слой, не только консолидированный на основе формального равенства всех его членов, но и обладавший такими правами и привилегиями, которых не имело дворянство многих европейских стран. В руках органов дворянского самоуправления здесь находились многие функции, которые в других странах входили в компетенцию назначавшихся монархом чиновников. Оказало ли знакомство с такого рода порядками какое-либо воздействие на взгляды русского дворянства (а также других слоев русского общества), повлияли ли эти контакты на складывание сословной структуры русского общества — изучение данной темы помогает дать ответы и на эти вопросы.

Естественно, о появлении свидетельств, говорящих о реакции русского общества на восточную политику Речи Посполитой, можно говорить лишь с того времени, когда русское общество стало объектом такой политики. Первым шагом в этом направлении стала поддержка, оказанная королем и частью правящих кругов Речи Посполитой Лжедмитрию I. Однако на практике до серьезного вмешательства жителей Речи Посполитой в русские дела так и не дошло, контакты в основном ограничивались связями между новым русским правителем и правящими кругами Речи Посполитой, а выступление населения Москвы в мае 1606 г. стало реакцией на поведение жителей Речи Посполитой, пользовавшихся покровительством нового царя, а не на политику Польско-Литовского государства. Хорошо известно, что вмешательство поляков в русские дела приобрело поистине массовый характер с появлением летом 1607 г. Лжедмитрия II, среди приверженцев которого они заняли весьма заметное место. Однако каких-либо политических планов, касавшихся России, у польских приверженцев Лжедмитрия II не было, нет оснований говорить и о какой-то целенаправленной политике с их стороны по отношению к русскому обществу[1].

Объектом целенаправленной политики польско-литовской стороны русское общество стало с того времени, когда осенью 1609 г. Польско-Литовское государство открыто вмешалось в русские дела, и этим определяется первая хронологическая грань работы. Другая ее грань — это конец весны 1611 г., когда русское общество едва ли не на всей территории страны сплотилось для борьбы с интервентами и вступившим с ними в соглашение боярским правительством в Москве. С этого времени на русской стороне уже не было серьезного партнера для диалога с властями или жителями Речи Посполитой, и с этого времени уже не могло быть речи о каком-либо целенаправленном воздействии польско-литовской политики на русское общество.

В русской историографии история русско-польских контактов в 1609–1611 гг. не была предметом специального исследования, она рассматривалась, как правило, в рамках более общих работ, посвященных изучению «Смуты» в целом.

Особенно значительная роль в изучении этой темы в русской историографии принадлежит С. М. Соловьеву. В 8-й книге IV тома своей «Истории России» исследователь дал подробный очерк русско-польских контактов в указанные годы. Очерк этот, остающийся в некоторых отношениях до сих пор наиболее подробным изложением событий в отечественной историографии, опирался на использование достаточно широкого круга источников, как русских, так и польских (прежде всего мемуаров участников событий), обширные извлечения из которых С. М. Соловьев в своем переложении внес в текст своего труда. Однако этот обширный материал почти не подвергался анализу под интересующим нас углом зрения. Это было связано с характерными чертами общих представлений С. М. Соловьева об эпохе Смуты. Причины Смуты исследователь, как он это неоднократно подчеркивал, усматривал в нравственном упадке русского общества[2], каких-либо серьезных противоречий между интересами отдельных слоев русского общества, которые могли бы повлиять на их поведение, его схема развития событий не предусматривала. В ходе развития Смуты проявилось прежде всего одно основное противоречие между русским обществом, по терминологии исследователя, «земскими людьми», и стоящим вне этого общества казачеством, которое С. М. Соловьев характеризовал как «противообщественный элемент», желающий «жить на счет общества, жить чужими трудами»[3]. Именно казачество и стало одной из главных движущих сил Смуты.

Ученый даже приписывал казакам желание «опустошить государство вконец, истребить всех неказаков»[4]. Это противостояние «земских людей» и казачества вылилось в годы Смуты в форму конфликта между «земским» Севером и казацким Югом[5]. При такой общей оценке ситуации исследователь, разумеется, не мог специально исследовать вопрос о том, как проявились в ходе контактов с поляками расхождения интересов разных слоев русского общества, если же такие расхождения интересов и существовали, то они не оказывали никакого влияния на события Смуты.

Следует принять во внимание и другую характерную черту схемы С. М. Соловьева. Она касается оценки целей польской политики по отношению к России. Здесь исследователь проводил различие между польской шляхтой, отправившейся в Россию поддерживать Лжедмитрия II, и руководящими кругами Польско-Литовского государства. Если первые, по его мнению, не преследовали каких-либо политических целей, а просто хотели «пожить за счет Москвы»[6], то «целию королевского похода для поляков было покорение Московского государства Польше»[7]. К этому добавлялись соображения о полной несовместимости религиозных воззрений русских и поляков. Хотя известные исследователю «Записки о Московской войне» гетмана Станислава Жолкевского содержали ясные указания на наличие серьезных разногласий в польских правящих кругах относительно характера восточной политики Речи Посполитой, С. М. Соловьев не придал им значения, полагая, что все польские политики ставили своей целью «покорение» Московского государства. Таким образом, по убеждению ученого, никакой объективной основы для соглашения между русским обществом и Речью Посполитой не было. Если заключение такого соглашения все же оказалось возможным, то только из-за существования конфликта между «земскими людьми» и казачеством: «…единственным спасением от вора и казаков был Владислав»[8]. Когда после гибели Лжедмитрия II опасность со стороны казаков если и не исчезла, то уменьшилась, «лучшие люди… теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободно против поляков»[9]. С. М. Соловьев при этом подчеркивал, что «после избрания Владислава царем народные движения принимают религиозный характер»[10]. Следует отметить, что, работая с источниками и анализируя их, С. М. Соловьев при решении ряда конкретных вопросов отошел от собственной схемы. Так, приводя обращенную к Сигизмунду III просьбу русских тушинцев дать им «такие права и вольности, каких прежде не бывало в Московском государстве», исследователь отметил: «Из этого видно, что долгое пребывание русских и поляков в одном стане произвело свои действия»[11]. В повествовании С. М. Соловьева эти беглые замечания не получили развития, но, как представляется, они послужили толчком для более углубленной разработки темы.

Другим крупным исследованием, в котором в рамках общего повествования о Смуте была рассмотрена история русско-польских контактов в эти годы, стала работа Н. И. Костомарова «Смутное время Московского государства в начале XVII столетия»[12]. Н. И. Костомарову удалось расширить круг источников по теме за счет работы над некоторыми коллекциями польских архивных документов. Так, именно Костомаров ввел в научный оборот неопубликованные донесения гетмана Жолкевского королю из Библиотеки Ординации Красиньских[13]. Однако расширение Источниковой базы не привело к какому-либо серьезному пересмотру схемы событий, предложенной С. М. Соловьевым. Правда, в отдельных моментах расхождения во взглядах между исследователями имели место. Так, порицая, как и С. М. Соловьев, действия казаков как враждебные общественному порядку, Н. И. Костомаров все же возлагал ответственность за появление такого исторического явления на государственную власть, которая своим запретом крестьянских переходов способствовала превращению крестьян в преследуемых законом врагов общественного порядка[14]. Стоит отметить и другое замечание исследователя, что в годы Смуты «все русские люди почувствовали разом надежду освободиться от разных тягостей единодержавного государства»[15].

Несмотря на эти расхождения, в своих основных выводах, сформулированных в заключительной части исследования, Н. И. Костомаров пришел к итогам, весьма близким к итогам исследования С. М. Соловьева.

С его точки зрения, Смута была случайным эпизодом в истории русского общества. Русская история, по его словам, «как бы перескакивает через Смутное время и далее продолжает свое течение тем же путем, что и прежде»[16]. Никаких внутренних причин для кризиса в самом Русском государстве не было. Вряд ли, писал он, «можно указать на что-нибудь такое, что бы условливало неизбежность Смут и потрясений в самом Московском государстве». «Источник этого потрясения на Западе, а не в Москве»[17]. Каким образом внешнее воздействие могло оказать такое влияние на общество при отсутствии в нем внутренних причин для кризиса, Н. И. Костомаров не объяснил.

Хотя Н. И. Костомарову была известна переписка Жолкевского с Сигизмундом III, подтверждавшая свидетельства «Записок» гетмана о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, исследователь не придавал им серьезного значения и характеризовал цели польской политики по отношению к России почти так же, как и С. М. Соловьев — подчинение Русского государства Речи Посполитой и обращение русских людей в католическую веру[18].

Готовность бояр согласиться на избрание Владислава Н. И. Костомаров объяснял так же, как и С. М. Соловьев: для них было невозможно соглашение с Лжедмитрием II как «царем черни, голытьбы»[19].

Вместе с тем Н. И. Костомаров подчеркивал роль боярства в подготовке условий соглашения с Речью Посполитой. Под польским влиянием бояре попытались ограничить власть государя «в формах, напоминающих строй Речи Посполитой». В этих действиях бояр ученый видел свидетельство того, что «русская жизнь не рассталась вполне с воспоминаниями древнего строя»[20], т. е. в действиях бояр получили отражение не какие-либо новые тенденции общественного развития, а воспоминания об ушедших в прошлое порядках феодальной раздробленности. Исследователь одновременно писал, что «все, что чувствовало тягость старины, искало освежения в западной цивилизации; оно готово было броситься в объятия полякам, и таких могло быть тогда не мало»[21]. Впрочем, это высказывание Н. И. Костомаров никак не обосновывал и не пытался его согласовать со своей характеристикой русского общества[22].

