Помоги проекту - поделись книгой:
Калли Харт
Безумство
Серия: Бунтари Роли Хай - 3
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
«Безумство» Калли Харт
Бунтари Роли Хай#3
Переводчик: Светлана П
Редактор: Лилия С
Вычитка и оформление: Больной психиатр
Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters
Пролог.
— Это как в «Звездных войнах», мам. Все эти маленькие белые крапинки, летящие к окну, как звезды. Видишь, вот как все выглядит, когда путешествуешь в космосе.
Женщина, сидящая на водительском сиденье автомобиля, ласково улыбается мальчику, сидящему сзади. Ее спина болит от всей этой езды, но они уже на финишной прямой. Ну... не дома. Дом находится в часе езды в другую сторону, где дороги приличного размера, люди цивилизованные, и можно купить чашку кофе, который на вкус не как моча. Роли — это худшее захолустье, глухомань, никакого другого города поблизости, и, если бы эта женщина добилась своего, она бы никогда больше не появилась в этом проклятом месте.
Возможно, скоро. Колеса уже крутятся. В один прекрасный день она получит опеку над маленьким мальчиком на заднем сиденье, и все будет официально: она станет его матерью. Юридически. Ей не придется вздрагивать каждый раз, боясь, что кто-то услышит, как он ее так называет. Было бы неправильно просить его использовать этот титул до того, как все будет улажено в суде. Если все пойдет не по плану и брат мальчика каким-то образом сумеет получить опеку над ребенком, то это будет очень разрушительно для мальчика. Но ему нужна мать. У него никогда в жизни не было никого солидного и стабильного, чтобы называть мамой. Она хочет быть для него той самой матерью. Черт возьми, когда он впервые назвал ее так, она заперлась в ванной на первом этаже рядом с подсобным помещением, где громко вращалась стиральная машина, и завизжала, как легкомысленный подросток, в новые полотенца для рук, которые только что купила в «Таргет». Она могла бы поправить его. Если бы у нее было больше самообладания, она могла бы сказать ему, что пока не стоит использовать такие имена, как «мама», но это было слишком хорошо. Драгоценный маленький мальчик, слишком маленький для своих одиннадцати лет, с копной черных волнистых волос и темными выразительными глазами, хотел, чтобы она была его матерью, и она ни за что не откажется от этой роли.
Она сразу же начала планировать поездку на Гавайи на каникулы, зная, что время, проведенное вместе, вобьет клин между мальчиком и его братом. Бегство от всего этого холода, дождя и снега. Серфинг. Солнечный свет. Рождественский ужин на пляже, с разноцветными гирляндами из цветов на шее, и звук океанских волн, разбивающихся о берег, чтобы укладывать его спать каждую ночь. Это была поездка, которая останется с ним навсегда. Что-то такое, что могла дать ему только она. Что-то такое, что этот бесполезный кусок дерьма, его брат, никогда не сможет ему дать.
Все шло так хорошо. Женщина знала это всем своим существом; каждый вечер, когда она целовала мальчика на ночь, прижимаясь губами к его макушке, вдыхая запах соли в его густых спутанных волосах, она чувствовала, как это действует. Он забывал о своем брате, меньше говорил о нем, меньше думал о нем, становясь все ближе и ближе к ней.
А потом все это рухнуло. Удивительно, но брат нашел способ помешать ее планам. Он всегда так делал. Телефонный звонок раздался сразу после ужина, когда они с мальчиком убирались на кухне арендованной квартиры. Она позволила старому автоответчику записать звонок, что было ее самой большой ошибкой. Если бы мальчик не услышал голос социального работника, доносящийся из этих дерьмовых динамиков, она могла бы скрыть от него эту новость, пока они бы не вернулись в Вашингтон.
На этом сообщение закончилось, машина отключила социального работника, но было уже слишком поздно. Ущерб уже был нанесен. Бен слышал эти волшебные слова — его брат нуждался в нем — и все. Конец. Она никак не могла удержать его на Гавайях, не вызвав отвращения. Она пыталась, даже зная, о вероятных последствиях. Ей удалось задержать поездку обратно на материк на неделю. Откладывала. Говорила мальчику, что его брат сам позвонит, если захочет, чтобы Бен вернулся. Но в конце концов она больше ничего не могла сделать. Она неохотно купила билеты обратно в Сиэтл, злобно стуча по клавишам клавиатуры, вводя цифры своей кредитной карты в бланк бронирования. И вот теперь, в одиннадцать часов вечера, они ехали сквозь метель в забытый богом Роли, вместо того, чтобы укрыться одеялом и крепко уснуть в своем маленьком гавайском раю.
Женщина сжимает челюсти, глядя прямо перед собой, пытаясь дышать сквозь гнев.
— Знаешь, Бенни, тюрьмы — довольно страшное место. Даже для взрослых. Ты уверен, что хочешь поехать туда завтра?
Женщина знает, что это удар ниже пояса, но она должна попытаться. Мальчик смотрит на неё, широко раскрыв глаза из темных глубин заднего сиденья.
— Я не боюсь, — говорит он. — Я очень взволнован. Я видел тюрьму только по телевизору. И я наконец-то увижусь с Алексом. Он уже давно меня ждет.
— Он не знает, что ты приедешь, помнишь? Мы держали это в секрете, так что это будет сюрприз.
Женщина убедила мальчика, что это будет забавно, что-то вроде игры — неожиданно появиться в тюрьме. Грязная правда заключается в том, что она все еще надеется убедить его, что этот визит — плохая идея.
Мальчик задумчиво кивает в зеркало заднего вида.
— Я все понимаю. Но он будет очень рад, когда я приеду. Держу пари, он скучал по мне. Теперь мы все можем провести Рождество вместе, да? Мы сможем забрать его домой из тюрьмы, и все будет хорошо.
— Это так не работает, приятель. Твой брат сделал что-то очень, очень плохое. Вот почему его держат в тюрьме. Ему придется остаться там, пока они не решат, что с ним делать. Мы ведь уже говорили об этом, помнишь? Есть шанс, что Алексу придется пробыть в тюрьме очень долго. Может быть, даже годы.
Откуда этот кислый привкус во рту? На вкус как ложь и обман. Женщина проглатывает его, изо всех сил стараясь не обращать внимания на гнилой привкус. Она не стала лгать ребенку. Его брат застрелил кого-то, черт возьми. Застрелил кого-то, хорошего мальчика из богатой, обеспеченной семьи. Она уже провела свое исследование. Она читала новости в интернете. Ходит много слухов и высказываний, но эта женщина уже много лет имеет дело с братом мальчика. Она знает его вдоль и поперек. Он лжец и вор, ломает все, к чему прикасается. Не может быть, чтобы он застрелил кандидата в Лигу Плюща, потому что тот пытался убить его маленькую глупую подружку. Вероятно, она пришла в себя и изменила брату мальчика с Уивингом. Это было более вероятно. Брат, вероятно, застал их вместе в постели, трахающихся, как похотливые придурки-подростки, какими они и были, и вышел из себя. Вытащил пистолет и в приступе ярости выстрелил в Уивинга.
— Я просто хочу его увидеть, — тихо говорит мальчик. — Я знаю, что он не хотел причинить вред тому другому мальчику. Алекс не плохой, мама.
Ох. Бедное, наивное, невинное, милое дитя. Может быть, реальность тюрьмы немного испугает его. Она пойдет с ним утром, и ничего не сделает, чтобы защитить его от ужасов недофинансированной тюрьмы. Есть все шансы…
Вот дерьмо!
Красный.
Белый.
Испуганные, дикие карие глаза.
Удар сотрясает машину, звучит оглушительный треск.
Лобовое стекло... исчезло.
Стекло, разбитое вдребезги, обрушивается вниз, как алмазы.
Женщина вцепляется в руль, ошеломленная, слепо реагирует, рулит машиной, влево, влево, влево…
Невесомость…
Тьма…
Отчаянный, испуганный крик ребенка.
— Алекс!
Так много страха. Так много ужаса.
Белый, переходящий по спирали в черный.
Еще один удар. Резкий.
Перехватывает дыхание, тяжело дышать, рваная, острая боль... боль… боль… боль…
Скрежет металла.
Шипение пара.
Они... они съехали с дороги. В канаву. Несчастный случай. Произошел несчастный случай. Олень... из ниоткуда. Появился из ниоткуда.
— Бен? Бенни, ты... в порядке?
Ничего.
Женщина пытается повернуться и видит осколок металла, торчащий из ее груди. Этот кусок металла не имеет никакого смысла. Это часть крыла автомобиля. Как так? Он не должен быть... внутри автомобиля. Он не должен быть внутри нее.
— Бен? Бен, ответь мне, детка? Ты... слышишь меня? Ты в порядке?
Невозможно повернуться на сиденье; искореженный кусок крыла не позволяет ей сделать такое движение. Вместо этого женщине приходится использовать зеркало заднего вида, поворачивая его влево и вниз, чтобы найти мальчика на заднем сиденье. Голова у него разбита, по лицу течет кровь. Это выглядит достаточно плохо, но когда она открывает рот и пытается закричать, не раздается ни звука. Его глаза открыты. Он молча смотрит на нее, его маленькие плечи трясутся…
Боже.
У мальчика вывихнуто плечо. И она видит, как в красивых густых волнах его волос проступает белизна — та самая белизна, которая не должна быть там.
Тихий, беззвучный всхлип вырывается из его рта.
— Боже. О... боже мой, Бенни. Подожди... держись, сынок. Я... я позову... помощь. — Каждое слово дается все труднее. С каждым вдохом становится все труднее дышать. У нее внутри мокрота. Такое ощущение, что она дышит водой. Женщина обеими руками хватается за острый металл, приковывающий ее к сиденью, и начинает медленно тянуть. У них не так уж много времени. Если она попытается... если она действительно попытается... если она поспешит…
Боль почти лишает ее последних мгновений сознания. Если бы она была одна, боли было бы достаточно, чтобы заставить ее подчиниться прямо здесь и сейчас. Она бы с радостью бросила полотенце, признала свое поражение и испустила последний вздох, зная, что это будет передышка от ошеломляющей стены агонии, которая обрушивается на нее. Впрочем, она не одна. Здесь Бен. Он ранен, и она ему нужна. Если она не выкарабкается, то он не выживет…
Сломанный кусок крыла, скользкий от крови, издает глухой лязгающий звук, падая в проем для ног. Тепло разливается по груди женщины, окрашивая свитер, который она купила в аэропорту, в красный цвет.
Дверь не открывается с первой попытки. Со второй попытки она не сдвигается с места. В третий раз женщина упирается плечом в разбитый пластиковый корпус двери, и металл со стоном распахивается, вываливая ее на землю в снег.
Когда жизнь изливается из нее в холодную, безжалостную ночь, женщине удается проползти полпути вверх по склону, ведущему к дороге. Головокружение, дезориентация, борьба за дыхание, в мозгу внезапно все перемешалось.
Почему она карабкается вверх по склону?
Она перекатывается на спину, ошеломленная и онемевшая, и беззвучно смеется, кашляя кровью.
Вау. Эта ночь так прекрасна. Снежинки, кружащиеся с небес, такие густые и быстрые... они действительно похожи на звезды.
Глава 1.
Чувство вины — непредсказуемый зверь. Оно ведет себя совсем не так, как вы предполагаете. Когда Кейси Уинтерс все еще была бесспорной королевой Роли Хай, а я еще не была изгнана из «Сирен», она поощряла нас быть такими же ненавистными, как и она. Чем злее мы были, чем высокомернее становились, чем больше устанавливали свое господство над низшими эшелонами социально-экономического студенчества, тем больше мы нравились Кейси. Стремление завоевать ее одобрение было настоящей работой, которая требовала уровня самоотдачи и решительности, с которыми большинство старшеклассников не знакомы. Но я никогда не была такой жестокой и злобной, как Зен.
Яростно соревнуясь, Зен всегда была готова зайти слишком далеко. По всем правилам она должна была быть любимицей Кейси. Хотя это не сработало. Я смеялась вместе над шутками, делала злобные комментарии себе под нос каждый раз, когда Кейси подталкивала меня подразнить кого-то, и старалась насмехаться над девушками из команды поддержки, когда кто-то из них облажался. Оглядываясь назад, я была Джоном Ленноном рядом с полковником Каддафи — Зен, но это не имело значения. Я была любимицей Кейси.
Я никогда не чувствовала себя виноватой в тех злонамеренных действиях, в которых участвовала во времена террора Кейси. Но вскоре после этого Джейк и его друзья-ублюдки прижали меня к полу и причинили боль.
Однако сегодня утром я задыхаюсь от чувства вины. Я не сделала ничего плохого, не смастерила фальшивое тело в своей постели из комковатых подушек и парика и не выскользнула из дома посреди ночи. Следующие шесть недель мама и Макс проведут в Торонто, в гостях у моей тети Сары. Папа разрешил мне остаться в квартире Алекса. Мне не нужно быть дома до полудня, но... это рождественское утро. Такое чувство, что я нарушаю какое-то правило, просыпаясь здесь, в постели с Алексом, блаженная и безумно счастливая.
Мы провели прошлый вечер с папой, украшая весь дом, расставляя наши подарки у камина, вытаскивая украшения изо рта Ниппера и попивая гоголь-моголь, но я все еще чувствую себя плохо из-за того, что папа проснется сегодня утром в пустом доме впервые за двадцать с чем-то лет. Это просто кажется неправильным.
Солнце проникает в окно рядом с кроватью, омывая мою кожу прохладным зимним светом. Сейчас еще рано, только рассвело. Если мы сейчас встанем и оденемся, то еще успеем вернуться домой до того, как папа закончит свой утренний душ. Хотя одному Богу известно, что скажет Алекс, покидая свою теплую, удобную постель. Его рука рефлекторно сжимается вокруг меня, его тело горячее, как печь, а гладкая, твердая грудь поднимается и опускается под моей головой, когда я лежу, прижавшись к его боку. Вот уже пятнадцать минут я легонько провожу кончиками пальцев по линиям чернил, покрывающих его торс и спускающееся по рукам, восхищаясь сложностью и красотой работы, а он даже не шевелится. Как только парень проваливается в сон, очень мало что может разбудить спящего Алессандро Моретти.
Я пользуюсь случаем, чтобы изучить его. Обычно я тщательно выбираю время, когда позволяю себе смотреть на его красивые, искусно вылепленные черты. Когда Алекс бодрствует, он очень чувствителен к весу чужих глаз на своем лице; он знает, что за ним наблюдают, и не боится высказаться мне об этом, когда замечает, что я пристально смотрю на него. Много раз я делала это невольно — рисковала искоса взглянуть на него, просто чтобы посмотреть, какое у него выражение лица, или чтобы оценить выражение его глаз — только для того, чтобы прийти в ужас, когда он выгибает одну из своих темных бровей и поворачивает свое лицо ко мне, ухмыляясь, как засранец.
«Мучает жажда, Argento
Я дрожу от одного только воспоминания о таком предложении. Он мне всегда нужен. Я всегда хочу его — его руки на моем теле, грубо ласкающие мою грудь, его дерзкий, развратный язык между моих ног…
Подобные моменты, когда Алекс спит и мёртв для мира, единственные, когда я могу наслаждаться его видом, не испытывая острого смущения, поэтому я хватаюсь за них обеими руками.
Его ресницы такие длинные, чернильно-черные и идеально завитые. Они выглядят так, будто их нарисовали по отдельности вручную. Глубокая ямочка на его щеке исчезла. Его рот — инструмент, который он использует больше всего, чтобы передать веселость своей проклятой ухмылкой, расслаблен, его полные губы слегка приоткрыты. Лук Купидона, вырезанный на его верхней губе, так ярко выражен, что многие женщины, вероятно, завидовали ему с тех пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы они заметили его.
И Господи Боже, они его замечают. Он не играет на этом и не признает, но правда в том, что Алекс поворачивает женские головы, куда бы он ни пошел. В продуктовом магазине; на заправке; в очереди за попкорном в кинотеатре. Даже в школе я иногда ловлю взгляды женщин-преподавателей, которые невольно следуют за моим парнем, когда он идет по коридору или через кафетерий.
По сути, он чертовски сексуален. Хорошо выглядящий, грубый, резкий, откровенно опасным способом, который возбуждает людей и пугает одновременно. И почему-то именно меня он решил считать своей. Математика не совсем складывается.
Его пульс ровно бьется в углублении горла, заставляя тикать его татуированную, покрытую виноградной лозой кожу. Его нос, прямой как стрела и идеально пропорциональный всему остальному лицу, слегка морщится, когда он сглатывает, поворачивая лицо ко мне во сне. Как будто он может чувствовать, что я оцениваю отдельные части его тела, которые делают его целым, и пытается дать мне лучший обзор.
Поделиться книгой: