Императив. Беседы в Лясках

С Александром Бардини, 1968 г.

— Были не заселены какие земли?

— Поморье.

— Туда переселили поляков?

— Да. Это признано Польшей. Но там населения было очень мало, поэтому было переселено, кажется, 140 тысяч.

— А остальные пришли из Белоруссии?

— Из Белоруссии, из Литвы и Украины, конечно.

— И в Бреслау?

— Да. Там Колобжег сейчас (немецкий Кольберг). Эти все города, особенно у моря и на Мазуpax[7] — это все была равнинная земля. Но переселение с Бещад (горы в Польше), где эти люди жили, на равнину — это было просто нечеловеческим решением, потому что переселенцы почувствовали себя абсолютно чужими.

— Это были лемки?

— Да.

— То есть лемков не всех вернули в Советский Союз?

— Нет, огромную часть переселили.

— И они потеряли свою национальную идентичность?

— Знаете, не до конца. Я вижу, встречаю людей, которые абсолютно уверены, что они прежде всего лемки, потом украинцы, а только потом уже поляки.

— Но язык свой они потеряли?

— Нет, не потеряли. Но это диалект, это тоже не настоящий украинский, довольно для нас трудный, нам легче разобраться с украинским, чем с языком лемков.

— Что произошло в 1919 году с Гданьском-Данцигом? Он на тот момент был каким, немецким?

— Ну, если смотреть на население, то да, большинство было немецким, хотя было много и поляков тоже. Даже во Вроцлаве осталось немного поляков, а вот в Штеттине (ныне Щецин) не было поляков практически. Там даже немцы были чужие, потому что исторически это был шведско-данский город.

— Датский?

— Нет, это из старого прусского языка, которого мы уже не знаем. Тот язык ближе к литовскому и латышскому. Из этого языка, мне кажется, и произошло название Данциг. Но это все — догадки. Ну, а насколько это был город, в котором население было немецким, неизвестно. Но при этом город был частью Речи Посполитой. И вообще, знаете, в XVIII веке это не имело большого значения, даже Краков был в огромной степени немецким городом, где все мещанство было немецким и говорило по-немецки. Там была борьба за то, чтобы проповеди в костелах были на польском хоть изредка, потому что мещанство хотело, чтобы служили по-немецки. Это в XVII веке, даже в XVI столетии так было. Так что, знаете, то, что население говорило по-немецки, не означало, что они сами себя считали немцами. Они считали себя жителями этого города. И тогда нашли выход — компромисс: сделать из него вольный город, который не принадлежал ни Польше, ни Пруссии. Но и это оказалось плохим решением, потому что продолжалось не долго, и потом Гитлер там нашел много поклонников.

— И оттуда, фактически, началась война?

— Да. Потому что они присоединили свой, как они считали, Данциг (Гданьск). Раньше Гитлер требовал экстерриториальной автострады, чтобы был свободный доступ, но было ясно, что это на самом деле — только предлог, что он хочет завоевать эти земли.

— Польская армия реально сопротивлялась немцам в 39-м году. Это было связано с тем, что поляки действительно надеялись выиграть войну?

С Яном Новицким и Яном Кречмаром на съемках фильма «Семейная жизнь», 1971 г.

— Да, серьезно надеялись.

— Как ваш предок в 1863 году пошел воевать, зная, что дело проиграно?

— Нет, это по-другому было: многие люди были уверены, насколько я помню (мне так говорили в семье), что если Великобритания и Франция вошли с нами в альянс, то они вступят в войну. И надо было только дождаться их. Знаете, есть такая теория — все это только теории — или гипотеза, что если бы Польше удалось добиться успехов в этой войне в самом начале сентября 1939 года, может быть, тогда и Сталин не ввел бы войска, может быть, Англия и Франция все-таки приняли бы концепцию превентивной войны — ударили бы по немцам с другой стороны, чтобы переломить ход войны. Но, к несчастью, хотя польская армия не была слабой, но милитарная концепция была ошибочной. Армия была растянутой, а сейчас считают, что было бы лучше ее сконцентрировать и нанести удар в направлении Берлина, который мог бы быть тогда удачным. Если бы Польша воевала успешнее, тогда, может быть, англичане и французы посчитали бы, что это хороший момент для интервенции.

На съемках фильма «Семейная жизнь», 1971 г.

— Поляки понимают, что англичане и французы их фактически предали в 1939 году?

— Да, но они могли этого ожидать, после того как предали в Мюнхене чехов.

— Получается, перескакивая на Будапештские соглашения 1994 года, фактически, точно так же англичане и американцы предали Украину, когда Путин вошел в Крым?

— Ну, может быть, но, на мой взгляд, это не так. Потому что это еще не решено. Может быть, в будущем, ведь еще не признаны эти все захваты. Это больше проблема не Крыма, мне кажется, а мирового порядка. Если начнем ревизию границ, то заново вернемся к той Европе, которая была в XIX веке. А мы все этого не хотим, мы хотим, чтобы границы вообще исчезли, а не того, чтобы их пересматривать. Это очень опасная идея.

Восток — Запад. Культура, право

[]

— Польша в течение многих веков была фактически границей Востока и Запада. Это территория, на которой заканчивалось католичество, это территория, на которой заканчивалось магдебургское право, территория, на которой заканчивались вольные крестьяне — соответственно…

— Да, и где был средний класс — появлялся, медленно, но появлялся. Это магдебургское право. И мы говорим: где ратуша — там латинская традиция, потому что лучше даже сказать не католицизм, а латинская традиция, потому что она касается и протестантов, они тоже принадлежат к этим же корням, латинским, а не византийским.

— Каковы главные отличительные черты того Запада, которым была Польша в культуре, искусстве, традициях?

— Вообще то, что Польша принадлежала латинской традиции, означает, что она в философском плане ближе к Аристотелю, чем к Платону. Восток более тяготеет к Платону. Знаете, в теологическом смысле это очень сильно влияет на мышление. Это не проблема элиты, это проблема огромных масс, которые молятся. И знаете, в православии, в восточной церкви вечная жизнь намного сильнее подчеркнута, чем жизнь на этой земле. А в латинском мышлении больше интереса к этой жизни. И чуть меньше к жизни вечной. И значит, стоит ли работать над этим, чтобы лучше жить на этой земле? Восток меньше этим озабочен, а Запад чуть больше. Нельзя сказать, что это лучше или хуже, это тонкая граница, но вы помните, у монахов, которые построили Западную Европу, например монахов-цистерианцев[8] и прежде всего бенедиктинцев, был лозунг: «Ora et labora» («Молись и трудись»). Восток как будто больше молился, меньше работал. А Запад — больше работал, чуть меньше молился. И в этом есть, может быть, та разница, которую можно почувствовать — отношение к идеалу. На Востоке идеал так далеко, что он недоступен, поэтому там нет романтического героя. Романтический герой — тот мой прапрадед, который идет на проигранную борьбу. Это и есть человек в традиции Сида Кампеадора[9], если помните Корнеля. Это герой Гёте, это герой романтиков — Виктора Гюго и других. Этого героя на Востоке нет. Там если чистый человек, если это Мышкин, он заканчивает как юродивый. Поэтому не стоит бороться, потому что известно, что в этом мире надо проиграть. Мы тоже чувствуем, что чистый человек проигрывает, но для нас, на Западе, он проиграет с честью. А на Востоке — он все бросил и пошел, как юродивый, и жил, как нищий, под монастырем.

— В советское время было выражение: «Добро должно быть с кулаками».

— Ну, коммунисты хотели оторваться от православной традиции. Хотя Сталин, как ученик семинарии, глубоко чувствовал в себе эти интуитивные решения, которые принимал.

— Мне кажется, что Сталин как раз построил фактически новую религию…

— Да, новую, но похожую на старую.

— Ну правильно, он ее вырастил из православия.

— Из православия, да, но из своих семинарских времен.

— И культ личности фактически был божественным культом…

— Божественным, абсолютно.

— Какие все-таки культурные традиции отличают Восток от Запада именно в Польше?

— Мы говорим о европейском Востоке, конечно. Это роль монастырей и университетов. Здесь университеты были основаны очень давно, в XIII веке, как и в Западной Европе. А в России первый университет создан гораздо позже. И в этом разница. Чувство свободы. Оно очень сильно связано с Западом, с западным мышлением. Хотя у вас казаки — это тоже люди, которые так любили свободу, что уже не помещались в системе.

— Но они не были частью Российской империи.

— Не были, конечно, в том смысле, что это не Восток.

— Это как раз та часть, которая ушла из Российской империи.

— Ну да, поэтому я и говорю, что для меня они не Восток, они уже в своем подходе к жизни были более западными людьми, с индивидуализмом, который очень любили.

— А Россия имеет больше византийскую традицию или монгольскую?

— Это и то, и другое, но, конечно, более византийскую, она мне ближе, а то, что монгольское, — это, мне кажется, испортило Россию.

— Малюта Скуратов — это монгольская традиция, а не византийская?

— Да, поэтому я и говорю, что надо оценить…

— Значит, КГБ — это тоже монгольская традиция?

— В огромной степени, а причина — это не похоже на Запад.

— То есть получается, что в России сосуществуют византийская традиция, которая изначально пришла с Запада, и монгольская, которая пришла с Востока.

— Византийская пришла с юга, не с запада, она не через Рим пришла, а прямо из Византии.

— Но в Византию она пришла из Рима…

— Из Рима, но этот Рим за три века до принятия христианства Византией люди не помнят, они забыли, что первый епископ (апостол Петр) был в Риме и в этом никаких сомнений не было.

— И таким образом Польша была самой западной землей, которая не только монголами была завоевана, но и самой западной землей, которая завоевана Россией.

— Да, это правда. Конечно, можно сказать еще и о другом, но практически да, нет такого другого примера.

— И сегодня Украина начинает играть роль Польши в прошлые века?

— Может быть, это очень интересная роль, но мы проиграли, так что можно учиться на наших ошибках.

— С вашей точки зрения, Украина ближе к Европе или к византийской традиции?

— Мне трудно судить, я здесь не имею никаких инструментов, чтобы это почувствовать, измерить. И в самой Украине есть плавный переход от Западной Украины к Восточной Украине — они очень разные, и в мышлении это тоже есть.

С кинооператором Петром Собоциньским, 1971 г.

— Но это именно плавный переход…

— Я бы сказал, что мне бы так хотелось, а это уже не объективно, конечно, мне бы хотелось, чтобы Украина была ближе к Западу, например как Греция, которая тоже в таком же неясном положении, но она от Запада взяла довольно много. И мне кажется, что от этого она стала богаче, стала лучшей страной, чем если бы она имела корни только в Византии. Но только с XIX века усилилось это влияние Запада на Грецию. И до сих пор эта страна в Евросоюзе как будто полностью не вписывается в этот мир. Значит, она немножко чужая.

— Из-за того, что она больше турецкая ментально?

— И турецкая, но и византийская.

— А вы думаете, там остался византийский дух?

— Очень сильный. Мне кажется, очень сильный. Он и в православии, и в мышлении, и в языке. Он там есть.

— Украина должна больше Европе или Европа Украине?

— Трудно сказать. И то и другое, как мне кажется. Неизвестно вообще, что сейчас нужно Европе, потому что момент переломный и мы не знаем на самом деле, куда Европа может дальше пойти. Потому что появились эти популистские тенденции, в Европе страны начали ссориться между собой, как было раньше, до возникновения Евросоюза. Наши достижения казались уже полными, а сейчас надо будет, может быть, сделать шаг назад, надеюсь, только шаг, а не два шага. И в этом смысле я бы очень хотел, чтобы Украина была частью Евросоюза, и таким образом и экономический, и духовный потенциал Европы стал бы гораздо выше. Но насколько это реально, мне трудно сказать.

1945 год. Польша

[]

— Давайте вернемся в 1945 год. Была ли альтернатива у Польши остаться западной страной?

— Ну, это не от нас зависело, и, конечно, альтернатива была в течение Тегеранской, а потом и Ялтинской конференции. Но мы, к сожалению, там не остались. Тем более интересно, что было очень вероятно, что Греция могла бы быть частью советского лагеря. Грецию удалось от этого спасти, но нас не спасли.

— А как был настроен польский народ?

— Ну, все было однозначно, все хотели, чтобы мы дальше жили в нормальных европейских условиях. Люди себе не представляли даже, что у нас будут колхозы — это был такой символ, что мы будем похожи на Советский Союз.

— А Армия Крайова была влиятельной силой в этот момент?

— Очень влиятельной. Но она, к сожалению, в определенный момент должна была остановиться и исчезнуть.

— И что произошло с теми, кто был в ней?

— Многих выдающихся людей потом коммунисты преследовали. И самое горькое, что преследовали патриотов. Особенно преследовали тех, у кого были великие заслуги в борьбе против немцев. И до сих пор это проявляется, людей, которые боролись против немцев, обвиняют в недостатке патриотизма, потому что они были антикоммунистами, конечно. Ведь Польша в течение войны и после семнадцатого сентября, после Катыни, была очень антикоммунистической, это началось в 1920 году. Польский рабочий очень не любил Советский Союз.