Деятельность боярства, его поиски соглашения с поляками он оценил гораздо более резко, чем С. М. Соловьев, подчеркивая, что поведение бояр способствовало росту агрессивности польской политики: «Поляки видели, как бояре и дворяне раболепно выпрашивали у Сигизмунда имений и почестей, как русские люди продавали отечество чужеземцам за личные выгоды. Поляки думали, что как только бояре склонятся на их сторону, как только они одних купят, других обманут, то можно совладать с громадой простого народа… с этим стадом рабов, привыкших повиноваться»[23].

Внимательное изучение работы Н. И. Костомарова показывает, что в своей оценке состояния русского общества ученый не очень сильно расходился с представлениями об этом обществе, существовавшими у политиков Речи Посполитой.

В русском обществе, принудительно, по мнению исследователя, объединенном в одно целое государственной властью, отсутствовали какие-либо внутренние связи, неслучайно в годы Смуты оно так легко распалось на составные части[24]. В эти годы «народная громада» была охвачена лишь негативным стремлением освободиться от «тягла»[25]. Единственной прочной связью, объединявшей все общество без различия места и социального положения, была вера. Характерной чертой русского человека, по мнению Н. И. Костомарова, было то, что «чем угнетеннее было его положение, тем он живее ощущал важность церкви»[26]. Лишь принадлежность к одной вере «соединила русский народ, она для него творила и государственную связь, и заменила политические права». Лишь когда сохранение традиционной веры оказалось под угрозой, русское общество оказалось способным объединиться для отпора внешнему врагу. «Знаменем восстания была тогда единственно вера»[27].

Трудами С. М. Соловьева и Н. И. Костомарова, использовавшими для реконструкции событий широкий круг разнообразных источников, была заложена основа для изучения темы в русской историографии. Вместе с тем следует отметить, что фактически были обозначены лишь некоторые подходы к более глубокому изучению вопроса. Связано это было с тем, что исследователи держались упрощенного представления о восточной политике Речи Посполитой, практически отодвигая в сторону известные им сведения о разногласиях в правящих кругах Польско-Литовского государства. Кроме того, они основывались на таких представлениях о русском обществе в годы Смуты, которые во многом имели априорный характер и не опирались на глубокое изучение предмета.

На качественно новый уровень изучение всей проблематики, связанной со Смутой, было поднято в появившемся на рубеже XIX–XX вв. классическом труде С. Ф. Платонова. Значительная часть этого труда была посвящена изучению социальных структур русского общества и его региональных особенностей. Все это позволило представить русское общество как сложное целое, состоящее из региональных общностей и социальных слоев со своими разными интересами.

Для рассматриваемой темы важно, что в элите дворянского сословия С. Ф. Платонов выделил два разных слоя: один из них — это потомки «великих» княжеских и боярских родов, пострадавшие от репрессий во времена опричнины и стремившиеся в годы Смуты восстановить свои прежние позиции, другой — собственно служилая знать, выдвинувшаяся в те же самые годы. Старая знать, которую С. Ф. Платонов назвал «княжеско-боярской реакционной партией», обосновалась в Москве, ее ставленником был царь Василий Шуйский. В лагере же Лжедмитрия II нашла себе приют враждебная «старым родам» значительная часть той служилой знати, которая «первенствовала в московском дворце в эпоху опричнины и могла назваться новою дворцовою знатью»[28]. Интересы дворцовой знати, как доказывал исследователь, развивая достаточно беглые наблюдения С. М. Соловьева, нашли отражение в договоре, заключенном с Сигизмундом III в феврале 1610 г., а интересы «старого» боярства в более позднем августовском договоре[29]. Таким образом, по мнению исследователя, лишь этот самый верхний слой русского общества выступал как партнер в русско-польских контактах этих лет. По мнению С. Ф. Платонова, оба слоя знати, дававшие согласие на избрание иноземного принца, объединяло стремление «ограничить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества», «блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы». Именно таким стремлением исследователь объяснял имеющиеся в обоих соглашениях пункты об ограничении «единоличной власти» государя[30].

При таком взгляде на характер контактов между двумя разными обществами в годы Смуты неудивительно, что монография С. Ф. Платонова, внеся много нового в изучение внутренних отношений русского общества этих лет, внесла мало нового в историю собственно русско-польских контактов. Показательно, что в этой обширной монографии отсутствовала какая-либо характеристика причин вмешательства властей Речи Посполитой во внутреннюю жизнь России или определение целей, которые преследовала восточная политика Польско-Литовского государства. Об этом приходится догадываться по отдельным отрывочным высказываниям С. Ф. Платонова, как, например, что с врагами следовало бороться «за независимость самого государства, потому что успехи врагов угрожали ему полным завоеванием»[31]. Остались вне его внимания и материалы о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, они не были затронуты даже в той ограниченной мере, как это было сделано в труде Н. И. Костомарова.

Сам текст договора, заключенного в августе 1610 г., С. Ф. Платонов оценивал достаточно высоко. Если бы боярам удалось добиться его осуществления, то он «составил бы предмет их гордости»[32]. Но бояре, по мнению ученого, допустили ошибку. Боясь народного движения, они согласились на ввод в Москву польского гарнизона, после чего «в Москве водворилась военная диктатура польских вождей»[33]. Ни старая, ни служилая знать не искали соглашения с польской властью, они вынуждены были выполнять принимаемые поляками решения под угрозой уничтожения. Единственной группой русского общества, которая готова была сотрудничать с властями Речи Посполитой, было собрание дворян и дьяков, выдвинувшихся в Тушине и рассчитывавших сохранить свое положение при Сигизмунде III[34]. Политика властей Речи Посполитой была такой, что у русских людей закономерно сложилось убеждение, «что государству грозила зависимость от чужеземной и иноверной силы, которая не желала связать себя законом и правом»[35]. «Страна попала во власть иноземных и иноверных завоевателей, против них возможно было действовать только оружием»[36]. В выступлении против завоевателей с оружием в руках объединились представители разных слоев русского общества, охваченные беспокойством за судьбу своей страны.

Заметным событием в изучении темы стало издание Л. М. Сухотиным сохранившихся фрагментов делопроизводства Поместного приказа, относящихся ко времени польско-литовской оккупации Москвы[37]. Хотя Л. М. Сухотин не вступал в полемику с С. Ф. Платоновым, изданные им документы и сделанные исследователем наблюдения свидетельствовали о том, что Платонов несомненно ошибался, видя в представителях московской знати простых жертв террора со стороны польско-литовских властей.

В 20–30-е гг. XX в. появились работы исследователей, уже прямо посвященные рассматриваемой теме. Здесь прежде всего следует назвать работы А. А. Савича. Взгляды автора, представленные им первоначально в более краткой версии[38], были изложены более обстоятельно в работе, опубликованной в самом конце 30-х гг.[39] Несомненной заслугой А. А. Савича было то, что в отечественной исторической литературе он первый обратил серьезное внимание на разногласия в правящих кругах Речи Посполитой[40]. Заслуживает внимания и то, что ученый не согласился с характеристикой договоров с Сигизмундом III, которую дал им С. Ф. Платонов, как «национально-консервативных». В ограничении власти правителя в этих соглашениях А. А. Савич видел результат знакомства русского дворянства с «политическими и гражданскими правами литовской шляхты»[41].

Вопрос о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой получил дополнительную разработку в статье А. Романовича, по-видимому не знавшего о более ранней работе А. А. Савича. Этот исследователь не только обратил серьезное внимание на факт таких разногласий, но и попытался показать, как они отразились на развитии польско-русских контактов[42]. Этот же исследователь попытался более глубоко проанализировать расстановку сил в политической элите московского общества накануне избрания Владислава. По его мнению, низложение царя Василия Шуйского было делом «партии» Ляпунова, объединившейся с «кланом» Голицыных. Их попытки создать правительство, которое вело бы борьбу на два фронта — против поляков и против Лжедмитрия II, по мнению исследователя, закончились неудачей из-за сопротивления «клана» Романовых. Этим воспользовалась «западническая партия полонофилов», включавшая в себя представителей разных кругов русского общества, добившаяся соглашения об избрании Владислава[43].

В этих попытках пересмотреть отдельные положения схемы С. Ф. Платонова не все было удачно. Так, например, тезис А. Романовича о существовании в Москве сложной по своему социальному составу «полонофильской» партии не был подкреплен какими-либо конкретными фактами. Кроме того, на их содержание наложили отпечаток некоторые отрицательные тенденции, характерные для советской исторической науки и советского общества тех лет. Так, факт расхождения в правящих кругах Речи Посполитой объяснялся расхождением материальных интересов разных группировок правящей элиты. Так, по мнению и А. А. Савича, и А. Романовича, главной движущей силой интервенции были литовские магнаты, стремившиеся получить новые владения в оторванных от России пограничных областях[44]. В отличие от них, магнаты Польского королевства были заинтересованы не в таких захватах, а в союзе с Россией для защиты своих владений от набегов турок и татар[45]. В действительности дело обстояло как раз наоборот: на захваченных землях крупные владения получили именно коронные, а не литовские магнаты. Почва для расхождений была совсем иная, ни с какими непосредственными материальными интересами она не была связана.

Характерной чертой работ 30-х гг. стало изменение отношения к движению Лжедмитрия II. Если дореволюционные ученые видели в польских участниках движения обыкновенных «кондотьеров», озабоченных только захватом добычи, то теперь это движение стало рассматриваться как первый этап интервенции. Если А. Романович ограничился соображениями о «конспиративных связях» русских тушинцев с Речью Посполитой и о «негласных королевских агентах» в Тушине[46], то А. А. Савич уже писал, что «в Тушине была установлена военная польско-литовская диктатура», Лжедмитрий II был «орудием в руках вторгшихся на русскую территорию польских панов… когда это орудие оказалось уже малопригодным, польское правительство и шляхта избрали другой, более действенный метод… путь открытой интервенции»[47]. При таком освещении характера движения Лжедмитрия II неудивительно, что, по мнению исследователя, происшедшее после начала похода Сигизмунда III выдвижение польской кандидатуры на русский трон не создавало для русских сторонников Лжедмитрия II каких-либо проблем. Им «приходилось только менять видимого и официального главу: вместо ставленника польских панов Лжедмитрия получить королевича Владислава непосредственно от самого короля»[48]. Все эти утверждения, существенно менявшие сложившиеся в исторической науке представления о Смуте, высказывались в категорической, безусловной форме и не опирались на какие-либо конкретные доказательства.

Так был сделан важный шаг на пути к изображению всех действий поляков в годы Смуты, как шагов по осуществлению долгосрочного, разбитого на ряд этапов коварного плана, направленного против России, а русских людей, вступавших с ними в соглашения, — как предателей своей страны. В работе А. А. Савича имелись лишь отдельные элементы такой характеристики, к тому же находившиеся в явном противоречии с рядом конкретных наблюдений ученого.

В целостном и законченном виде новая характеристика событий, связанных с польско-литовской интервенцией, была дана в появившейся в том же 1939 г. книге А. И. Казаченко[49]. В настоящее время хорошо известны высказывания И. В. Сталина о причинах Смутного времени: возникновение кризиса он связывал с тем, что Ивану IV не удалось до конца уничтожить недовольное его централизаторской политикой боярство[50]. Знакомство с работой А. И. Казаченко показывает, что она представляет собой развернутое обоснование именно такой оценки Смуты. Неслучайно эта работа начинается с констатации, что, несмотря на удары, нанесенные боярству Иваном IV, бояре «не переставали бороться против самодержавия, организовывали заговоры, шли даже на прямую измену»[51]. Начало Смуте положил сговор польских панов — врагов Русского государства и этих бояр: паны выдвинули Лжедмитрия I, «осведомленные изменниками-боярами о состоянии Московского государства»[52]. Аналогичным образом произошло и выдвижение Лжедмитрия II[53]. Когда против поддерживавших Лжедмитрия II поляков началось «всенародное движение», «бояре не хотели возглавить эту борьбу народа против его угнетателей и насильников»[54]. Боясь народа, бояре искали соглашения с польским королем, выступившим в поход на Россию. Интересы обеих сторон совпадали, а различные условия выставлялись боярами «лишь с целью обмануть народ»[55]. Польские паны и король Сигизмунд III хотели «подчинить и ограбить Русское государство» и даже «уничтожить Русское государство, сделать его польской колонией»[56], а бояре, обеспечив себе определенные права (прежде всего власть над крестьянами), действовали с ними заодно[57]. Характерно, что в книге названы «изменниками» даже руководители «великого посольства» под Смоленск[58], которые, как известно, за отказ пойти навстречу требованиям Сигизмунда III и его советников были арестованы и заключены в тюрьму.

На разборе содержания этой книги, носящей в значительной мере научно-популярный характер и не основанной на каких-либо новых источниках или на новых наблюдениях над старыми источниками, можно было бы не останавливаться, если бы изложенная здесь точка зрения на характер русско-польских контактов в годы Смуты не стала официальной и общепринятой в советской историографии 40–50-х гг. XX в. В этом убеждает знакомство с характеристикой событий Смутного времени в соответствующем томе «Очерков истории СССР»[59].

Правда, в этом издании ничего не говорилось о сговоре поляков с русскими боярами перед выдвижением Лжедмитрия I и даже отчасти была пересмотрена его характеристика как простого орудия в руках польских феодалов[60], но при характеристике последующих этапов Смуты в тексте обнаруживаются оценки, весьма близкие к тем, которые мы находим на страницах книги А. И. Казаченко.

Так, здесь мы читаем, что «польско-литовская иезуитская клика при полной поддержке правительства Сигизмунда III, ставя целью подчинение русского народа, выдвинула второго Самозванца»[61], а в Тушине был установлен режим «военной польской диктатуры»[62]. Русские дворяне присоединились к Лжедмитрию II, боясь «развития народного движения»[63]. Ответом стал «подъем национально-освободительной народной войны»[64]. Это вынудило правящие круги Речи Посполитой перейти к открытой интервенции.

Поиски соглашения с Сигизмундом III со стороны сначала бояр и дворян тушинского лагеря, а затем боярского правительства в Москве однозначно объясняются в издании их страхом перед «восстанием народных низов»[65]. Действия лиц, заключавших такие соглашения, последовательно оцениваются как «национальная измена», а сами они постоянно именуются «изменниками». Условиям заключенных соглашений правящие круги Речи Посполитой, которые давно «вынашивали планы полного подчинения России»[66], не придавали никакого значения, они не собирались их выполнять. Соглашения они подписывали лишь для того, чтобы получить «официальное основание для пребывания польских коронных войск в России»[67]. «Заняв Москву», поляки «без труда отстранили бояр от власти»[68].

Данная в «Очерках» характеристика событий была не только гораздо более четкой и однозначной, чем то, что мы могли бы наблюдать в более ранних (исключая книгу А. И. Казаченко) работах, посвященных Смуте; сформулированные в безусловной форме, без каких-либо оговорок воспроизведенные в издании оценки по существу закрывали какие-либо дальнейшие перспективы в изучении темы. Если восточная политика Речи Посполитой была с самого начала направлена на «полное подчинение России» и политические деятели этого государства последовательно реализовывали сложный, разделенный на несколько этапов план, направленный на достижение этой цели, то не имело смысла заниматься до этого все больше привлекавшим внимание исследователей вопросом о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой относительно ее восточной политики и, соответственно, о возможном воздействии этих разногласий на отношения между властями Речи Посполитой и русским обществом.

Если русское общество глубоким конфликтом было расколото на две противостоящие друг другу части и социальные верхи, чтобы избежать «восстания низов», готовы были на любые соглашения с агрессором, то не имело смысла выяснять, какие вообще противоречия существовали между разными частями русского общества и каких целей они стремились добиться, заключая соглашения с Речью Посполитой.

Представляется необходимым также отметить, что такое целостное изображение исторической ситуации было создано в «Очерках» благодаря отказу от объяснения целого ряда достаточно известных, но не укладывавшихся в схему фактов. Так, в издании, конечно, сообщалось об аресте Сигизмундом III «великих послов», приехавших из Москвы для переговоров с королем под Смоленск[69]. Если боярское правительство в Москве «для своего спасения стало на путь предательства национальных интересов»[70], то почему его представители не смогли найти общего языка с королем и вступили с ним в резкий конфликт? Никакого объяснения этому в «Очерках» не предлагалось.

При написании «Очерков» была использована упоминавшаяся выше публикация Л. М. Сухотина, из нее были взяты и приведены данные о крупных пожалованиях Сигизмунда III многим представителям боярской знати[71]. Зачем нужны были такие пожалования, если поляки уже заняли Москву, а бояре были отстранены от власти? Никакого объяснения и в этом случае читателю не давалось.

В тексте «Очерков» можно также обнаружить утверждения, хорошо соответствовавшие предложенной схеме, но находившиеся в явном противоречии с достаточно известными уже ко времени написания «Очерков» историческими фактами. Так, здесь мы читаем о позиции, занятой в один из важных моментов Смуты лидером рязанского дворянства, а затем одним из руководителей Первого ополчения Прокопием Ляпуновым, что «переговоры об избрании на русский трон велись не только без участия Прокопия Ляпунова, но и вопреки его воле. Это обстоятельство сразу поставило Ляпунова в ряды противников царя-иноземца»[72]. Уже исследователи второй половины XIX в. хорошо знали, что П. Ляпунов, как и многие другие, первоначально принадлежал к кругу сторонников избрания Владислава и лишь со временем изменил свое мнение. Однако признание этого факта могло бы привести читателя к выводу, что, возможно, не все поддерживавшие решение об избрании Владислава были изменниками, руководствовавшимися исключительно классовыми интересами, и тем самым могла бы быть поставлена под сомнение и вся предлагавшаяся схема развития событий в годы Смуты.

Целый ряд представлений о Смутном времени, сложившихся в предвоенной и послевоенной советской историографии, подвергся в дальнейшем, хотя и далеко не сразу, критическому пересмотру. Здесь следует в особенности отметить работы Р. Г. Скрынникова[73] и появившуюся недавно книгу И. О. Тюменцева[74]. Однако в этих работах критический пересмотр на основе анализа источников, как характерных для дореволюционной историографии, так и сложившихся в советской историографии представлений о событиях Смутного времени и о характере русско-польских отношений в эти годы, охватил, главным образом, годы, предшествовавшие вмешательству Речи Посполитой в русские внутренние дела.

В настоящей работе автор поставил своей целью критический пересмотр существующих представлений о событиях Смуты и о развитии русско-польских отношений в конце 1609 — начале 1611 г. Такой пересмотр на основе анализа всех известных в настоящее время источников должен дать новый материал и для углубления наших представлений как о развитии русского общества в эти годы, так и о состоянии русско-польских отношений в этот же хронологический промежуток времени.

Гораздо больше внимания уделяла событиям рассматриваемого в данной книге периода Смуты польская историография. Однако их рассмотрение шло совсем под иным углом зрения: польские исследователи пытались ответить на вопрос, почему в годы Смуты, когда в России традиционно сильная центральная власть была серьезно ослаблена или даже на время отсутствовала и правящие круги Речи Посполитой сталкивались непосредственно с разными группами русского общества, им не удалось подчинить это общество польско-литовскому политическому влиянию, убедить русское общество принять польско-литовские политические институты, сделать Русское государство частью политической системы, во главе которой стояла бы Речь Посполитая. Дискуссии о том, чья неверная политика стала причиной неудачи, начались фактически вскоре по окончании событий, когда один из главных их участников, польный гетман коронный Станислав Жолкевский в своих записках подверг резкой критике политику короля Сигизмунда III, противопоставляя ей свои собственные действия.

Спор короля и гетмана подвергся серьезному рассмотрению уже в книге Ю. У. Немцевича, посвященной правлению Сигизмунда III[75]. В конце XIX — первой трети XX в. этот спор привлек к себе самое пристальное внимание ряда крупных польских ученых. Если в работе А. Хиршберга о Марине Мнишек в соответствии с ее тематикой главное внимание уделялось событиям, происходившим в лагере Лжедмитрия II, и восточная политика Речи Посполитой находилась в ней все же на втором плане[76], то в монографии В. Собесского разногласия между королем и гетманом оказались в центре внимания[77]. Серьезное внимание уделил их рассмотрению и А. Прохаска в своей биографии гетмана Жолкевского[78]. После длительного перерыва возвращение к этой тематике имело место в работах Я. Мацишевского 60-х гг.[79]

Всех этих исследователей объединяло резко критическое отношение к политике короля Сигизмунда III, на которого и возлагалась главная ответственность за неудачи восточной политики. В последнее время в работах польских исследователей наметился определенный пересмотр таких оценок, политика Сигизмунда III оценивается как более «реалистическая» по сравнению с предложениями гетмана. Эта точка зрения нашла свое выражение в популярной биографии Сигизмунда III[80] и в особенности в монографии исследователя из Торуня В. Поляка, специально посвященной восточной политике Речи Посполитой в интересующее нас время[81].

Разумеется, авторы этих работ не могли не уделять определенного внимания позиции русского общества, его реакции на польско-литовские инициативы, так как эта реакция оказывала воздействие и на ход дискуссии в правящих кругах Речи Посполитой, и на конкретное содержание принимавшихся ими решений. Однако уже причины тех или иных действий или русского общества в целом, или отдельных слоев в его составе их не интересовали. К тому же никто из указанных исследователей не занимался самостоятельно изучением русского общества, судя о нем по результатам современных, а иногда и более ранних работ русских ученых.

И все же польскими учеными получен ряд важных результатов, существенных для правильного понимания взаимоотношений русского общества и правящих кругов Речи Посполитой в годы Смуты. Во-первых, предпринятые исследования дали возможность осуществить детальную реконструкцию как разногласий в правящих кругах Речи Посполитой, так и конкретных шагов, предпринимавшихся ими для достижения своих целей, что и стало содержанием уже упоминавшейся монографии В. Поляка. Тем самым было создано достаточно точное представление о том, с каким партнером имело дело в 1609–1611 гг. русское общество.

Во-вторых, в обширной переписке польско-литовских политиков этих лет, введенной усилиями польских ученых в научный оборот, содержится много сведений о настроении и действиях разных групп русского общества, прежде всего в моменты их важных контактов с представителями Речи Посполитой, которые пока еще мало известны отечественным ученым, но могут иметь важное значение для углубления наших представлений о русском обществе времени Смуты. Здесь особо следует отметить заслуги В. Поляка, сумевшего значительно расширить круг известных нам польских источников о событиях Смутного времени, изучив не только материалы различных архивов на территории Польши, но и те многочисленные материалы, которые после польского «Потопа» оказались в архивах Швеции. На некоторые из этих материалов обратил внимание еще Я. Мацишевский, но лишь В. Поляку удалось в полной мере ввести их в научный оборот.

Хотелось бы отметить две важные особенности этих источников. В большей части это деловые документы, не предназначенные для каких-либо пропагандистских целей, авторы которых были заинтересованы в том, чтобы дать своим адресатам возможно более точное представление о положении дел. Не менее важно то, что речь идет о письмах, написанных сразу по следам событий, на содержании которых никак не могли сказаться знания о том, чем завершились конфликты, разрывавшие русское общество в годы Смуты. В этом отношении данные источники обладают существенным преимуществом не только перед записками гетмана Жолкевского, написанными вскоре после избрания на царство Михаила Романова, но и перед основной массой русских повестей и сказаний о Смутном времени, созданных через несколько десятилетий после описанных в них событий.

Сопоставляя между собой сведения как этих сравнительно недавно найденных, так и давно и хорошо известных исследователям источников, можно рассчитывать на то, что удастся воссоздать картину происходившего с большим приближением к исторической реальности, проследить и действия польско-литовских политиков, и реакцию на них разных кругов русского общества.

Чтобы понять характер этой реакции и определявшие ее мотивы, следует принимать во внимание особенности социально-политического статуса разных кругов русского общества, характер целей, к которым они стремились. И здесь имеет значение то, что сейчас мы располагаем гораздо более точными сведениями о внутренней структуре русского общества, об особенностях положения отдельных слоев русского общества и отдельных регионов России, чем это было несколько десятилетий тому назад. Наличие большого количества неиспользованных или малоиспользованных источников и более глубокие представления о характере русского общества — вот два обстоятельства, которые дают основания для надежды, что удастся внести новый вклад в изучение темы.

Русское общество и Смутное время

Вопрос об истоках глубокого внутреннего кризиса, охватившего русское общество в первые десятилетия XVII в., постоянно находился в центре внимания российской науки. На рубеже ХІХ–ХХ вв. С. Ф. Платонов в своем классическом труде о Смуте предложил развернутый ответ на этот вопрос, основанный на детальном анализе как положения отдельных социальных групп, так и особенностей отдельных регионов в составе Российского государства. Выводы и наблюдения С. Ф. Платонова в работах советских ученых подверглись изменениям и дополнениям, главным образом в той части, где речь шла о характеристике отношений между социальными верхами и низами русского общества. В последние десятилетия благодаря введению в научный оборот и анализу комплекса ранее неизвестных источников, характеризующих положение верхов дворянского сословия в последней четверти XVI — начале XVII в., открылись возможности и для постановки ряда вопросов о взаимоотношениях между верхами и низами дворянского сословия, которые не принимались во внимание в схеме С. Ф. Платонова. Появились и работы, посвященные изучению отношений между разными группами сословия горожан. Все это дает определенные основания для того, чтобы, отталкиваясь от того, что было сделано для изучения положения разных слоев русского общества и взаимоотношений между ними после выхода в свет книги С. Ф. Платонова, попытаться предложить ответ на вопрос о причинах кризиса, соответствующий современному уровню знаний о русском обществе.

Хорошо известно, что в ходе глубокого внутриполитического кризиса, охватившего Россию в годы Смуты, в политическую борьбу и в механизм принятия важных политических решений оказались вовлеченными едва ли не все слои, на которые делилось русское общество того времени. Помещенные в ряде документов этого времени перечни отдельных групп, принимающих такие важные решения, можно рассматривать как самую общую, предельно краткую характеристику структуры русского общества в годы Смуты.

Общество это делилось на «чины», сословные группы, отличавшиеся друг от друга особым статусом (характерно, что в польских переводах соответствующих документов слово «чины» передавалось как «stany» — сословия). Сами «чины» разделялись на две основные части — «служилых людей» и «жилецких людей». Разница между ними, очевидно, состояла в том, «служилые люди» несли «службу» в пользу государства, получая за это вознаграждение, средства для выдачи которого должны были доставить «жилецкие люди». «Служилые люди», в свою очередь, делились на «служилых людей по отечеству» и «служилых людей по прибору». Разница в названиях отражала различия в социальном положении обеих групп: для первой из них определенная «служба» была наследственным правом, которое власть должна была принимать во внимание, вторая была мобилизована («прибрана») властью для несения менее «честных» служб. Однако общая черта, характерная для статуса этих привилегированных по сравнению с «жилецкими людьми» социальных групп, — их «служба» государству. Уже выбор терминов для обозначения этих социальных групп показывает специфику русского общества, отличающую его от ряда современных европейских обществ, как общества, где особый статус привилегированных социальных групп был тесно связан с их «службой» государству.

Термин «служилые люди по отечеству» означал всю совокупность людей, входивших в состав формирующегося дворянского сословия, — бояр и детей боярских, владельцев земель с крестьянами, которые несли «службу», занимая различные административные должности или сражаясь в рядах конного дворянского ополчения.

Этот «чин» русского общества имел сложную иерархическую структуру. Его высший слой образовывала знать — несколько десятков княжеских и боярских семей, обладавших наследственным правом на получение думных чинов и занятие высших военных и административных должностей. Говоря о предпосылках Смутного времени, С. Ф. Платонов подчеркивал тяжесть репрессий, которые пали на этот слой русского общества в годы опричнины. Результатом стало резкое недовольство боярства своим положением и его попытки в годы Смуты вернуть себе утраченные позиции и получить гарантии того, что события опричнины более не повторятся[82]. Соображения С. Ф. Платонова о целях, которые преследовала знать в годы Смуты, могут быть дополнительно подкреплены материалом, введенным в научный оборот А. П. Павловым, о попытках знатных людей использовать происходившие перемены власти, чтобы вернуть себе родовые земли, утраченные в годы опричнины[83].

Представляется, однако, что для полного представления о предпосылках назревавшего кризиса следует принять во внимание не только репрессии сами по себе, но и всю совокупность изменений в положении знати, которые имели место в годы правления Ивана IV.

Хотя С. Ф. Платонов писал, что в результате опричнины формировалась «новая аристократия служебно-дворцового характера»[84], это положение не получило в его схеме какой-либо дальнейшей разработки. Как представляется, с того самого времени, когда на рубеже ХV–ХVІ вв. завершилось политическое объединение русских земель, одной из важных задач, к решению которых постоянно стремилась государственная власть, было ослабление связей знати с объединениями детей боярских на местах. Сохранение и укрепление таких связей могло бы привести к превращению знати в самостоятельную силу, которая, опираясь на поддержку провинциального дворянства, могла выдвигать по отношению к государственной власти нежелательные требования. Неудивительно поэтому, что лишь сравнительно недолго во второй половине XV в. представители знати получали назначения на посты наместников в тех землях, где находились их родовые владения. С начала XVI в. решительно возобладал противоположный принцип — получение административных назначений не на тех землях, где располагались родовые вотчины бояр, окольничих и вообще тех детей боярских, которые обладали правом на получение кормлений. Так как назначения давались, как правило, на краткие сроки, никаких прочных связей между представителями власти — знатными людьми — и местным обществом не могло возникнуть. Аналогичную политику проводила государственная власть и при военных назначениях на воеводские посты. Лишь в первое время после присоединения ярославские или тверские князья командовали полками, собранными на территории их бывших княжеств. К началу XVI в. и эта практика была оставлена. Воеводы, как правило, командовали теперь полками, формировавшимися из отрядов, набранных в разных уездах и регионах Русского государства.

Все эти меры, разумеется, способствовали ослаблению связей между знатью, проводившей теперь значительную часть времени в центре политической жизни — Москве, и дворянскими объединениями на местах, однако не могли такие связи полностью устранить. Члены княжеских родов сохраняли за собой обширные родовые вотчины на территории своих бывших княжеств, что способствовало сохранению традиционных, давно установившихся связей (так, местные дети боярские охотно поступали на службу в княжеские дворы[85]). Что касается других представителей знати, то сохранению их связей с местным обществом способствовало то, что молодые отпрыски знатных семейств до получения думных чинов несли службу в рядах уездных объединений детей боярских[86].

Эти каналы связей были, по меньшей мере, серьезно ослаблены в результате преобразований второй половины правления Ивана IV. Как убедительно показал, проанализировав огромный фактический материал, А. П. Павлов, годы опричнины стали временем настоящего разгрома родового землевладения княжеской знати, в руках представителей княжеских родов остались лишь жалкие остатки их прежних владений[87]. Представители княжеских родов оставались крупными землевладельцами, но их владения складывались теперь прежде всего из поместий и выслуженных вотчин, разбросанных по всей территории страны. Вместе с тем с окончательным формированием системы столичных чинов к концу правления Ивана IV сложилась практика, при которой молодые представители знати начинали службу в составе этих чинов и их связи с уездными объединениями детей боярских оказались разорванными[88].

К этому следует добавить, что государственная власть прилагала усилия к тому, чтобы постоянно удерживать в Москве представителей знати, не имевших военных или административных назначений. Польский шляхтич С. Немоевский, посетивший Россию в годы правления Лжедмитрия I, обратил внимание на то, что каждый знатный человек должен иметь свой двор в столице, так как проводит большую часть времени при дворе государя, а не в своих владениях, для посещения которых требовалось специальное разрешение царя, дававшееся на строго определенный срок[89].

Совокупность всех этих мер привела к тому, что родовая знать, превратившаяся в знать служилую, тесно связанную с двором правителя, перестала представлять для государственной власти серьезную опасность. Такая служилая знать, не располагавшая связями и влиянием на местах, не могла выступать как сила, способная поднять провинциальных детей боярских на какие-либо выступления против центральной власти.

Однако у создавшейся ситуации была и другая сторона. Не располагая связями и влиянием на местах, аристократия, опиравшаяся лишь на поддержку центральной власти, с временным ослаблением последней оказывалась неспособной влиять на местное общество и способствовать прекращению волнений. Таким образом, устранив возможную опасность со стороны знати, государственная власть одновременно утратила важный канал влияния на провинциальное общество, что при возникновении внутриполитического кризиса было чревато серьезной опасностью.

Вместе с тем отмеченные перемены в положении знати не могли не оказать влияния на основную массу представителей дворянского сословия — детей боярских, входивших в состав дворянских уездных организаций. С. Ф. Платонов правильно обращал внимание на то, что вторая половина XVI в. была особенно тяжелым временем для провинциальных детей боярских. Помимо того ущерба, который нанесли провинциальному дворянству массовые переселения[90] времен опричнины, положение дворянства сильно ухудшилось к концу правления Ивана IV, когда резкий рост государственных налогов привел к массовому разорению крестьян и запустению поместий, а с тех помещиков, которые с трудом сумели сохранить свой социальный статус, требовали исправного несения военной службы[91]. И после окончания войны положение широких кругов дворянства оставалось тяжелым — источники второй половины 80-х гг. XVI в. содержат многочисленные сведения о детях боярских, которые бросили запустевшие поместья и «кормятца меж дворы»[92].

Нельзя не согласиться с С. Ф. Платоновым, что в столь тяжелом положении дети боярские нуждались в прямой поддержке со стороны государственной власти[93], которая не могла ограничиваться традиционной выплатой жалованья за службу. Обеспечению относительной устойчивости дворянского хозяйства способствовали проводившиеся с начала 80-х гг. XVI в. меры по прекращению крестьянских переходов и массовому сыску и возвращению на прежние места беглых[94]. Меры эти диктовались прежде всего интересами фиска, но отвечали и нуждам землевладельцев, заинтересованных в обеспечении своих имений рабочей силой. Навстречу интересам дворянства шли принятые в ответ на коллективные челобитные детей боярских решения о «обелении» барской запашки[95].

Поскольку последствия хозяйственного разорения к началу XVII в. далеко не были изжиты[96], положение дворянского хозяйства продолжало оставаться неустойчивым, а после голода 1601–1603 гг. вопрос о поддержке дворянства со стороны государственной власти снова должен был стать в высокой степени актуальным.

Отсюда повышение внимания дворянской массы к возможным переменам на троне, ее заинтересованность в приобретении влияния на принятие в Москве важных государственных решений. В десятилетия, предшествовавшие правлению Ивана IV, вопрос не мог стоять так остро. В то время когда молодые аристократы начинали нести службу в рядах местных дворянских корпораций, провинциальное дворянство могло видеть в лице влиятельных сослуживцев и соседей защитников своих интересов при дворе монарха. С обособлением элиты служилого сословия от провинциального дворянства положение стало существенно иным. Теперь провинциальный дворянин сталкивался со знатным человеком лишь как с присланным из центра воеводой, проводившим на местах политику властей и одновременно стремившимся обогатиться за счет населения, или как с вымогавшим взятки судьей в приказе, когда провинциальному дворянину приходилось отправляться для решения своих дел в столицу. Как представляется, в этих условиях уже на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. должен был зародиться тот антагонизм между провинциальным дворянством и «сильными людьми» в Москве, связанными в его сознании с «московской волокитой» и неправедным судом, отголоски которого звучат в дворянских выступлениях на Земских соборах и в коллективных челобитных первой половины XVII в.[97] Обособление элиты служилого сословия должно было, вместе с тем, способствовать консолидации дворянской корпорации как объединения детей боярских — землевладельцев одного уезда с близким социальным статусом. Так постепенно созревали условия для самостоятельных выступлений уездных дворянских корпораций — «служилых городов» — в защиту своих особых интересов, выступлений, которые заставили бы собравшуюся в Москве политическую элиту принимать эти интересы во внимание.

Вопрос о том, как отстаивать интересы провинциального дворянства перед лицом центральной власти, обладал разной степенью остроты по отношению к разным регионам России. Стремясь ослабить связи между знатью и провинциальным обществом, государственная власть одновременно хотела сохранить определенные каналы влияния на провинциальное дворянство. Как показали исследования социального состава «государева двора» — своеобразной организации верхов дворянского сословия, принадлежность к которой обеспечивала и участие в получении регулярного денежного жалованья, и доступ к военным и административным назначениям, — низший, наиболее многочисленный слой в его структуре состоял из выборных дворян — представителей верхушки провинциального дворянства, которые обычно несли службу вместе со своей уездной корпорацией, выступая в ее рядах в качестве командиров дворянских сотен и окладчиков, но периодически вызывались в Москву для получения военных и административных назначений как члены «двора». Количество таких «выборных дворян» заметно увеличилось на протяжении последних десятилетий XVI в.: если в 1588/89 г. их было 680 человек, то в первые годы XVII в. уже свыше 900[98]. Этому слою людей принадлежала особая роль в структуре русского общества — они связывали между собой верхи и низы дворянского сословия, через них государственная власть могла воздействовать на провинциальное дворянство, а последнее — информировать власть о своих нуждах. Однако далеко не все дворянские объединения имели своих представителей в составе «двора»[99]. Изучение «Тысячной книги», «Дворовой тетради» и боярских списков второй половины XVI в. показало, что в составе двора были представлены дворянские корпорации исторического центра государства — Северо-Восточной Руси («Замосковного края») и немногих уездов к югу от Оки (Рязань и некоторые другие города). Ни большая часть заокских городов, ни Смоленщина, ни Северская земля, ни Поволжье на юг от Нижнего Новгорода в составе двора не были представлены. Рост числа «выборных дворян» шел во второй половине XVI — начале XVII в. прежде всего за счет роста числа представителей традиционного круга «городов». Вместе с тем, как показано А. П. Павловым, к середине 80-х гг. XVI в. из состава двора были удалены представители дворянских корпораций северо-запада России. Таким образом, государственная власть последовательно привлекала в состав двора представителей дворянских корпораций исторического центра государства, не принимая во внимание интересы дворянских корпораций окраин. Между тем именно дворянство западных и южных окраин, разоренных Ливонской войной и татарскими набегами, особенно нуждалось в поддержке со стороны государственной власти, особенно было заинтересовано в возможности влиять на принимавшиеся в столице политические решения. Правда, в начале XVII в. в этом отношении наметились некоторые изменения. К 1602–1603 гг. в составе двора появились представители как ряда городов Поволжья (Нижний Новгород, Арзамас), так и ряда городов юго-запада России (Стародуб-Северский, Карачев, Орел). Сами эти перемены говорят о том, что власть, очевидно, стала в какой-то мере отдавать себе отчет в возможной опасности, которую таило подобное положение вещей, и нашла нужным как-то пойти навстречу пожеланиям части провинциального дворянства. Перемены, однако, были незначительными, почти формальными, так как от каждого из новых городов в состав двора было взято всего по нескольку человек, в то время как «выбор» от старых «городов» исчислялся десятками[100].

Таким образом, одной из характерных черт русского общества на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. была незавершенность процесса формирования единого дворянского сословия, находившая свое выражение в существовании важных различий между положением дворянства исторического центра и окраин. У дворянства окраин были особенно серьезные основания для недовольства своим положением, недовольство это могло лишь усилиться в годы постигшего Россию голода, а каналами влияния, способными стабилизировать положение на окраинах, государственная власть не располагала.

Другую важную часть служилого населения России составляли «служилые люди по прибору». В крупных городских центрах эти служилые люди по прибору, как было показано уже С. Ф. Платоновым в его характеристике особенностей отдельных регионов России накануне Смуты, составляли очень значительную часть населения[101].

Поддержание и сохранение общественного порядка и в городских центрах, и в прилегающей к ним округе обеспечивала наиболее многочисленная, наиболее организованная и наиболее привилегированная часть служилых людей по прибору — созданное в 50-х гг. XVI в. стрелецкое войско. Стрелецкие отряды, в которых насчитывалось в отдельных уездных центрах по нескольку сотен человек, являлись опорой представителей власти на местах — воевод. Это была хорошо организованная военная сила, которую воеводы в случае необходимости могли быстро мобилизовать, не дожидаясь, пока в город соберутся со своих поместий уездные дети боярские.

Если в сохранившихся писцовых описаниях ряда русских городов второй половины XVI в. представлены достаточно точные данные о количестве проживавших в них стрельцов, то сведения об их положении приходится черпать из законодательных актов первой половины XVII в. и из записок иностранцев. Стрелецкое войско (пехота, вооруженная огнестрельным оружием) несло военную службу, за которую получало жалованье. По сообщению Д. Флетчера, стрелец получал в год 7 рублей, 12 мер ржи и 12 мер овса[102]. Как отметил другой иностранный наблюдатель, С. Немоевский, стремянные стрельцы, которые несли охрану царя, получали жалованье в два раза больше. По сообщению того же автора, стрельцы получали из казны металлические части для своих пищалей[103]. Другим важным признаком социального статуса стрельцов было освобождение от тягла и служб, которые несли проживавшие рядом с ними посадские люди[104]. В середине XVII в. освобождение от тягла не распространялось на другие категории служилых людей по прибору[105], но ранее, видимо, дело обстояло не так. Неслучайно в годы Смуты многие члены посадских тяглых общин пытались воспользоваться происходившими переменами, чтобы войти в состав разных категорий служилых людей по прибору и тем самым освободиться от тягла[106].

В свободное от службы время стрельцы занимались, как и посадские люди, торговлей и промыслами. Власть допускала это, но продававшие на торгу свои изделия или державшие лавки стрельцы должны были наравне с посадскими людьми «полавочное и пошлины всякие давати в государеву казну»[107]. На этой почве были возможны столкновения с собиравшим пошлины финансовым аппаратом государства и возникновение определенной общности интересов посадских людей и стрельцов.

В целом, однако, освобождение от тягла и выплата жалованья, как представляется, обеспечивали государственной власти и ее представителям на местах поддержку стрелецкого войска. Однако в начале XVII в. эта система отношений была серьезно нарушена. В записках С. Немоевского сохранилась запись его разговоров со стремянными стрельцами весной 1606 г. Он записал, что, не получая третий год жалованья, стрельцы ругают царя за то, что вынуждены ходить в самодельной одежде и лаптях (вместо сапог)[108]. Если так обстояло дело с элитной частью стрелецкого войска, охранявшей самого царя, то с выплатой жалованья на местах дело обстояло, конечно, еще хуже. В таких условиях правитель явно не мог рассчитывать на традиционную лояльность стрельцов, а те, в свою очередь, готовы были отдать предпочтение другой власти, которая могла бы обеспечить лучшие условия службы. Утратив поддержку стрелецкого войска, воеводы, не обладавшие авторитетом в глазах местного населения, не располагавшие связями и каналами влияния в незнакомой им среде, оказывались не в состоянии контролировать положение на местах, тем более если они не могли рассчитывать в полной мере на лояльность местных детей боярских.

Другая, большая часть русского общества — «жилецкие люди» — может быть разделена на две большие категории — торгово-ремесленное население городов и крестьянство.

Посадские люди — формирующееся городское сословие — получили целый ряд серьезных оснований для недовольства после перемен в их положении, имевших место во второй половине правления Ивана IV. Во-первых, следует отметить (на что справедливо обращал внимание Р. Г. Скрынников), что резкий рост налогов («тягла») в годы Ливонской войны пал своей тяжестью не только на жителей деревни, но и на посадских людей, что нашло свое выражение в массовом бегстве тяглецов из города. Предпринимавшиеся государством с начала 80-х гг. XVI в. меры по прикреплению тяглецов к традиционным местам обитания и насильственному возвращению беглых на прежние места в полной мере касались и жителей посада[109]. С этого времени стремление использовать возможные перемены для того, чтобы избавиться от тягла, стало для русских горожан постоянным (о чем в иной связи уже было сказано выше).

Очень важной переменой, отрицательно сказавшейся на положении горожан, стала утрата посадами самоуправления, которое они получили по земской реформе 1555–1556 гг. Как показано в исследовании А. П. Павлова, с 70-х гг. XVI в. все большее распространение стала получать практика посылки на места сначала «судей», а затем «воевод», в руки которых постепенно переходили суд и управление посадами[110], что означало резкое ограничение компетенции созданных после земской реформы органов городского самоуправления. Перемены эти вызывали тем более негативную реакцию, что воеводы, никак не связанные с местным обществом, не заинтересованные в каких-либо контактах с ним, рассматривали свою должность как «кормление», за сравнительно кратковременное пребывание на котором следовало выжать из населения как можно больше доходов[111]. Еще на земском соборе 1642 г. в выступлениях представителей городского сословия говорилось о действиях воевод как главной причине «оскудения» посадских людей: «А в городех всякие люди обнищали и оскудали до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишка, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в проездех торгов своих отбыли». Этому неутешительному настоящему противопоставлялись порядки, существовавшие «при прежних государех», когда «посадские люди судилися сами промеж себя, а воевод в городех не было»[112]. Если память о земском самоуправлении сохранялась еще в середине XVII в., то с тем большим основанием можно думать, что такая память сохранялась и в годы Смуты, и от перемены власти в государстве посадские люди ожидали ограничения полномочий воевод и тем самым хотя бы частичного возвращения к прежним порядкам и потому готовы были поддержать новую власть, которая способствовала бы таким переменам[113].

Во второй половине правления Ивана IV подверглась определенным изменениям и структура городского сословия: эти перемены были схожи с изменениями в структуре дворянского сословия (хотя и вызваны к жизни иными причинами) и имели во многом аналогичные последствия.

До 70-х гг. XVI в. посадские общины в наиболее крупных городах России имели сложный характер. Население в них делилось на различные сословные группы — «гостей», образовывавших верхний привилегированный слой городской общины, и простых горожан. «Гости» выделялись из состава общины особым характером лежавшего на них тягла, кроме того, только из их среды выходили стоявшие во главе этих общин «купеческие старосты». Однако, несмотря на существование серьезных различий между гостями и простыми горожанами, и те, и другие принадлежали к одной городской общине, в рамках которой более зажиточная, привилегированная верхушка имела достаточно широкие возможности влияния на простое население посадов.

Начиная с 70-х гг. XVI в. связь между представителями городской верхушки и массой посадского населения оказалась разорвана. Наиболее состоятельная в хозяйственном отношении часть городского населения была причислена к особому чину «гостей» либо включена в состав особых привилегированных объединений, таких как «гостинная сотня» и «суконная сотня». Личный состав этих объединений и позднее пополнялся за счет принудительных наборов. Состоятельные купцы, получившие звание гостя или вошедшие в состав новосозданных объединений, освобождались от тягла и каких-либо служб вместе с посадскими людьми и наделялись рядом привилегий, но за это на них возлагалась обязанность нести «службы» в пользу государства, связанные с пополнением государственной казны. На них лежал надзор за чеканкой монеты, организация продажи «казенного» товара (в частности, мехов, поступавших из недавно присоединенной Сибири), организация сбора торговых пошлин (в том числе надзор за деятельностью сборщиков из среды местного населения). Важно отметить, что значительная часть этих людей была принудительно переселена в столицу, а других побуждали сделать это, одновременно избавившись от имущества в местах первоначального проживания[114].

С помощью этих мер государственная власть добилась создания аппарата, эффективно обслуживавшего ее финансовые нужды. Однако реформа привела и к таким объективным последствиям, на которые государственная власть, вероятно, не рассчитывала. В результате проведенных преобразований были не только разорваны связи между городской верхушкой (даже если она осталась на месте, не переехав в Москву) и основной массой городского населения. Еще более важно, что интересы зачисленных на государственную службу купцов, заинтересованных в добывании «прибыли» для государственной казны, чтобы сохранить свой привилегированный статус и возможности обогащения, которые давало участие в работе государственного аппарата, оказались в прямом противоречии с интересами рядовых горожан, за счет доходов которых и пополнялась государственная казна. В свете этих обстоятельств становятся более понятными полные глубокой неприязни высказывания о псковских гостях, «мнящихся пред боги и человеки, богатством кипящих», на страницах псковской повести о Смуте, написанной одним из простых посадских людей[115].

С утратой связей этой верхушки с городской общиной, с появлением объективного противоречия между интересами общины и интересами привилегированного купечества, связанного со службой в финансовом аппарате государства, оказались резко ограничены возможности ее влияния на массу рядового населения посадов, возможности воздействовать на это население в кризисных ситуациях для сохранения традиционного порядка. Финансовая состоятельность гостей в таких условиях не могла стать гарантией их политического влияния. Как показал ход событий в Пскове, предшествовавших переходу города под власть Лжедмитрия II, псковские гости, утратив обеспеченную им в обычное время поддержку воеводской власти и стрелецкого войска, оказались не в состоянии не только подчинить своему влиянию рядовых псковских горожан, но и вообще серьезно влиять на ход событий[116].

Сопоставляя результаты наблюдений над политикой власти по отношению к верхним слоям и дворянского, и городского сословий, можно сделать общий вывод, что власть, связав социальные элиты обоих сословий со своими интересами, ослабив их связи с нижестоящими слоями, объективно способствовала созреванию внутриполитического кризиса, так как в итоге эти элиты утратили возможность оказывать серьезное влияние на стоящие ниже социальные слои. Такое положение было чревато потенциальной опасностью, поскольку у этих нижестоящих слоев к началу XVII в. имелось, как было показано выше, достаточно серьезных оснований для недовольства своим положением.

Уже С. Ф. Платонов, рассматривая вопрос о причинах Смуты, обратил внимание на то, что и у главной массы сельского населения — крестьянства — были очень серьезные причины для недовольства своим положением. В советской историографии перемены в положении крестьянства во второй половине XVI — начале XVII в. были подвергнуты всестороннему внимательному изучению.

Период примерно с 70-х гг. XVI в. стал для русской деревни временем тяжелого кризиса, приведшего к сокращению размеров и численности крестьянских хозяйств, к запустению значительной части посевных площадей. Главной причиной кризисных явлений стал, по общему мнению исследователей, резкий рост государственных налогов в годы Ливонской войны[117]. По окончании войны их размер мало изменился, и лишь в 1590-е гг. налоговые ставки были снижены[118]. К началу XVII в. последствия кризиса были далеко не преодолены, и большая часть заброшенных земель оставалась необработанной[119]. Голод первых годов XVII в. привел к новому ухудшению условий жизни сельского населения.

Ответом крестьян на усиление тягла стало сокращение до минимума тех земельных наделов, которые были главным объектом налогообложения, утраты же они возмещали арендой чужой земли и нелегальными распашками пустошей[120]. Как представляется, такие действия крестьян затрагивали интересы не только государства, но и детей боярских, взимавших оброк с тех же земельных наделов. С этими переменами следует, вероятно, связывать рост удельного веса барской запашки в помещичьем хозяйстве и все более широкое привлечение крестьян к обработке этой пашни. Хотя в условиях, когда размер барской запашки не был особенно велик, а само барское хозяйство имело потребительский характер[121], такая барщина не могла быть особенно обременительной для крестьянина, его отрицательную реакцию должно было вызывать само стремление помещика непосредственно распоряжаться крестьянским трудом.

Отрицательную реакцию крестьян должен был вызывать и установленный в 80-е гг. XVI в. запрет крестьянских переходов, лишавший крестьянина законных возможностей улучшить свою жизнь, перейдя во владение с лучшими условиями содержания.

Поскольку у крестьян были серьезные основания для недовольства, неудивительно, что исследователи искали ответ на вопрос, как, в каких формах проявлялось это недовольство в событиях Смуты. Возможный ответ на этот вопрос предлагала официальная историография первой половины XVII в., рассматривавшая выступления против правительства Василия Шуйского как движение социальных низов, направленное против существующего общественного порядка. Так, в таком памятнике, как «Новый летописец», рассказ о выступлении населения южных окраин против правительства Шуйского получил заголовок «О побое и разорении служивым люд ем от холопей своих и крестьян», а в самом тексте говорилось, что «собрахуся боярские люди и крестьяне… и начаша по градом воеводы имати и сажати по темницам, бояр же своих домы разоряху и животы их грабяху»[122]. В соответствии с этими высказываниями С. Ф. Платонов в своем классическом труде о Смуте, характеризуя движение, развернувшееся в это время на южных окраинах Русского государства, писал, что восставшие «громко заявляли о своей склонности к общественному перевороту и уже покушались на демократическую ломку существующего строя»[123]. В советской исторической литературе утвердилось и получило детальную разработку представление о событиях 1606–1607 гг. как крестьянской войне[124]. В научной литературе рассматривался также вопрос о возможной роли крестьянского движения на более ранних и более поздних этапах кризиса[125]. Однако специальное изучение и документальных, и всей совокупности нарративных свидетельств, относящихся и к первым этапам Смуты и к восстанию Болотникова, показало, что в распоряжении исследователей нет материалов, которые свидетельствовали бы об имевших место в 1603–1607 гг. массовых выступлениях крестьян, направленных на защиту их особых интересов. Хотя отдельные такие выступления (например, выступление крестьян Комарицкой волости, поддержавших Лжедмитрия I) имели место, есть все основания рассматривать их как часть более общего движения, в котором доминировали иные социальные силы[126]. К аналогичным результатам привело и предпринятое недавно специальное исследование источников, содержащих сведения о движении, во главе которого стоял Лжедмитрий II[127]. Правда, для 1608–1609 гт. сохранилось довольно много данных о действиях отдельных крестьянских «миров» как на территории Замосковного края, так и на севере России, но анализ сведений об этих действиях показывает, что они были связаны не с выдвижением каких-то требований, выражавших особые интересы крестьянства, а с попытками сохранить жизнь и имущество в обстановке гражданской войны, организовать самооборону от войск, разорявших их земли; действовали они при этом часто совместно с другими группами населения[128].

Все это позволяет сделать вывод, что, несмотря на общее недовольство своим положением, крестьянство во время Смуты не пыталось выступать как самостоятельная сила, защищавшая свои особые интересы. Вместе с тем при рассмотрении вопроса о предпосылках разразившегося в годы Смуты глубокого внутриполитического кризиса следует обратить серьезное внимание на то, что реакция крестьян на неблагоприятные перемены в их положении не ограничивалась сокращением земельных наделов, еще более важное выражение это недовольство находило в массовом бегстве бросавших свои наделы крестьян на восточные и южные окраины государства. Несмотря на запрет крестьянских переходов, государственная власть была не в состоянии воспрепятствовать массовым миграциям населения. На южных колонизируемых окраинах беглые вливались в ряды местного служилого люда, а часть из них находила пристанище в поселениях казаков, лежавших уже за границами русской государственной территории. В результате в событиях Смуты бывшие крестьяне принимали участие уже как лица, принадлежавшие к иным слоям русского общества.

Следует также остановиться на роли в событиях Смуты представителей еще одного важного слоя русского общества — холопов. Выше уже цитировались высказывания «Нового летописца» о «боярских людях» как одной из главных сил восстания Болотникова. В этих боярских людях исследователь, изучавший это восстание — И. И. Смирнов, видел лично зависимых людей, занятых трудом в барском хозяйстве детей боярских, их участие в восстании было для него одним их важных показателей его антифеодального характера[129].

Как представляется, иное, более правильное решение вопроса о роли холопов в годы Смуты предложил в своих работах Р. Г. Скрынников[130]. Как показал этот исследователь, свидетельства источников (прежде всего известные сообщения Авраамия Палицына) говорят об активном участии в событиях Смуты не холопов, занятых работой на пашне, а верхнего слоя этой социальной группы — несвободных военных слуг, сопровождавших господина на войне, помогавших ему в управлении хозяйством и выполнении административных обязанностей. Сами эти военные слуги часто происходили из попавших в кабалу детей боярских. Среди попавших таким образом в «неволю», по словам Палицына, были люди «от чествующих издавна многим имением… избранных меченосцов и крепких со оружии во бранех»[131]. Тому, что многие представители этой группы внезапно в начале XVII в. утратили свой социальный статус, было, согласно высказываниям Палицына, две причины. С одной стороны, царь Борис распустил дворы ряда опальных бояр, запретив другим принимать на службу их холопов. С другой — в годы голода многие представители социальной верхушки русского общества, будучи не в состоянии содержать своих слуг, выгоняли их на улицу, даже не давая отпускных грамот[132]. В результате для тех холопов, кто «играл на конях» и не владел никаким «ремеством», не оставалось другого выхода, как уходить на южные окраины государства[133], где из их числа пополнялись ряды служилого люда южных уездов и казацкие поселения.

Появление на южных окраинах России значительной группы умевших владеть оружием и резко недовольных переменами в своем положении и обращением с ними социальной верхушки, несомненно, должно было способствовать назреванию кризиса. От таких людей можно было ожидать активного участия в движениях, направленных и против носителя верховной власти, и против поддерживающих его представителей социальной элиты. При этом должен был иметь значение их немалый военный опыт, умение сражаться в рядах постоянного войска. Не исключено, что в организации массового движения на южных окраинах в первые годы Смуты бывшие военные слуги московских бояр могли сыграть роль, аналогичную той, которую сыграло мелкое рыцарство в гуситском движении, способствуя созданию эффективной военной организации.

Особо следует остановиться на вопросе о целях, которые могли преследовать эти беглые холопы как участники такого массового движения. Очевидно, часть из них уже отождествляла свои интересы с интересами тех социальных групп (служилых людей по прибору, казачества), в состав которых им удалось войти, но часть, видимо, сохраняла память о своем происхождении и прежнем статусе. Этот круг людей должен был стремиться к тому, чтобы с помощью новой власти обеспечить себе доступ в ряды дворянского сословия, восстановив тот статус, которым они обладали до того, как попали в кабальную зависимость. Ряд свидетельств указывает на то, что части этих людей удалось добиться своей цели в годы правления Лжедмитрия II[134].

Качественно новым явлением в истории Восточной Европы стало образование во второй половине XVI в. в южной части этого региона на границе с кочевым миром казацких поселений, как на территории Речи Посполитой — у днепровских порогов и в Среднем Поднепровье, так и у южных границ России — на Дону, на Тереке, на Волге, на Яике. К началу XVII в. собравшиеся в этих поселениях казацкие войска представляли собой уже серьезную военную силу, активно вмешавшуюся в события, происходившие в России в годы Смуты.

В русской дореволюционной историографии казачество характеризовалось как сила, имевшая веские причины для недовольства сложившимся в России общественным порядком, резко враждебная по отношению к этому порядку и стремившаяся его разрушить, не ставя перед собой при этом каких-либо позитивных целей[135]. В советской историографии казачество рассматривалось как одна из главных движущих сил антифеодального движения, направленного на ликвидацию крепостнических отношений на территории России. В настоящее время благодаря наличию специального исследования А. Л. Станиславского можно с гораздо большей точностью и конкретностью, чем ранее, судить о характере казачества как социального явления и о тех целях, которые казаки преследовали, вмешиваясь в политическую борьбу на территории Русского государства. Правильному представлению о характере этого исторического явления может способствовать и привлечение аналогий, касающихся украинского казачества, о деятельности которого на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. сохранились идущие из самой казацкой среды свидетельства.

И современники, и исследователи были согласны между собой в том, что казацкие поселения появились как результат массового бегства (прежде всего на юг) за пределы русской государственной территории крестьян и холопов, стремившихся таким путем избавиться от тяжести государева тягла и пут феодальной зависимости. Представление о таком происхождении казачества в яркой и образной форме отразилось на страницах так называемой поэтической повести об Азовском сидении, написанной есаулом Федором Порошиным, бывшим холопом кн. Н. И. Одоевского: «Отбегохом мы ис того государства Московского из работы вечныя, от холопства полного, от бояр и дворян государевых»[136]. Такое представление о собственном происхождении, как представляется, поддерживалось в казацкой среде не только благодаря постоянному новому притоку беглых, но и потому, что социальные верхи русского общества также смотрели на казаков как на своих беглых подданных или спасшихся от наказания преступников[137]. В казачьей среде прекрасно отдавали себе в этом отчет. Автор уже упоминавшейся выше казачьей повести с горечью писал: «Ведаем, какие мы в государстве Московском люди дорогие и к чему мы там надобны… не почитают нас там на Руси и за пса смердящаго»[138]. Эти горькие слова были написаны, когда Войско Донское официально находилось на царской службе и ему присылали из Москвы знамена и жалованье.

Тем сильнее должно было проявляться в сознании казаков такое представление об отношении к ним русской правящей элиты в начале XVII в., когда отношения между русской государственной властью и казачеством были достаточно далеки от порядков, установившихся к концу правления Михаила Федоровича. Хотя время от времени казакам у южных границ России выдавалось «денежное и хлебное жалованье», им разрешалось торговать в пограничных городах, а во время больших военных кампаний отряды казаков включались в состав русской армии[139], государственная власть одновременно пыталась говорить с казачеством на языке силы, требуя подчинения своим указаниям и угрожая суровыми репрессиями в случае неповиновения. Так, в 1593 г. в посланной на Дон царской грамоте говорилось, что если казаки станут виновниками конфликта между царем и султаном, то «вам от нас быти в опале и к Москве вам к нам никому не бывать. И пошлем на них Доном к Раздором большую рать и поставить велим город на Раздоре и вас згоним з Дону»[140]. Тогда все ограничилось лишь угрозами, но в начале XVII в. дело дошло до карательных санкций, когда вольным казакам было запрещено появляться на русской территории, а населению южных уездов возить на Дон «заповедные» товары, в том числе необходимое для казаков военное снаряжение. Одновременно с резким продвижением (благодаря благоприятной международной ситуации) русских оборонительных линий далеко на юг появилась возможность попытаться подчинить казацкие поселения контролю властей. Воеводы Царева Борисова — крепости, поставленной в 1600 г. на Северском Донце, должны были собрать и доставить в Москву сведения, «в которых местех на Донце и на Осколе юрты и кто в котором юрте атаман, и сколько с которым атаманом казаков и которыми месты и которого юрту атамани и казаки какими угодьи владеют»[141]. За составлением такой переписи должно было последовать установление порядков, существовавших на государственной территории, порядков, от которых жители казацких поселений уходили[142]. Отсюда — острый антагонизм в отношениях казачества и власти, готовность казачества активно участвовать в выступлениях против этой власти. Отрицательное отношение казаков к существовавшим на территории России несправедливым (с их точки зрения) общественным порядкам, враждебность по отношению к представителям русской политической элиты, которые не скрывали презрительного отношения к казакам и хотели бы вернуть их в зависимость от прежних господ, — все это при определенных условиях могло сделать казачество организующей силой массового народного движения, направленного против крепостнических порядков, как это имело место на Украине во время казацких восстаний 20–40-х гг. XVII в.

Вместе с тем сохранявшаяся в казацкой среде память о своем социальном происхождении вовсе не означала, что казаки отождествляли свои интересы с интересами социальных низов русского общества.