Помоги проекту - поделись книгой:
Антон Белевич
У батьки Миная
Флаг над аркой
Когда по дороге из Суража на Усвяты подъезжаешь к деревне Заполье, справа открывается большая поляна, словно предназначенная для массовых народных торжеств. Здесь 3 июля 1977 года в присутствии тысяч людей и состоялось открытие нового мемориала. Два взметнувшихся ввысь штыка как бы символизируют арку, за ней установлена монументальная плита со строгой надписью: «В память о беспримерном подвиге воинов Советской Армии и партизан, удерживавших с зимы 1941 по сентябрь 1942 года разрыв линии фронта между Велижем и Усвятами — Витебские (Суражские) ворота, через которые осуществлялась связь партизан и подпольщиков с Большой землей».
В этих местах мне довелось побывать во время Великой Отечественной войны, но тогда здесь все выглядело по-другому. Пытаюсь припомнить, где находилась та скромная деревянная арка, которую я увидел в начале лета 1942 года, и не могу. А может, в зоне ворот шириною в сорок километров была не одна такая арка? И мысли уносят меня в то суровое время.
Газете «Савецкая Беларусь», которая в годы войны выходила в Москве, нужна была живая постоянная связь с партизанами» с людьми нашего оккупированного фашистами края. А как наладить эту связь, как рассказать о героических делах партизан, если огненной стеной встала линия фронта?
В начале войны с Большой земли до партизанских шалашей и землянок в Белоруссии добирались только на самолетах. И когда встал вопрос, кому лететь, всем было ясно: конечно, мне, ведь я был много моложе своих друзей по редакции.
Ну что ж… Лететь-то лететь, но что, если придется прыгать с парашютом где-нибудь над лесной глухоманью? Смогу ли? Ни разу в жизни не раскрывался парашют у меня над головой…
Думы. Тревоги.
А беспокоился я напрасно. В Центральном штабе партизанского движения сказали, что есть на Витебщине ворота, через которые проходят туда, к партизанам, наши связные, машины, повозки с оружием и боеприпасами, с газетами и листовками. Защищают, держат те ворота 4-я ударная армия и партизаны. А главная сила у партизан — 1-я Белорусская партизанская бригада батьки Миная.
И не в самолет, а в видавший виды грузовик сел я и поехал, минуя города и деревни русские, чтобы встретиться с моим родным краем. От многих тех городов и деревень остались только названия, а сами они лежали в руинах.
Сквозь пыль и гарь пепелищ катила машина — все дальше от Москвы, все ближе к Витебщине. Вот и деревня Великий Бор. И здесь чернеют воронки и еще дымятся головешки. Почти ежедневно над деревней проносятся фашистские самолеты, поливая хаты пулеметным огнем. Разведали, видно, что в Великом Бору находятся Витебский обком партии, редакция газеты, областные советские учреждения…
— А где же ворота, о которых мне говорили? — спрашиваю я.
— Какие ворота? — недоумевает встретивший меня работник обкома.
— Ну, те самые, — говорю, — через которые и туда и обратно можно?
Смотрит на меня мой новый знакомый и улыбается:
— Неужто так скоро назад захотелось?
Я понимаю, что спросил неудачно, и обиженно молчу.
А он, как бы не замечая моей обиды, спокойно говорит:
— Есть такие ворота! Вот пойдешь со мной и увидишь…
Полевая дорога, гать, лесные тропы привели нас в большое село Пудоть. Под высокой аркой — партизанский часовой, рослый парень с автоматом.
— Ваши пропуска! — останавливает нас.
И пока часовой внимательно изучает пропуска, я смотрю на красный флаг над высокой аркой. Трепещет флаг на ветру, искрятся позолотой серп и молот в обрамлении золотых колосьев. А в сердце у меня трепещет радость: вражеский тыл, а тут и райком партии, и райисполком, и другие советские организации. И на страже всего этого — героическая партизанская бригада Миная.
На песчаном пригорке в окружении берез и лип стояла простая крестьянская хата, которую партизаны назвали штаб-квартирой батьки Миная. Над этой хатой тоже красный государственный стяг.
Здесь, в штаб-квартире, я впервые увидел и самого Миная Филипповича Шмырева. Очень похож на нашего народного поэта Якуба Коласа, подумал я.
Такой же спокойный, уравновешенный, рассудительный, такая же добрая, широкая улыбка в его мудрых глазах, такие же мягкие, сердечные интонации в голосе. Каким-то очень уж мирным с виду для тех суровых дней показался мне батька Минай. Шел я к нему и думал, что увижу исполина, а передо мной обыкновенный человек, тихий такой крестьянин. Беседую с ним, присматриваюсь, и первое впечатление мало-помалу стирается, тает. Стоило нам заговорить о горькой доле народа в оккупации, о кровавых преступлениях фашистов, как в добрых глазах Миная полыхнули молнии гнева. Молча набил табаком трубку, щелкнул зажигалкой, закурил; в трубке затрещало, потянулись облачка дыма. А он, седовласый, мрачной тучей стоял в своей черной кожанке: коренастый, широкоплечий, могучий. Нет, не тихий, не кроткий человек был передо мной. И вскоре я в этом убедился.
Минай Филиппович долго расспрашивал меня о жизни в Москве, интересовался, где Янка Купала, Якуб Колас, как они живут, что пишут…
И мне оставалось только удивляться: здесь, во вражеском тылу, человек говорит и чувствует себя совсем как дома. А впрочем, он и был дома. Только что на берегу тихой речки Усвячи видел я закопченное, полуразрушенное кирпичное строение. Еще совсем недавно это была картонная фабрика. Здесь делали картон для книжных переплетов и обувной промышленности. Директором этой фабрики был Минай Филиппович Шмырев — бывший конюх бывшего помещика Родзянки.
Рассказал батька Минай про своего хозяина, на которого гнул спину до самой солдатчины, до империалистической войны Я подумал было: зачем он рассказывает? А потом понял. Больше всего его беспокоило, что с приходом фашистов могут вернуться на нашу землю те проклятые давнишние порядки, когда хозяйничал здесь Родзянко. Жестокого нрава был пан. И в самой Пудоти, и повсюду окрест называли его «волчьим батькой». И не зря так называли. Был он вроде вожака волчьей стаи. Принадлежавшее ему глухое лесное урочище Родзянко сделал чем-то вроде заказника: крестьянам запрещалось не только собирать здесь грибы-ягоды, но даже появляться. Зато вольготно жилось в лесу медведям, волкам, диким кабанам. Ну и развелось же их! Разоряли медведи ульи на пасеках, резали волки лошадей, коров, овец у крестьян, стада кабанов уничтожали картофельные и свекловичные поля.
Придет, бывало, крестьянин-бедняк к Родзянке, снимет шапку, жалуется:
— Горе у меня, милостивый пан: ваши волки мою корову зарезали.
— Неужто?! — издевательски удивляется «волчий батька». — А разве у тебя была корова? Что ж, продай лапти — купи другую.
Не мог спокойно видеть панский конюх Минай, как, сгорбившись, уходил бедолага из имения. А на смену ему — бородатый пасечник, кланяется в ноги Родзянке:
— Смилуйся, ясновельможный пан. Все мои ульи ваши медведи распотрошили, а то и утащили куда-то.
— А ты уверен, что это мои медведи? Ты у них паспорта проверял? — хохочет Родзянко. — У моих паспорта есть, они в моем лесу прописаны…
Затем батька Минай заговорил о двуногом зверье, что топчет, ранит нашу землю, уничтожает советских людей.
— Ну, у этих-то прописка временная. До поры, как говорится, жбан воду носит…
Тем временем в штаб-квартиру вошли два фронтовых разведчика 4-й ударной армии, 4-я ударная и 1-я Белорусская партизанские бригады сообща удерживали ворота. Через эти ворота минаевцы переправляли фронту коров, лошадей, свиней, овец, везли сено, картошку, зерно. Все это партизаны брали у оккупантов в боях, не давая вывозить в Германию.
Получив у штабников нужные сведения, разведчики ушли. Штаб-квартира стала наполняться командирами, комиссарами, начальниками штабов партизанских отрядов. Предстояло обсудить план нападения на один из вражеских гарнизонов.
А я пошел в отведенную мне хату и при свете коптилки стал писать свой первый отчет в газету. Название пришло само: «У батьки Миная».
«Свадьба»
Чуть свет запрягли хлопцы в легкую фасонистую бричку коня для своего комбрига. Он собрался ехать по отрядам. Поехал и я с Минаем Филипповичем.
Еще не взошло солнце, как мы уже были в первом отряде бригады. Стоял отряд на весьма ответственном участке: неподалеку был Сураж, а там большой, хорошо вооруженный фашистский гарнизон.
Переговорив с командиром, Минай Филиппович поехал дальше. «К Гурко», — сказал он. А я остался в первом партизанском отряде.
Было свежее, искристое утро. Таким же бодрым, как это молодое утро, был и командир отряда Георгий Курмелев. Молодой, веселый, розовощекий. Воспитывался и рос он в детском доме, который привил юноше любовь к людям, к родной земле. Как я позже убедился, Курмелев был общителен, быстро и легко завязывал дружбу с хорошими людьми. Даже в самую трудную, горькую годину готов был поделиться с друзьями-товарищами живым огоньком своего сердца, открыть свою душу. В хате, где он жил, всегда было много парней и девчат, много полевых цветов. Собирать цветы любил он сам, приносили и девчата-партизанки. Не раз замечал я, что даже духами от него легонько пахло. «Не донжуанчик ли местного масштаба? — подумал я. — Не ошибся ли батька Минай, назначив его командиром отряда?..» И еще больше поразил он меня в то утро.
— Бери-ка эту посудину, — протянул он мне глиняный горлачик.
Гляжу на него и думаю: «На кой мне сдалась эта посудина. Что он придумал?» Смотрю, и сам он берет крынку.
— Любишь землянику? — спрашивает. — Тогда пошли. Самая первая на угреве поспела.
Вот уж этого я от него не ожидал. За речушкой рукой подать — немцы, а ему, видите ли, земляники захотелось!
Однако пошли мы по землянику. Собираем на полянке в березничке, а вражеские пули тенькают, цокают по белым стволам.
— Давай-ка отсюда, — говорит. — Здесь простреливается.
Сам вижу, что простреливается. И зло меня берет: «Никак храбрость свою хочет показать, отчаянная голова!» Я коленями мну свежую молодую траву, выпрямиться, разогнуть спину боюсь, а он идет в полный рост, ветерок волосы шевелит на его голове. Орел! И я начинаю проникаться к нему уважением. «Отважный, обстрелянный воин! — уже думаю о нем. — Этот не вильнет в кусты, не оставит в беде».
И мне становится веселее от этих мыслей. Отвага Курмелева делает и меня смелее.
Из-за густых кустов лещины доносились голоса, какой-то стук, грохот моторов. Из кустов вышел часовой.
— Стой! Пропуск! — требовательно произнес он, но, увидев своего командира, миролюбиво забросил винтовку за плечо.
То, что открылось моим глазам за кустами, не могло не радовать. На поляне стояли танк, грузовик, пушка, пулеметы. У шалаша — ящики с патронами, снарядами, гранатами. «Ого, как оснащен этот Георгий Курмелев! — восхищенно подумал я. — Сила! Вот почему такая уверенность у молодого командира».
Направляясь в бригаду батьки Миная, я думал, увижу группки людей в укрытиях среди кустарников и болот, а тут, оказывается, настоящая армия за линией фронта! Уже там, в штаб-квартире Миная Филипповича в Пудоти, я понял, сколь наивны были мои представления о партизанах Отечественной войны. В боевом штабе бригады — телефонисты и радисты. Штаб связан телефонами со всеми отрядами. В любое время можно снестись по радио с Москвой, с Центральным штабом партизанского движения. Здесь же больница, амбулатория, аптека. В помещении бывшей картонной фабрики мастерская по ремонту оружия. В своей пекарне партизаны выпекают хлеб, в своих мастерских шьют одежду, обувь, выделывают овчины, кожу. Все это отправляется в отряды, в ближние и дальние деревни, в села и поселки— населению, людям, помогающим бить врага. Партизаны крепко связаны с окрестным населением, с советскими людьми, которые сеют, косят, жнут — поддерживают боевую армию лесных солдат партизанской зоны на Витебщине…
Георгий Курмелев познакомил меня со своими хлопцами — боевыми друзьями, которых связала, спаяла одна нелегкая военная доля.
— Доброе утро, командир! — послышалось из орешника.
На поляну вышел парень с гармошкой.
— Здравствуй. С вечеринки?
— С вечеринки, — отвечает гармонист.
— Сыграем «свадьбу»?
— Сыграем! Сегодня же ночью сыграем, товарищ командир!
Курмелев отвел в сторону гармониста, о чем-то расспрашивает, а тот достает из кармана лист бумаги, что-то показывает на нем, что-то говорит. «Странные порядки тут у них, — думаю я. — Нашли время свадьбы играть, жениться. И куда только батька Минай смотрит? Как позволяет такое?»
Мыслей этих я вслух не высказал, но хитрец Курмелев понял мой недоуменный и осуждающий взгляд, озорно подмигнул мне и решительно сказал:
— Что ж, сыграем «свадьбу»! «Невеста» сосватана!..
Находившись за день по лесу, наговорившись с людьми, мы с командиром ужинали — с аппетитом ели бульбу, огурцы, черпали ложками землянику с молоком, ту самую, что собрали утром. Потом я прилег в хате отдохнуть и уже сквозь дрему слышал, как Георгий Курмелев по телефону приглашал на «свадьбу» батьку Миная с начальником штаба Захаровым…
Около полуночи разбудили меня далекие раскаты орудийных разрывов. Выскочил из хаты, хотел выбежать на дорогу, но девушка с винтовкой дала мне, как говорится, от ворот поворот:
— Не приказано!
— Что такое? Кто стреляет? Где Курмелев? — спрашиваю.
— Курмелев на «свадьбе», — отвечает партизанка. — Слышите «музыку»?
Лишь теперь я понял, что это за «свадьба»… И до самого рассвета слушал эту «музыку».
Уже при свете дня возвращались на свою базу партизаны Курмелева. Запыленные, усталые, они были веселы и оживлении — радовала, окрыляла хлопцев победа над врагом. Тот же гармонист-разведчик растянул меха своей гармони. На росистой мураве, на влажном песке дороги глухо затопотали сапогами, ботинками хлопцы и девчата.
— Расскажите про «свадьбу», — прошу гармониста-разведчика.
— Хитро, толково было все придумано, — говорит молодой партизан. — План разработал сам батька Минай. По его сценарию и сыграли «свадьбу».
Говорит, а в глазах у него светится глубокая, граничащая с умилением любовь к комбригу. Он не поведет боевых товарищей на рожон, в пекло. Он им поистине добрый, заботливый, сердечный отец, батька. Все они для него как родные дети. А детей разве дашь в обиду, разве не оградишь от беды? И, чтобы отвести от них беду, чтобы не пришлось им лезть напролом на вражьи пушки и пулеметы, батька Минай и сочинил тот сценарий, по которому сыграли «свадьбу».
Забылось название деревни, где в ту ночь партизаны громили вражеский гарнизон, ничего не подсказали мне и архивные документы, но картина, нарисованная гармонистом-разведчиком, живет в памяти.
…В деревню, где расположился вражеский гарнизон, на двух бричках едут молодые парни и девчата— в церковь. Все празднично одеты. У хлопцев на пиджаках банты — красные, белые, девчата с букетами цветов в руках. На голове у «невесты» — первой красавицы партизанского отряда — венок, в косах ленты. В подвенечном платье сидит она рядом с «женихом» — веселым кудрявым парнем.
Звенят-заливаются колокольчики под расписными дугами. Играют гармошки. Гремит бубен. Весело, с песнями влетает «свадьба» в деревню. А наперерез — фашистские часовые:
— Стой! Кто такие? Пропуск!
На свою «невесту» показывает «жених»:
— Вот наш пропуск! В церковь к попу едем. Венчаться.
Из хат высыпала местная молодежь.
— Выкуп давай, «молодой»! Не пропустим в церковь!
— Оплачивай проезд, «молодой»!
— Даю, даю выкуп, добрые люди! — «Жених» достает из-под сена бочонок крепкой браги-медовухи, наливает в кружки: — Пейте, добрые люди!
И часовым наливает:
— Пейте, паны солдаты!..
И брагу, и самогон за здоровье «молодых» пили прямо на дороге. Свадьба! Давно тут не видали такого дива! Но вот «свадебный поезд» подъехал к церкви. «Жених» с «невестой» идут под венец. Интересно всем. И немцы зашли в церковь. А приезжие хлопцы за местными девчатами начинают ухаживать. Девчата не жеманятся, в хаты приглашают — знают, что это партизанские разведчики. Все выведали хлопцы: и где пушка стоит, и где пулеметы установлены, и в каких хатах фашистские офицеры живут. Нашлись среди жителей и такие смельчаки, которые спрятали у себя двух вооруженных партизан.
Торжественно, с музыкой покидала «свадьба» деревню. Над хатами плыла песня:
Так закончилась первая часть «свадебного обряда» по сценарию батьки Миная. А ночью, темной летней ночью отряд Курмелева двинулся на врага. Схватка была короткой. Сигнальными фонариками указывали цели своим боевым товарищам те двое партизан, что остались в деревне.
Мне стало не по себе. Подумать только, проспал боевую операцию!.. Какая досада, что не довелось своими глазами все увидеть. Этими мыслями я и поделился с Георгием Курмелевым.
— Не расстраивайся. Был приказ комбрига в бой тебя не брать. — И, наматывая на кулак ремешок полевого бинокля, добавил: — Пошли!
Луговая тропинка юркнула в кусты, а затем вывела нас в поле, к высокому кургану. Молча поднялись мы на него по крутому зеленому склону. Курмелев долго смотрел в бинокль за речку — туда, где ночью партизанские пушки, пулеметы перемололи, перекосили гитлеровцев. Видел и я в бинокль следы боевой работы героического партизанского отряда. Вспомнилось, что батька Минай особо уважает артиллерию, знает ей цену. Вдруг откуда-то долетела, вжикнула над курганом пуля. И у меня сразу пропала охота стоять на этом лобастом, высоком кургане… А Георгий Курмелев, не отрываясь от бинокля, все вглядывался в полевую даль. И был он под стать разгоравшемуся утру — веселый, окрыленный.
Кузница в лесу
Поделиться книгой: