Скотный двор. Эссе

– Я не желаю отнимать ничью жизнь, даже человечью, – повторил Боец с глазами, полными слез.

– Где Молли? – воскликнул кто-то.

Молли в самом деле пропала. Все сразу всполошились; боялись, что люди могли как-то обидеть ее или даже увести. Но в итоге ее нашли в своем стойле – она пряталась, зарывшись головой в ясли с сеном. Едва раздался выстрел, она бросилась наутек. А когда все вернулись во двор, выяснилось, что конюх, которого они считали мертвым, успел оклематься и смыться.

Животные снова собрались и в диком восторге стали рассказывать о своих подвигах в битве, перекрикивая друг друга. Тут же было решено без затей отпраздновать победу. Подняли флаг и пропели несколько раз «Зверей Англии», а затем торжественно похоронили убитую овцу, посадив на ее могиле куст боярышника. Снежок произнес у могилы речь, подчеркнув, что все животные, как одно, должны быть готовы в случае нужды отдать жизнь за Скотный двор.

Животные единогласно решили учредить военную награду «Скот-Герой I степени» и не сходя с места присвоили ее Снежку и Бойцу. Это были медные медали (в действительности старые бляхи с лошадиных шлей, найденные в сбруйнице), которые надлежало носить по воскресеньям и праздникам. Также учредили «Скота-Героя II степени», наградив посмертно убитую овцу.

Бурно спорили, какое название дать сражению. В итоге назвали Битвой при коровнике, ведь именно оттуда ударила засада. Нашли в грязи ружье мистера Джонса, патроны к которому имелись в хозяйском доме. Было решено установить ружье у флагштока наподобие пушки и дважды в год палить из него: двенадцатого октября, в дату Битвы при коровнике, и в день летнего солнцестояния, в годовщину Восстания.

Глава 5

По мере приближения зимы Молли все больше чудила. Каждое утро она опаздывала на работу, оправдываясь тем, что проспала, и жаловалась на загадочные недомогания, хотя аппетит у нее был отменный. Под любым предлогом она бросала работу и бежала к пруду, где глупо глазела на свое отражение. Но если верить слухам, за ней водились проступки и посерьезнее. Как-то раз Молли беззаботно вошла во двор, помахивая длинным хвостом и пожевывая соломинку, и Кашка отвела ее в сторону.

– Молли, – сказала она, – у меня к тебе серьезный разговор. Сегодня утром я видела, как ты смотрела через изгородь между Скотным двором и Фоксвудом. А по другую сторону стоял человек мистера Пилкингтона. Я видела вас издалека, но почти уверена, что он говорил с тобой, а ты позволяла ему гладить тебя по храпу. Что это значит, Молли?

– Он не гладил! Я не позволяла! Это неправда! – выкрикнула Молли и принялась выделывать курбеты[6] и рыть копытами землю.

– Молли! Смотри мне в глаза. Ты даешь честное слово, что тот человек не гладил тебя?

– Это неправда! – повторила Молли, не глядя на Кашку, а в следующий миг взвилась на дыбы и ускакала в поле.

Кашку осенила догадка. Никому ничего не сказав, она направилась в стойло Молли и поворошила солому. Под соломой открылась горка колотого сахара и несколько пучков разноцветных лент.

Три дня спустя Молли исчезла. Несколько недель никто не знал, что с ней случилось, а потом голуби донесли, что заметили ее на другой стороне Уиллингдона. Она стояла перед трактиром, запряженная в изящную красно-черную двуколку. Какой-то толстяк с красной мордой, в клетчатых бриджах и гамашах – вероятно, трактирщик – гладил ее по храпу и кормил сахаром. Гриву ее недавно постригли, а челку украсили алой лентой. По словам голубей, Молли, похоже, была довольна собой. Больше никто из животных о Молли не заговаривал.

В январе ударили лютые морозы. Земля стала как камень, и работу в поле пришлось прекратить. В большом амбаре проводилось много Сходок, и свиньи составляли планы работ на будущий сезон. Пришлось признать, что все вопросы управления фермой будут решать свиньи – вне всякого сомнения, умнейшие из всех животных – хотя их решения должны утверждаться путем общего голосования. Такая схема могла бы неплохо работать, если бы не споры между Снежком и Наполеоном. Эти двое возражали друг другу по любому возможному поводу. Если один предлагал сеять больше ячменя, другой непременно требовал сеять больше овса, а если один говорил, что такое-то поле в самый раз для капусты, другой заявлял, что оно не годится ни для чего, кроме свеклы. У каждого появились свои последователи, и между ними возникали ожесточенные дебаты. На сходках Снежок, как блестящий оратор, часто получал поддержку большинства, но в остальное время животные больше слушали Наполеона. Охотней всех шли за ним овцы. С некоторых пор они повадились блеять: «Четыре ноги – хорошо, две – плохо» по любому поводу и часто мешали проводить Сходки. Было замечено, что «четыре ноги – хорошо, две – плохо» обычно раздавалось, когда Снежок высказывал что-то особенно важное. Он внимательно изучил старые номера «Фермера и скотовода», найденные в хозяйском доме, и его переполняли планы новшеств и усовершенствований. Он говорил ученым языком о полевом дренаже, силосе и фосфатшлаке и разработал хитроумный проект, чтобы все животные испражнялись непосредственно на полях каждый день в новом месте для экономии труда по перевозке удобрений. Наполеон не предлагал никаких проектов, только тихо говорил, что у Снежка ничего не выйдет, и, кажется, выжидал время. Но самое непримиримое разногласие возникло у них из-за мельницы.

На выгоне, неподалеку от надворных построек, был небольшой пригорок – самая высокая точка на ферме. Обозрев окрестности, Снежок объявил, что это место просто создано для ветряной мельницы, которая позволит им поставить генератор и провести на ферму электричество. Тогда у них будет освещение в стойлах и обогрев зимой, а также они заведут циркулярную пилу, соломорезку, свеклорезку и электродоилку. Животные ни о чем подобном слыхом не слыхивали (ферма была из самых отсталых, с допотопной техникой), и на их мордах читалось изумление, пока Снежок рисовал им фантастические картины машин, которые станут работать за них, в то время как они будут пастись в свое удовольствие или развивать ум чтением и беседами.

Через несколько недель Снежок детально проработал проект ветряной мельницы. Сведения по механике он почерпнул в основном из трех книг мистера Джонса: «Тысяча полезных советов по дому», «Каждый – сам себе каменщик» и «Электричество для новичков». Под свой кабинет Снежок приспособил сарай, который раньше был инкубатором, – гладкий деревянный пол отлично подходил для чертежей. Снежок пропадал там часами. Придавив раскрытые страницы камнями и зажав копытцем мел, он сновал по сараю и проводил линию за линией, повизгивая от восторга. Постепенно чертеж разросся в запутанную мешанину коленчатых валов и зубчатых колес, покрывшую больше половины сарая. Другие животные каждый день заглядывали в сарай и смотрели на чертеж Снежка в полном непонимании, но под большим впечатлением. Заходили даже куры и утки, старательно избегая наступать на меловые линии. Только Наполеон обходил сарай стороной. Он с самого начала заявил себя противником мельницы. Но как-то раз он неожиданно явился и осмотрел схему. Пройдясь по сараю тяжелой поступью, он внимательно оглядел все детали, понюхал раз-другой, затем постоял немного, прищурившись и поглядывая на чертеж; и вдруг задрал ногу, помочился на него и вышел, не сказав ни слова.

Мельница вызвала раскол на ферме. Снежок не отрицал, что строительство мельницы – дело нелегкое. Придется добывать камень и возводить стены, а затем сооружать крылья, после чего понадобятся генераторы и кабели. (Откуда их взять, Снежок уточнять не стал.) Но все это, заверял он животных, можно успеть за год. Зато потом, заявлял он, у них начнется такая экономия труда, что животным можно будет работать всего три дня в неделю. Наполеон же возражал, что первоочередной задачей является повышение производства корма, и пока они тратят время на мельницу, все подохнут с голоду. Животные разделились на два лагеря под лозунгами «Голосуйте за Снежка и трехдневную неделю» и «Голосуйте за Наполеона и полную кормушку». Один только Бенджамин держался в стороне от всех. Он не верил ни в то, что станет больше пищи, ни в то, что мельница облегчит жизнь. С мельницей или без мельницы, говорил он, какой жизнь была, такой и останется (иначе говоря, скверной).

Помимо споров из-за мельницы остро стоял вопрос обороны фермы. Все прекрасно понимали, что, несмотря на поражение людей в Битве при коровнике, они могут предпринять новую и более слаженную попытку отбить ферму и вернуть ее мистеру Джонсу. Тем более что новости о поражении разошлись по округе, и животные на соседних фермах стали как никогда прежде показывать норов. Но и в этом вопросе Снежок с Наполеоном, как обычно, разошлись. Наполеон считал, что животным следовало раздобыть огнестрельное оружие и научиться пользоваться им. Снежок считал, что им следовало рассылать все больше голубей, подбивая животных других ферм на восстание. Один утверждал, что если они не смогут защитить себя, то их непременно поработят, другой же утверждал, что если где-нибудь еще случится восстание, то им не придется заботиться о защите. Сперва животные прислушивались к Наполеону, затем – к Снежку и не могли решить, кто был прав; на самом деле, они всегда соглашались с тем, кто говорил в данный момент.

Наконец, Снежок окончательно доработал свой проект. Вопрос о том, приниматься или нет за строительство мельницы, предстояло решить голосованием на Сходке в ближайшее воскресенье. Когда все собрались в большом амбаре, Снежок поднялся и, несмотря на периодическое блеянье овец, изложил свои доводы в пользу строительства мельницы. Затем взял слово Наполеон. Он привстал и преспокойно сказал, что мельница – чушь, и он никому не советует голосовать за нее; говорил он от силы полминуты и было похоже, что реакция животных нисколько его не волнует. Тогда встал Снежок и, утихомирив овец, которые снова начали блеять, разразился пламенной речью в пользу мельницы. До этих пор симпатии животных разделялись примерно поровну, но красноречие Снежка захватило их. Он расписал в самых радужных красках картину Скотного двора, каким он станет, когда животные будут избавлены от непосильного труда. Воображение его разыгралось намного дальше соломо- и репорезок. Электричество, сказал он, приведет в действие молотилки, плуги, бороны, косилки и жатку-сноповязалку, а кроме того, обеспечит каждое стойло светом, обогревом, горячей и холодной водой. Когда он кончил говорить, ни у кого не осталось сомнений, за что голосовать. Но тут встал Наполеон и, покосившись со значением на Снежка, испустил такой пронзительный тонкий визг, какого от него никто еще не слышал.

Вслед за этим раздался страшный лай, и в амбар ворвались девять огромных собак в ошейниках с медными бляхами. Они сразу кинулись на Снежка, едва успевшего увернуться от их зубов. В следующий миг он выскочил из амбара, а псы бросились за ним. Все животные, ошеломленные и перепуганные, молча столпились в дверях, наблюдая за погоней. Снежок припустил через выгон к дороге. Он несся так стремительно, как умеют только свиньи, но собаки его нагоняли. Вдруг он поскользнулся, и все решили, что ему конец. Но он снова вскочил, припустив пуще прежнего, а псы почти не отставали. Один из них готов был тяпнуть его за хвост, но Снежок увернулся в последний момент. Затем поднажал, чуть оторвался, юркнул в дыру в изгороди – и был таков.

Притихшие и запуганные животные попятились в амбар. За ними вбежали собаки. Поначалу никто не мог понять, откуда они взялись, но вскоре стало ясно, что это те самые щенки, которых Наполеон забрал у Джесси и Ромашки и держал на сеновале. Они были совсем молодыми, но уже огромными и свирепыми, как волки. Псы держались вблизи Наполеона. Животные заметили, что собаки машут ему хвостами точно так же, как раньше махали мистеру Джонсу.

Наполеон в сопровождении собак взобрался на помост, с которого когда-то произнес речь Мажор. Он объявил, что воскресных собраний больше не будет. Они нам ни к чему, сказал он, только время отнимают. В будущем все вопросы, связанные с работой фермы, станет решать особый комитет, состоящий из свиней во главе с Наполеоном. Комитет будет заседать частным образом и доводить свои решения до общего сведения. Животные все так же будут собираться по утрам в воскресенье, чтобы поднять флаг, спеть «Зверей Англии» и получить приказы на неделю; но дебаты прекратятся.

