Проклятие

— Помощи, — сказал Сухарев.

— Это я поняла. Но… — Марфа Степановна выдохнула дым. — С этим, пожалуй, надо не ко мне. Порча, приворот, отворот, наговор на удачу — вот моя стезя.

— Отворот!

Ведьма усмехнулась и затолкала окурок в баночку к собратьям.

— Дорогой мой, — она вернулась к столу, села, — отворот тебе ничего не даст. Отворот работает на человека, а не на его чувства. Или ты хочешь, чтобы дочь о тебе забыла? Это я устроить могу, без обмана.

— Н-нет, не надо.

Вспомнив, Сухарев стал копаться во внутренних карманах пиджака, выудил паспорт, телефон и наконец достал несколько фотографий.

— Вот, посмотрите, это она. Вам, наверное, будет нужно для ритуалов.

Он подвинул фотографии через стол.

— Каких ритуалов? — спросила Марфа Степановна, поворачивая снимки.

На одном красивая девочка лет двенадцати с усиками, наведенными тушью, с улыбкой смотрела в объектив. На другом она же, но уже постарше, обнимала клетку с попугайчиком.

— Ну, что-то вы ведь можете?

Ведьма пожала плечами.

— Могу убить.

Сухарев побледнел.

— Что вы! Мне только… Просто ее ненависть заходит все дальше. Понимаете? Это какая-то одержимость.

Марфа Степановна покивала.

— Да, я вижу, — она сдвинула фотографии на край стола и наклонилась к посетителю: — На что ты готов?

— Я… просто… Я могу кровь…

— Без общих слов. Чего конкретно ты хочешь? У нас мало времени.

Глаза ведьмы сверкнули.

— Основное, я хочу, чтобы Ларка… Лариса… перестала меня ненавидеть! — выкрикнул Сухарев.

— Угу.

Марфа Степановна выпрямилась.

— Знаешь, — сказала она, — большинство клиентов, что приходят ко мне, ищут легкого пути, чтобы решить свои проблемы. Причем с их стороны требуется не так уж много усилий, чтобы найти выход из сложившейся ситуации самостоятельно. Но нет, они предпочитают, чтобы кто-то это сделал за них. Бог. Дьявол. Я. В общем, посредники. Бывает, что души их черны и полны зависти. Бывает, что они глупы и слепы. Бывает, что жизнь их построена на иллюзиях. И только где-то пятнадцать процентов всех случаев действительно требуют моего участия. Пропал человек, заболел, изменился вдруг, включилось родовое проклятие, ребенка затянуло в плохую компанию. А твоя проблема…

Ведьма замолчала. Сухарев ждал, чувствуя, как крутит живот. Ему вдруг показалось, что он стоит на краю обрыва. Дальше — тьма.

— Ты ведь знаешь, что за все придется платить? — спросила Марфа Степановна.

— Душой?

— В конечном счете. Но в твоем случае… Постой, я сейчас.

Под ведьмой скрипнул стул. Она встала и тенью направилась в дальний конец комнаты. Чуть слышно стукнула дверь второго выхода.

Сухарев зажмурился.

Как было. Ларке — тринадцать.

Она выходит на кухню в топике и повернутых до колен джинсах. Часть волос заплетена в тугие косички, часть покрашена в ядовито-розовый цвет. Худая, с независимо вздернутым носом девчонка, воображающая себя взрослой.

— Куда? — шипит Светка.

— Сюда.

Ларка демонстративно садится за стол. Некоторое время она смотрит на Сухарева, который, к своему стыду, не знает, что делать.

— Нравлюсь? — спрашивает она, выпячивая грудь.

Собственно, груди-то никакой нет, едва-едва оформляющиеся холмики, но этого достаточно, чтобы Сухарев впал в ступор. Он сначала кивает, потом, сообразив, как это все выглядит, отрицательно мотает головой. Ларка расплывается в улыбке.

— Че обсуждаете?

— Брысь отсюда!

Светка пытается согнать дочь со стула, но Ларка и не думает реагировать на толчки.

— Отстань! — произносит она, ставя упором ногу, и лишь гнется под напором матери, как своенравное деревце под ветром. — Дай я чаю налью!

— Наливаешь и уходишь!

— Ага.

— Это, кстати, твоя вина, — пеняет Сухареву Светка. — Мужской руки нет, вот она и распустилась!

Ларка набулькивает чаю. Кружка у нее большая, солидная, с рыцарем на боку. Под копытами рыцарской лошади надпись: «Все для прекрасной дамы». Все-таки Ларка красивая, думает Сухарев, украдкой косясь на дочь.

— Налила? — торопит Ларку Светка.

Сухарев понимает: ей не очень удобно. Наверное, каждый день при дочери крестила его разными словами, какой он негодяй, какой не отец, какое дерьмо, а сама взяла да и пригласила в гости. Все просто: Светке нужны деньги. Сверх того, что она получает в виде алиментов. И сверх того, что он отдает на Ларку сам.

Сухарев, в сущности, ничего не имеет против. Сидит на маленькой кухоньке. Угощается. Ждет.

— Мам, я не понимаю…

Ларка громко брякает ложкой о стенки, размешивая в кружке сахар. Ногти у нее выкрашены в черный и розовый. На левом запястье — нитяной браслетик, фенечка с бусинами.

— Тебе и не надо понимать! — злится Светка. — Тебе надо убраться в свою комнату и не отсвечивать!

— Это и моя кухня! — орет Ларка.

Ее щеки расцвечивают красные пятна. Сухарев думает: неужели они так грызутся по любому поводу?

— Извини, Лариса… — произносит он.

И тут же получает сладким чаем в лицо. Полную кружку. «Все для прекрасной дамы». Хорошо, что кипяток успел остыть.

— Лара!

Марфа Степановна появилась из глубины комнаты с маленьким зеркалом и свечой из темного воска.

— Вот, что я хочу тебе предложить, — сказала она, выкладывая предметы на стол.

— Что это? — спросил Сухарев.

— Атрибуты. Магические атрибуты.

Марфа Степановна переложила к зеркалу и свече одну из фотографий.

— И что это будет?

Ведьма улыбнулась одними губами.

— Проклятие.

— Нет-нет-нет, — замотал головой Сухарев, — я не хочу делать ей ничего плохого! Я хочу…

— Стоп! — подняла руку Марфа Степановна. — Ты искал помощи? Тогда будь добр, сначала выслушай, что тебе предлагают, а потом уже решай.

— Хорошо.

— Так-то.

Марфа Степановна кивнула и достала из кармана кофты маленькую катушку синей изоленты. Из другого кармана появилась зажигалка. Наконец, с комода была перемещена на стол бронзовая пепельница, похожая на миниатюрный казан на толстых ножках. Огрев по затылку, пепельницей, пожалуй, можно было и убить.

— Как я понимаю, — сказала ведьма, отрывая от изоленты два кусочка, — ты человек добрый. Бывает. Дочь тебя изводит, но ты не стремишься ее наказывать. Мазохизм, и только. Зачем же ты тогда пришел? Нет-нет, не отвечай.

— Я…

— Не надо.

Качнув головой, Марфа Степановна приклеила фотографию Ларисы к зеркалу. Клочок изоленты сверху, клочок изоленты снизу.

— Держи, — она вручила зеркало Сухареву.

И захочешь, не посмотришься — снимок закрыл почти всю зеркальную поверхность. Ларка с нарисованными усиками показывала кончик языка.

— И что мне…

— Молчи! — хлопнула ладонью по столу ведьма.

Сухарев едва не выронил зеркало.

— Молчи! — повторила Марфа Степановна. — Раз пришел, значит, отчаялся. Раз отчаялся, значит, довела она тебя.

Сухарев выдавил кривую улыбку.

Как было. Ларке — четырнадцать.

Все странички социальных сетей, которые имеются у Сухарева, заполнены ее комментариями. Под каждой новостью или фотографией она оставляет короткую реплику. Или «Говнюк» с вариациями. «Ты — говнюк!». «Урод и говнюк». «Посмотрите на говнюка!». Или «Придурок». Или «Ненавижу!».

Но чаще всего реплики матерные. Сначала Сухарев пытается завязать диалог, размещая сообщения под ее постами. «Лара, ты хочешь поговорить?». «Почему?». «Объяснись, пожалуйста».

Все зря.

Ему становится смешно, когда он представляет, как дочь, склонив голову, листает его странички, выискивая, что бы еще откомментировать в его жизни. Смешно до горечи. Добивался внимания дочери? Жуй. Не обляпайся.

Но однажды она звонит со Светкиного телефона.

— Сухарев?

Ларка не называет его ни папой, ни родителем, ни предком. В крайнем случае, уничижительно — Вячеславчиком. Ну и Сухаревым, само собой.

— Я слушаю, — отвечает Сухарев.

— Для тебя новость, понял?

Голос Ларки дрожит от ненависти.

— Что опять? — вздыхает Сухарев.

— Ты маму довел, понял? Она в больнице, говнюк!

Новость его буквально подкашивает. Свободной рукой он ищет, обо что опереться. Спинка стула, иди-ка сюда.

— Как? Где?

— Так я тебе и сказала! — кричит Ларка. — Но ей плохо, очень плохо!