Как бы ни были животные потрясены изгнанием Снежка, но отмена дебатов их крайне огорчила. Некоторые хотели было выразить протест, но не нашли аргументов. Даже Бойцу стало не по себе. Он прижал уши и встряхивал челкой, пытаясь обуздать свои мысли, но так и не придумал, что сказать. Зато среди свиней нашлись более активные. Четверо подсвинков в первом ряду разразились визгами недовольства, вскочили на ноги и заговорили наперебой. Но тут собаки, окружавшие Наполеона, грозно зарычали, и свиньи притихли и сели на место. А затем овцы громко заблеяли: «Четыре ноги – хорошо, две – плохо!» – и не смолкали минут пятнадцать, так что никто больше не возникал.

После этого Визгуну было велено обойти ферму и объяснить животным новые порядки.

– Товарищи, – сказал он, – я полагаю, каждое животное здесь признательно товарищу Наполеону за ту жертву, которую он принес, когда взвалил на себя дополнительный труд. Не воображайте, товарищи, что руководство – это удовольствие! Напротив, это большая и тяжелая ответственность. Никто не верит тверже товарища Наполеона, что все животные равны. Он был бы просто счастлив позволить вам самим принимать решения. Но вы, товарищи, могли бы иногда делать неверный выбор – и где мы тогда окажемся? Допустим, вы предпочли бы последовать за Снежком с его миражами и мельницами – за Снежком, который, как теперь мы знаем, не лучше любого вредителя.

– Он храбро дрался в Битве при коровнике, – сказал кто-то.

– Одной храбрости мало, – возразил Визгун. – Важнее верность и повиновение. Что до Битвы при коровнике, я полагаю, со временем мы поймем, не было ли участие Снежка в ней сильно преувеличено. Дисциплина, товарищи, железная дисциплина! Вот наш девиз на сегодня. Один неверный шаг – и враги накинутся на нас. Не хотите ли вы, товарищи, чтобы Джонс вернулся?

И снова никто не смог возразить. Животные, разумеется, не хотели возвращения Джонса; если воскресные дебаты могли этому способствовать, тогда их надо было прекратить. Боец, успевший все обдумать, выразил общее мнение:

– Раз так сказал товарищ Наполеон, значит, так оно и есть.

С этих пор к его личному девизу «Буду больше работать» добавилась максима: «Наполеон всегда прав».

К этой поре погода разгулялась, и началась весенняя пахота. Сарай, в котором Снежок чертил свою ветряную мельницу, заперли, а чертежи, как считалось, стерли. Каждое воскресенье в десять утра животные собирались в большом амбаре и получали приказы на неделю. Кроме того, выкопали череп Мажора, с которого уже слезла вся плоть, и водрузили его на пеньке в саду – у подножия флагштока, рядом с ружьем. После поднятия флага животным полагалось пройти церемониальным маршем мимо черепа, прежде чем входить в амбар. Теперь они уже не сидели все вместе, как раньше. Наполеон, а также Визгун и еще один подсвинок по кличке Мизинец, наделенный редким даром слагать песни и стихи, усаживались на краю помоста, перед ними полукругом располагались девять собак, а за ними – другие свиньи. Остальные животные сидели перед помостом и слушали. Наполеон зачитывал в грубой солдатской манере приказы на неделю, и животные, пропев один раз «Зверей Англии», расходились.

На третье воскресенье после изгнания Снежка к немалому удивлению животных Наполеон объявил, что ветряная мельница все же будет построена. Никаких объяснений такого решения он не дал, но предупредил всех, что эта сверхурочная работа потребует от них самых серьезных усилий; возможно, придется даже урезать порции. Так или иначе, все чертежи были подготовлены до мельчайших деталей. Над ними трудились последние три недели свиньи из особого комитета. Предполагалось, что строительство мельницы с различными доработками займет два года.

Тем вечером Визгун объяснил на ушко другим животным, что Наполеон в действительности никогда не был противником мельницы. Напротив, он первым выступал за ее строительство, а чертеж, который Снежок сделал на полу инкубатора, тот выкрал из бумаг Наполеона. На самом деле это было творение Наполеона. Зачем же тогда, раздался чей-то вопрос, он так резко возражал против нее? Тут Визгун лукаво ухмыльнулся. Это, сказал он, тонкость товарища Наполеона. Он возражал против мельницы для виду, в качестве маневра, чтобы избавиться от Снежка – опасной личности, растлевавшей массы. Теперь, когда Снежок им больше не мешает, они могут приступить к строительству без его участия. Это, сказал Визгун, и есть тактика. Он повторил с усмешкой несколько раз: «Тактика, товарищи, тактика!», снуя вокруг них и крутя хвостиком. Животные не очень понимали значение этого слова, но Визгун говорил так убедительно, а три собаки, оказавшиеся рядом, рычали так грозно, что они приняли его объяснение без дальнейших вопросов.

Глава 6

Весь тот год животные трудились, как рабы. Но они были счастливы; никакие усилия, никакая жертва не казались чрезмерными, ведь они понимали, что работают ради собственного блага и грядущих поколений, а не ради кучки людей, этих бездельников и жуликов.

Всю весну и лето они работали по шестьдесят часов в неделю, а в августе Наполеон объявил, что они будут работать и по воскресеньям после полудня. Воскресная смена была строго добровольной, но всякому животному, не пожелавшему явиться, рацион урезали вдвое. И все равно часть намеченной работы осталась несделанной. Урожая собрали чуть меньше, чем в прошлом году, и два поля, которые в начале лета планировали засадить свеклой и брюквой, остались незасеянными, поскольку их вовремя не распахали. Можно было предвидеть, что зима выйдет трудной.

Ветряная мельница вызвала неожиданные сложности. На ферме имелся хороший известняковый карьер, а в одном из сараев нашлось предостаточно песка и цемента, так что у животных были все строительные материалы. Но они не учли одного: как дробить известняк на куски нужного размера. Казалось, тут не обойтись без лома и кирки, бесполезных для животных, которые не умели твердо стоять на задних ногах. Только через несколько недель тщетных усилий кого-то осенила верная идея, а именно: использовать силу тяжести. По всему карьеру лежали громадные, непригодные в строительстве валуны. Животные обвязывали их веревками, а затем все вместе – коровы, лошади, овцы и остальные, кто мог держать веревку (даже свиньи иногда впрягались в случае крайней нужды), – медленно волокли их, отчаянно пыхтя, вверх по склону, а затем сбрасывали с обрыва, и валуны разбивались на куски. После этого перемещать битые камни становилось не так сложно. Лошади увозили их телегами, овцы тащили по одному, даже Мюриел и Бенджамин вдвоем тянули старую двуколку, внося свою лепту. К концу лета набралось достаточно камней, и началось строительство под руководством свиней.

Но это было медленное, трудоемкое дело. Нередко животные целый день выбивались из сил, только чтобы втащить по склону карьера один валун, и не каждая громадина при падении разбивалась. Ничего бы не вышло, если бы не Боец, который, казалось, равнялся по силе всем остальным животным, вместе взятым. Когда валун начинал соскальзывать, утягивая за собой кричавших в отчаянии животных, Боец всегда налегал на веревку и удерживал его. Все в восхищении смотрели, как он дюйм за дюймом одолевал склон, натужно дыша и упираясь в землю копытами, а его мощные бока блестели от пота. Кашка порой просила его поберечь себя, чтобы не надорваться, но Боец никогда ее не слушал. Два его девиза – «Буду больше работать» и «Наполеон всегда прав» – казались ему безотказным способом решить все проблемы. Он попросил петуха будить его раньше всех не на полчаса, а на три четверти часа. И в свободные минуты, которых теперь оставалось совсем немного, шел один с телегой в карьер, набирал обломков и тянул на стройплощадку.

Животные прожили неплохое лето, несмотря на тяжкий труд. Пусть они ели не сытнее, чем при Джонсе, но и не голодали. Одна мысль о том, что теперь они работали только на себя, а не на пятерых двуногих сумасбродов, приносила им такое облегчение, что никакие трудности не могли его перевесить. А во многих отношениях животные справлялись с хозяйством лучше и экономней, чем люди. Никакой человек, к примеру, не мог прополоть поле так тщательно, как скотина. К тому же животные ничего не крали, а значит, отпала нужда огораживать пашни, что избавляло от необходимости чинить изгороди и ворота. Тем не менее, пока лето шло к осени, все чаще что-нибудь кончалось: то керосин, то гвозди, то веревки, то собачьи галеты, то железо для подков – ничего из этого нельзя было произвести на ферме. А ведь в будущем понадобились бы и семена, и удобрения, не говоря уже о разных инструментах, и, наконец, оборудование для мельницы. Как все это раздобыть, никто не представлял.

Одним воскресным утром, когда животные собрались выслушать приказы, Наполеон объявил о новом курсе. Отныне Скотный двор будет вести торговлю с соседними фермами – разумеется, не ради коммерческой прибыли, а просто чтобы получить определенные материалы, без которых им никак не обойтись. Нужды мельницы, сказал он, должны ставиться превыше всего. Исходя из этого, он распорядился продать стог сена и часть текущего урожая пшеницы, а далее, если понадобится больше денег, придется сбыть яйца, на которые всегда был спрос на рынке в Уиллингдоне. Куры, как сказал Наполеон, должны радоваться такой жертве, как личному вкладу в строительство мельницы.

Снова животным стало как-то не по себе. Вести дела с людьми, заниматься торговлей, пользоваться деньгами – разве не порицалось все это резолюциями, принятыми на первой торжественной сходке после изгнания Джонса? Все животные помнили, как принимались эти резолюции; или, точнее сказать, думали, что помнили. Четверо подсвинков, которые выразили недовольство, когда Наполеон отменил сходки, несмело подали голос, но быстро притихли, услышав грозный рык собак. А затем, как обычно, овцы заблеяли: «Четыре ноги – хорошо, две – плохо!» – и минутная натянутость разгладилась. Наконец, Наполеон воздел копыто, требуя тишины, и объявил, что он уже отдал все распоряжения. Никому из животных не придется контактировать с людьми, что было бы крайне нежелательно. Он принял решение взвалить это бремя исключительно на собственные плечи. Некий мистер Клянчер, стряпчий из Уиллингдона, согласился служить посредником между Скотным двором и внешним миром. Он будет приезжать к ним по понедельникам утром за распоряжениями. Наполеон закончил речь обычным возгласом: «Да здравствует Скотный двор!», и после пения «Зверей Англии» животные разошлись.

После этого Визгун обошел ферму и навел порядок в умах животных. Он заверил их, что резолюций против торговли и денег никогда не принимали и даже не выдвигали. Все это был чистый вымысел, вероятно, восходящий к сплетням, которые распространял Снежок. Кое-кто из животных продолжал сомневаться, но Визгун хитро спросил их: «Вы уверены, что вам это не приснилось, товарищи? У вас что, есть такие документы? Это записано где-то?» И поскольку ничего такого действительно не было записано, животные признали, что заблуждаются.

Каждый понедельник мистер Клянчер, как было условлено, приходил на ферму. Это был вороватого вида человечек с бачками, стряпчий скромного пошиба, но достаточно пронырливый, чтобы понять раньше прочих: Скотному двору понадобится ходатай, и комиссионные будут недурственными. Животные провожали его взглядом с затаенным страхом и старались не попадаться ему на глаза. Тем не менее вид Наполеона, который стоял на четырех ногах и отдавал приказы двуногому Клянчеру, пробуждал в них гордость и отчасти примирял с новым положением. В их отношениях с человеческим родом наметились кое-какие изменения. Теперь, когда Скотный двор процветал, люди ненавидели его не меньше, а даже больше. Для всякого человека стало догматом веры полагать, что ферма рано или поздно разорится, а главное, что затея с мельницей провалится. Сидя в трактирах, они доказывали друг другу с помощью графиков, что мельница неизбежно рухнет, а если не рухнет, то все равно не заработает. И все же люди нехотя проникались уважением к животным за их умение вести хозяйство. На это в числе прочего указывал тот факт, что люди признали название «Скотный двор» и перестали делать вид, что это все тот же Барский двор. А кроме того, они перестали поддерживать Джонса, который оставил надежду вернуть себе ферму и уехал жить в другую часть страны. Скотный двор контактировал с внешним миром единственно через Клянчера, но ходили устойчивые слухи, что Наполеон вот-вот заключит деловое соглашение с мистером Пилкингтоном из Фоксвуда или с мистером Фредериком из Пинчфилда, но только – это понимали все – не с обоими сразу.

Примерно тогда же свиньи неожиданно перебрались в хозяйский дом и обустроили там свою резиденцию. Снова животные как будто припомнили, что в самом начале против этого была принята резолюция, и вновь Визгун сумел убедить их, что это не так. Совершенно необходимо, сказал он, чтобы свиньям, которые думают за всю ферму, предоставили тихое место для работы. Это более приличествует достоинству Вождя (с некоторых пор он стал звать Наполеона «Вождем») – жить в доме, а не в хлеву. И все же некоторые животные встревожились, когда прослышали, что свиньи не только едят на кухне и отдыхают в гостиной, но и спят на кроватях. Боец, как обычно, отмахнулся от этого и сказал: «Наполеон всегда прав!», но Кашка, вроде бы помнившая отдельное правило против кроватей, подошла к торцу амбара и попыталась разобраться в написанных на стене Семи Заповедях. У нее не получалось сложить буквы в слова, и тогда она позвала Мюриел.

– Мюриел, – сказала она, – прочти мне Четвертую Заповедь. Там разве не сказано против того, чтобы спать на кроватях?

Мюриел старательно вчиталась и, наконец, сообщила:

– Тут сказано: «Животное да не спит на кровати с простынями».

Как ни странно, Кашка не помнила, чтобы в Четвертой Заповеди говорилось о простынях; но раз так написано на стене, значит, все верно. Мимо как раз проходил Визгун с парой-тройкой собак, и он не поленился внести ясность в этот вопрос.

– Значит, вы слышали, товарищи, – сказал он, – что мы, свиньи, спим теперь на кроватях в хозяйском доме? А почему нет? Вы же не думали, что есть правило против кроватей? Кровать – это просто место для сна. Охапка соломы в стойле, строго говоря, – тоже кровать. Было правило против простыней, которые есть человечье изобретение. Мы сняли простыни с кроватей и спим под одними одеялами. И это очень даже удобно! Но не удобней, скажу я вам, товарищи, чем нам требуется при всей нашей умственной работе. Не хотите же вы лишить нас отдыха, а, товарищи? Не желаете же вы, чтобы мы чересчур уставали от наших забот? Неужели кто-то хочет, чтобы Джонс вернулся?

Животные тут же разуверили его на этот счет, и разговоры о свиньях, которые спят на кроватях в хозяйском доме, прекратились. А когда через несколько дней объявили, что отныне свиньи будут вставать по утрам на час позже остальных животных, никто не высказал неудовольствия.

Осень животные встретили усталыми, но счастливыми. Год выдался трудный, и после продажи части сена и зерна запасы кормов на зиму остались скромные, но все неурядицы перевешивала мельница. Почти половина постройки была готова. После сбора урожая настала ясная, сухая погода, и животные трудились с небывалым усердием, самоотверженно таская камни с утра до вечера ради того, чтобы стены поднялись еще на фут[7]. Боец даже ночью вставал на час-другой и в одиночку возил камни при свете полной луны. В свободные минуты животные прохаживались вокруг недостроенной мельницы, восхищались мощью и прямотой ее стен и поражались, как это они смогли воздвигнуть что-то столь величественное. Только старый Бенджамин не проявлял энтузиазма по поводу мельницы, хотя он, как обычно, ничего не высказывал прямо, только загадочно бормотал, что ослиный век долог.

Пришел ноябрь, налетели буйные юго-западные ветры. Строительство пришлось остановить, поскольку из-за сырости цемент не застывал. Наконец, однажды ночью разразилась такая буря, что постройки на ферме ходили ходуном, и с крыши амбара сорвало несколько черепиц. Куры проснулись с отчаянным кудахтаньем – все они услышали во сне отдаленный выстрел из ружья. Когда животные поутру вышли наружу, они увидели, что флагшток валяется на земле, а вяз в конце сада вывернут с корнем, точно редиска. А затем они разом исторгли горестный возглас. Их глазам предстало ужасное зрелище. Мельница лежала в руинах.

Все, как один, бросились к пригорку. Наполеон, который почти никогда не спешил, несся впереди остальных. Да, от мельницы, которая стоила им стольких усилий, ничего не осталось; кругом валялись камни, добытые и привезенные с таким трудом. Не в силах вымолвить ни слова, животные скорбно смотрели на груды камней. Наполеон молча прошелся туда-сюда, изредка нюхая землю. Хвост его напрягся и резко подергивался, говоря о напряженной работе мысли. Вдруг он застыл, словно утвердившись в чем-то.

– Товарищи, – тихо сказал он, – вы знаете, кто в этом повинен? Знаете врага, который ночью пришел и разрушил нашу мельницу? Это СНЕЖОК! – рявкнул он во всю глотку. – Снежок это устроил! Из чистой злобы, думая отбросить наш прогресс и отомстить за свое позорное изгнание, этот предатель пробрался сюда под покровом ночи и уничтожил плоды наших почти годичных трудов. Товарищи, я не сходя с места, объявляю смертный приговор Снежку. Любому, кто расправится с ним по заслугам, – «Скота-Героя II степени» и полбушеля яблок. Целый бушель любому, кто приведет его живым!

Услышав, что за этим злодеянием стоит Снежок, животные оторопели. Раздался возглас возмущения, и все принялись выдумывать способы изловить Снежка, если только он еще объявится. Почти сразу обнаружились следы свиных копыт в траве вблизи пригорка. Они тянулись всего несколько ярдов и, похоже, вели к дыре в заборе. Наполеон хорошенько обнюхал их и объявил, что это Снежок. Он высказал догадку, что злодей, вероятно, пришел со стороны фермы Фоксвуд.

– Больше никаких проволочек! – выкрикнул Наполеон, изучив следы. – Надо приниматься за работу. С этого утра мы начнем отстраивать мельницу и закончим ее за зиму, невзирая на погоду. Мы покажем этому жалкому предателю, что он так легко не уничтожит нашу работу. Запомните, товарищи: мы не должны менять планы – мы выполним их день в день. Вперед, товарищи! Да здравствует ветряная мельница! Да здравствует Скотный двор!

Глава 7

Зима выдалась суровой. Бури сменились слякотью и снегом, а затем ударили морозы, не отступавшие до февраля. Животные трудились на пределе сил, прекрасно понимая, что все взгляды направлены на них, и если мельница не будет построена вовремя, люди-завистники начнут злорадствовать.

Люди из вредности отказывались верить, что мельницу уничтожил Снежок, и говорили, что она рухнула потому, что стены сложили слишком тонкими. Животные знали, что дело не в этом. Но все же было решено возводить стены шириной в три фута, а не в полтора, как прежде, что потребовало собрать вдвое больше камней. Карьер долгое время стоял, занесенный влажным снегом, и пришлось ждать. Затем настала сухая, морозная погода, и работа стала продвигаться, но так тяжело, что животные трудились без прежнего воодушевления. Они все время мерзли и почти всегда недоедали. Только Боец с Кашкой никогда не унывали. Визгун красноречиво расписывал животным радости и достоинство труда, но их куда больше вдохновлял могучий Боец и его неизменный клич: «Буду больше работать».

В январе стало не хватать кормов. Порции зерна резко сократили, но было объявлено, что начнут давать больше картошки. Однако выяснилось, что урожай картошки по большей части промерз в буртах, так как его вовремя не прикрыли. Картошка размякла и потемнела, приходилось выискивать съедобные клубни. Случалось, что животные весь день не ели ничего, кроме мякины и кормовой свеклы. Казалось, им грозит голодная смерть.

Было жизненно важно скрыть это от внешнего мира. Люди, раззадоренные неудачей с мельницей, сочиняли новые небылицы о Скотном дворе. Опять пошел слух, что все животные дохнут от голода и болезней, постоянно грызутся, пожирают друг друга и своих детенышей. Наполеон прекрасно понимал, чем они рискуют, если выйдет наружу реальное положение дел с провизией, и решил задействовать мистера Клянчера, чтобы создать другое впечатление. Прежде животные избегали попадаться на глаза Клянчеру во время его визитов; теперь же отдельных особей, в основном овец, обучили невзначай замечать в его присутствии, что им увеличили порции. Кроме того, Наполеон велел заполнить почти пустые сусеки в житнице песком, а сверху присыпать остатками зерна и прочей провизии. Клянчера провели под благовидным предлогом по житнице и дали взглянуть на сусеки. Он купился и продолжил убеждать людей, что с провизией на Скотном дворе полный порядок.

Тем не менее к концу января стало очевидно, что необходимо где-то раздобыть еще зерна. Наполеон теперь редко показывался из хозяйского дома, а возле каждой двери посадил свирепых собак. Если же он выходил, то с большой помпой и в сопровождении шести псов, не отходивших от него ни на шаг и рычавших на всякого, кто к нему приближался. Он и на воскресных сходках стал появляться все реже, а приказы передавал через кого-нибудь из подсвинков, обычно через Визгуна.

На очередной Сходке Визгун объявил курам, как раз собравшимся нестись, что они должны сдать яйца. Наполеон через Клянчера договорился о продаже четырехсот яиц в неделю. На вырученные деньги они купят достаточно зерна и провизии, чтобы ферма продержалась до лета, а там всем станет легче.

Услышав такое, куры подняли галдеж. Пусть их уже предупреждали, что от них может потребоваться подобная жертва, но они до конца не верили, что до этого действительно дойдет. Они как раз готовились высиживать цыплят в преддверии весны и стали возражать, что забирать у них яйца именно сейчас – это убийство. Впервые после изгнания Джонса возникла опасность нового восстания. Куры во главе с тремя молодками, черными минорками, оказали решительный отпор Наполеону. Они придумали взлетать на балки и нестись прямо оттуда, чтобы яйца разбивались об пол. Ответ Наполеона был скор и беспощаден. Он приказал не кормить кур, а любое животное, которое даст им хоть одно зерно, карать смертью. За выполнением приказа следили собаки. Пять дней куры держались, затем сдались и начали нестись где положено. Девять кур между тем сдохли. Их закопали в саду, а причиной смерти назвали кокцидиоз. Клянчер ничего об этом не узнал, и яйца исправно продавались бакалейщику, приезжавшему на ферму раз в неделю.

За все это время никто не видел Снежка. Ходили слухи, что он скрывается на одной из соседних ферм – в Фоксвуде или Пинчфилде. Наполеон успел несколько наладить отношения с фермерами. Оказалось, что на Скотном дворе лежит штабель леса, сложенный десять лет назад, когда расчищали буковую рощу. Бревна хорошенько вылежались, и Клянчер посоветовал Наполеону продать их; и мистер Пилкингтон, и мистер Фредерик готовы были с радостью их приобрести. Наполеон колебался, не зная, кого из них предпочесть. Животные заметили, что как только он был готов заключить договор с Фредериком, объявлялось, что Снежок скрывается в Фоксвуде, а когда он склонялся в пользу Пилкингтона, утверждалось, что Снежок замечен в Пинчфилде.

Внезапно в начале весны открылось тревожное обстоятельство. Снежок тайно проникал на ферму по ночам! Животные так разволновались, что с трудом засыпали у себя в стойлах. Говорили, что каждую ночь он приползает под покровом темноты и учиняет всевозможное вредительство. Он крал зерно, опрокидывал подойники, разбивал яйца, топтал посевы, объедал кору с фруктовых деревьев. Как только что-то шло не так, виноватым оказывался Снежок. Разбивалось ли окно, засорялась ли канава – кто-нибудь непременно говорил, что это Снежок поработал ночью, а когда потерялся ключ от житницы, вся ферма уверилась, что Снежок бросил его в колодец. Как ни странно, все продолжали верить в это, даже когда несчастный ключ нашелся под мешком муки. Коровы заявляли в один голос, что к ним в стойло заползал Снежок и выдаивал их во сне. Про крыс, от которых не стало житья той зимой, также говорили, что они действуют по указке Снежка.

Наполеон объявил, что нужно досконально расследовать деятельность Снежка. Он внимательно обошел со своими верными псами все постройки на ферме, а за ними следовали на почтительном расстоянии остальные животные. Через каждые несколько шагов Наполеон останавливался и приникал к земле, выискивая следы злодея, которые, по его словам, он нюхом чуял. Он обнюхал все углы в амбаре, коровнике, курятниках, в огороде – и почти везде нашел следы Снежка. Он прикладывал рыло к земле, два-три раза глубоко втягивал воздух и восклицал страшным голосом: «Снежок! Он здесь был! Я ясно его чую!» И при слове «Снежок» все собаки заходились кровожадным лаем, скаля зубы.

Животные порядком перепугались. Снежок начал представляться им каким-то незримым лиходеем, летающим по воздуху и грозящим всяческими бедами. Вечером Визгун созвал животных и сказал с озабоченным видом, что у него для них важные новости.

– Товарищи! – выкрикнул Визгун, нервозно приплясывая. – Обнаружилось самое ужасное злодейство. Снежок продался Фредерику с фермы Пинчфилд, который вовсю готовится напасть на нас, чтобы отобрать хозяйство! Снежок будет при нем проводником, когда начнется нападение. Но это не самое страшное. Мы-то думали, что мятеж Снежка был вызван лишь его нездоровыми амбициями. Но мы ошибались, товарищи. Знаете, в чем подлинная причина? Он изначально был в сговоре с Джонсом! Он все время был его тайным агентом. Все это следует из оставшихся после него документов, которые мы только обнаружили. Я считаю, это многое объясняет, товарищи. Разве мы сами не видели, как он пытался – к счастью, безуспешно – привести нас к поражению и разгрому в Битве при коровнике?

Животные остолбенели. Перед таким коварством померкло даже разрушение мельницы. Но осмыслить это удалось им не сразу. Все они помнили, или так им казалось, как Снежок храбро сражался в Битве при коровнике, как он сплачивал и подбадривал их на каждом шагу, как не дрогнул, когда дробь ободрала ему спину, и бросился на Джонса. На первый взгляд это слабо вязалось с его преданностью Джонсу. Даже Боец, который редко в чем-то сомневался, был озадачен. Он лег, подоткнул под себя копыта, закрыл глаза, поднатужился и собрался с мыслями.

– Не верю я в это, – сказал он. – Снежок храбро дрался в Битве при коровнике. Я сам видел. Разве мы не дали ему сразу «Скота-Героя I степени»?

– Это была наша ошибка, товарищи. Зато теперь мы знаем – это все записано в найденных секретных документах – на самом деле он пытался привести нас к гибели.

– Но он был ранен, – возразил Боец. – Мы все видели, что он весь в крови.

– Это было прописано в договоре! – выкрикнул Визгун. – Дробь Джонса только оцарапала его. Я мог бы показать вам, умей вы читать, – он сам об этом пишет. Уговор был такой, что в критический момент Снежок даст сигнал к отступлению и оставит поле врагу. И у него почти получилось – скажу даже, товарищи, получилось бы, если бы не наш доблестный Вождь, товарищ Наполеон. Разве вы не помните: едва Джонс со своими людьми вошли во двор, Снежок тут же обратился в бегство и увлек за собой многих из вас? А помните ли вы, что в тот же миг, когда всех охватила паника и поражение казалось неминуемым, товарищ Наполеон выскочил с криком: «Смерть человечеству!» – и впился зубами Джонсу в ногу? Уж ЭТО вы, товарищи, помните? – воскликнул Визгун, пританцовывая.

Теперь, когда Визгун все так наглядно описал, животные как будто это вспомнили. Во всяком случае, они припоминали, как в критический момент битвы Снежок бросился бежать. Но Бойцу все еще было не по себе.

– Не верю, что Снежок с самого начала был предателем, – сказал он, наконец. – Что было потом – это другое. Но я верю, что в Битве при коровнике он был добрым товарищем.

– Наш Вождь, товарищ Наполеон, – заявил Визгун, тщательно выговаривая каждое слово, – установил категорически – категорически, товарищи! – что Снежок изначально работал агентом Джонса. Да, еще задолго до Восстания.

– Ну, тогда другое дело! – сказал Боец. – Раз так сказал товарищ Наполеон, значит, так оно и есть.

– Вот так-то лучше, товарищ! – воскликнул Визгун, но животные заметили, как злобно его глазки сверкнули в сторону Бойца; затем он собрался уходить, но остановился и добавил со значением: – Предупреждаю каждое животное на этой ферме – смотреть в оба. Ибо у нас есть причина считать, что в эти самые минуты среди нас рыщут агенты Снежка!

Через четыре дня после полудня Наполеон приказал всем животным собраться во дворе. Когда все появились, из дома показался Наполеон с обеими медалями (ибо недавно он присвоил себе «Скота-Героя I степени» и «Скота-Героя II степени»), в компании девяти здоровых собачищ, которые вились вокруг него и так рычали, что у всех животных пробегал холодок по спине. Каждый съежился, кто где стоял, словно предчувствуя нечто ужасное.

Наполеон сурово обвел взглядом собравшихся и вдруг пронзительно взвизгнул. Тут же собаки метнулись, схватили четырех подсвинков за уши и подтащили их, скуливших от боли и страха, к ногам Наполеона. Рваные уши кровоточили, и псы, почуяв кровь, словно бы взбесились. Ко всеобщему удивлению, трое собак набросились на Бойца. Тот не мешкая поднял мощное копыто и припечатал одного прыгнувшего пса к земле. Собака взмолилась о пощаде, а две другие отбежали, поджав хвосты. Боец взглянул на Наполеона, спрашивая, раздавить ему пса или отпустить. Наполеон, похоже, поборол минутное замешательство и строго приказал отпустить собаку. Получив свободу, она заковыляла прочь, поскуливая.

Суматоха ненадолго улеглась. Четверо подсвинков дрожали с самым виноватым видом, ожидая своей участи. Наполеон велел им признаться в своих преступлениях. Это были те самые подсвинки, которые возражали против отмены воскресных Сходок. Они как по писаному признались, что тайно поддерживали связь со Снежком с тех самых пор, как его изгнали, что они вместе разрушили мельницу и заключили с ним соглашение о передаче Скотного двора мистеру Фредерику. И добавили: Снежок лично рассказывал им, что был тайным агентом Джонса многие годы. Едва они закончили признания, собаки разорвали им глотки, и Наполеон страшным голосом спросил животных, есть ли кому еще в чем признаться?

Три курицы, зачинщицы яичного бунта, вышли и доложили, что Снежок приходил к ним во сне и внушал противиться приказам Наполеона. Куриц тоже растерзали. Затем вышел гусь и признался, что в прошлом году на сборе урожая припрятал шесть кукурузных початков и съел ночью. Затем одна овца покаялась, что помочилась на водопое – это Снежок подстрекал ее, – и еще две овцы рассказали, что извели старого барана, преданного поборника Наполеона, загоняв его вокруг костра, когда того мучил кашель. Всех их тоже прикончили на месте. Признания чередовались с казнями, и вскоре у ног Наполеона набралась гора трупов, а в воздухе сгустился запах крови – впервые после изгнания Джонса.

Когда все кончилось, уцелевшие животные кроме свиней и собак побрели все вместе со двора. Они дрожали от страха и отчаяния. Они не знали, что потрясло их больше: предательство животных, которые вступили в сговор со Снежком, или жестокая расплата, которая их настигла. В прежние дни нередко случались кровопролития не лучше этого, но учинять такое между собой казалось животным несравненно ужасней. С тех пор, как Джонс покинул ферму, никакое животное не убивало себе подобных до этого самого дня. Даже крыс не трогали. Животные поднялись на пригорок к недостроенной мельнице и сбились в кучу, словно пытаясь согреться, – Кашка, Мюриел, Бенджамин, коровы, овцы и все гуси с курами – все были здесь, не считая кошки, которая куда-то делась ровно перед тем, как Наполеон приказал всем собраться. Животные лежали молча. Один Боец стоял. Он переминался с ноги на ногу, взмахивал длинным черным хвостом и коротко ржал в недоумении. Наконец, он сказал:

– Не понимаю. Никогда бы не поверил, что на нашей ферме может случиться такое. Должно быть, в нас какой-то изъян. Я вижу только одно решение: больше работать. Отныне я буду вставать по утрам на час раньше.

И он удалился своей грузной поступью в сторону карьера. Там он наполнил две телеги камнями и привез их одну за другой к ветряной мельнице, прежде чем наступила ночь.

Животные жались к Кашке и молчали. С пригорка, на котором они лежали, открывался широкий вид. Они видели почти весь Скотный двор: длинный выгон, тянущийся до большой дороги, луг, рощу, пруд, вспаханные поля, где зеленели густые всходы пшеницы, и красные крыши фермерских строений с дымом, курившимся над трубами. Стоял погожий весенний вечер. Лучи заходящего солнца золотили траву и живые изгороди с надувшимися почками. Никогда еще ферма – и ведь это была их ферма, вся до последнего дюйма – не казалась животным такой желанной. Кашка глянула на склон холма, и глаза ее заволокло слезами. Она думала и не знала, как выразить словами, что они совсем не к этому стремились годы назад, когда отважились бросить вызов человеческому роду. В ту первую ночь, когда старый Мажор призвал их к Восстанию, они и помыслить не могли о подобной кровавой расправе. Если ей и рисовались картины будущего, то это было общество, в котором животные равны, не испытывают голода и принуждения, работают по своим способностям, а сильные защищают слабых, как сама она защищала отбившихся утят в амбаре, когда Мажор произносил свою речь. А вместо этого – она не понимала почему – они пришли к тому, что все боятся раскрыть рот, повсюду рыщут свирепые собаки, твои товарищи признаются в ужасных преступлениях, и их рвут на куски у тебя на глазах. Она не помышляла о восстании или неповиновении. Она понимала, что даже сейчас им живется лучше, чем при Джонсе, и что самое важное – не дать вернуться людям. Что бы ни случилось, она останется верна общему делу, будет упорно трудиться, выполнять приказы и идти за Наполеоном. И все же не к этому животные стремились, не ради этого рвали жилы. Не ради этого строили мельницу и шли под пули Джонса. Такие мысли одолевали Кашку, хоть она и не могла выразить их в словах.

Наконец, отчаявшись найти нужные выражения, она решила излить душу в песне и затянула «Зверей Англии». Другие животные подхватили песню и пропели ее три раза – очень слаженно, но так протяжно и печально, как никогда еще не пели.

Едва они завершили песню в третий раз, как к ним приблизился Визгун с двумя собаками, и вид его намекал, что у него серьезный разговор.

Он объявил, что особым указом товарища Наполеона «Звери Англии» упраздняются. Отныне петь это запрещено.

Животные оторопели.

– Почему? – воскликнула Мюриел.

– В ней больше нет нужды, – сказал Визгун строго. – «Звери Англии» были песней Восстания. Но Восстание уже свершилось. Последним его актом стала сегодняшняя казнь предателей. Враг, как внешний, так и внутренний, побежден. В «Зверях Англии» мы выражали нашу мечту о лучшем грядущем обществе. Но теперь такое общество построено. Очевидно, эта песня устарела.

Как бы ни были животные напуганы, наверняка кто-то из них выразил бы недовольство, но тут овцы заблеяли свое «четыре ноги – хорошо, две – плохо» и не смолкали несколько минут, тем самым решив исход разговора.

Вот так «Звери Англии» канули в Лету. Вместо нее поэт Мизинец сочинил другую песню, которая начиналась словами:

Мой Скотный двор, Мой Скотный двор, Тот, кто вредит тебе, снищет позор!

И ее пели каждое воскресенье по утрам после поднятия флага. Но почему-то ни слова, ни мотив этой песни не вызывали у животных такого подъема чувств, как «Звери Англии».

Глава 8

Через несколько дней, когда животные отошли от ужаса, вызванного казнями, кто-то вспомнил – или вроде как вспомнил, – что Шестая Заповедь гласит: «Животное да не убьет другое животное». И пусть никто не говорил об этом при свиньях и собаках, все чувствовали, что недавние убийства никак с заповедью не вяжутся. Кашка попросила Бенджамина прочитать ей Шестую Заповедь, но Бенджамин, как обычно, сказал, что не хочет ввязываться в такие дела, и тогда она обратилась к Мюриел. Вот что гласила Заповедь, прочитанная Мюриел: «Животное да не убьет другое животное без причины». Каким-то образом последние два слова выветрились из памяти животных. Но они убедились, что Заповедь не нарушали; в самом деле, для убийства изменников, вступивших в сговор со Снежком, причина была еще какая.