Помоги проекту - поделись книгой:
Однако важно отметить, что критические замечания царя касались только заключительной статьи записки, о которой он написал: «33 статью отложили и велели вынять»[145]. Очевидно, поэтому ее не оказалось в тексте, опубликованном И. В. Галактионовым. Что же касается всех других предложений А. Л. Ордина-Нащокина, то о них царь в своем письме писал: «Статьи прочтены и зело благополучны и угодны Богу на небесах»[146]. О главной мысли этих статей – необходимости заключить с Речью Посполитой не только мир, но и союз – царь написал: «Союз – превеликое богоугодное дело и всего света любовь и радость»[147]. Содержание царского письма не позволяет согласиться с мнением 3. Вуйцика, что записка навлекла на А. Л. Ордина-Нащокина немилость царя, и он был отстранен от участия в переговорах[148].
Разумеется, было важно, последуют ли за одобрением предложений советника соответствующие конкретные шаги. В своем письме царь обещал: «с твердым разсуждением и с великим подкреплением, наказав, великих и полномочных послов отпустим по времени»[149]. Ход событий должен был показать, будет ли, и как и когда, это обещание выполнено.
Глава 3. Съезд в Дуровичах
Предполагалось, что А. Л. Ордин-Нащокин может вступить с уже приехавшими комиссарами в переговоры о мире еще до приезда главных представителей русской стороны, но комиссары на это не согласились[150]. Всё же определенные беседы с комиссарами у русского представителя состоялись. На беседе, имевшей место 16 апреля, комиссары затронули два вопроса, имевших серьезное значение для русской стороны. Комиссары выражали желание «роздирание бы междо Восточные церкви и Западные утишить и умирить». Они подчеркивали, что «каталицкая вера ближ всех вер к греческому закону», и более того, ожидали в случае соединения церквей «обнадеживания и помочи с вашие стороны», чтобы в Речи Посполитой «ариан, люторов и калвинов не было»[151]. Хотя А. Л. Ордин-Нащокин дипломатично ответил, что после заключения между государствами вечного мира «можно всякое благоустроение творить»[152], ясно, что при изложенных выше взглядах Алексея Михайловича на отношения между католическим и православным вероисповеданиями трудно было бы ожидать от него благосклонного отношения к идее соединения церквей.
Существенно иначе обстояло дело с другим затронутым в беседе вопросом. Комиссары, говоря о войне между Османской империей и Габсбургами и о том, что христианские государи уже «ратми» помогают «цесарю против турка», выражали надежду, что после заключения мира государи «всеми силами пойдут… против Турка». По их мнению, к союзникам тогда присоединится и крымский хан, «чтоб ему от Турка быть свободну». «А имеем, – говорили комиссары, – крепкую надежду, что нашим государством даст Бог от бусурман прибыли бес крови и без меча»[153], т. е., оказавшись перед лицом объединившихся христианских государств, султан будет вынужден без войны пойти на уступки. Очевидна близость этих высказываний к тому, что писал на эту тему А. Л. Ордин-Нащокин в своих записках. И такие высказывания были не единичны. Даже во время похода Яна Казимира в феврале 1664 г. литовский канцлер К. Пац говорил русскому гонцу Кириллу Шубину: «Как великие государи наши християнские склонятца к покою, и те, де, все мечи оборотим на бусурман»[154]. Все это свидетельствовало, что определенная почва для переговоров о союзе имеется, и, вероятно, вызвало надежды на благоприятный исход переговоров.
Главные представители русской стороны, ближайшие советники царя бояре кн. Н. И. Одоевский и кн. Ю. А. Долгорукий, приехали в Смоленск в конце мая 1664 г.[155], и в июне начались переговоры русской и польско-литовской делегаций. Ход переговоров, происходивших в селе Дуровичи, обстоятельно рассмотрен в книге 3. Вуйцика, посвященной предыстории заключения Андрусовского договора. Исследователь использовал и польские, и русские записи переговоров, а также письма комиссаров различным лицам и их переписку с Яном Казимиром и коронным канцлером М. Пражмовским, однако переписка великих послов с царем и военачальниками была ему известна лишь в пересказе СМ. Соловьева, который ввиду обобщающего характера своего труда использовал в нем лишь некоторые наиболее важные с его точки зрения документы. Между тем только полное использование этих материалов дает возможность установить, как, под воздействием каких факторов вырабатывалась, а затем изменялась позиция русской стороны на переговорах.
Как показано в книге 3. Вуйцика, комиссары Речи Посполитой приступали к переговорам, не имея инструкций. Лишь 26 мая н. ст. Ян Казимир и канцлер М. Пражмовский направили комиссарам указания затягивать переговоры до получения инструкций и занять на них твердую, неуступчивую позицию[156]. В лучшем положении в этом отношении находились великие послы. 24 мая к ним со стряпчим Иваном Петровым был отправлен тайный наказ[157]. Вместе с наказом к ним были отправлены «из вестовых отписок и роспросных речей статьи»[158]. В сопроводительной грамоте царя указывалось, что «много нового дела показалось от вестовых писем»[159]. Письма сообщали информацию прежде всего о положении на Правобережной Украине, где продолжалось восстание. Участники военных действий сообщали, что восстание охватило территорию Уманского, Браславского и Чигиринского полков, казаки которых присоединились к запорожцам во главе с Иваном Серко. К ним присоединились и «забожские черкасы». Польского ставленника Павла Тетерю «держатся толко Чигирин да Белоцерковскои полк», что связано было с тем, что в Чигирине находился польский гарнизон, а у Белой Церкви стоял с коронным войском С. Чарнецкий[160]. Из Чернигова сообщали о выступлении против польской власти «черкас» из Чернобыля, Брагина и Мозыря[161]. Все информаторы сообщали, что участники восстания хотят перейти под русскую власть. Ездивший к гетману Левобережной Украины дьяк Евстрат Фролов сообщал, что Брюховецкий перешел Днепр и намерен поставить гарнизоны в Черкассах и Каневе[162]. Участвовавший в походе Брюховецкого Вас. Кикин сообщал, что его войска идут к Чигирину[163].
Ряд сообщений говорил о том, что на Украине татар нет и их появления не ожидают. Хан боится покинуть Крым, опасаясь нападения калмыков, а его сын с Белгородской ордой отослан для участия в войне с императором[164]. В отправленной великим послам подборке была и отписка воевод Царицына, что калмыки 14 апреля выступили в поход на крымские улусы[165].
Подборка включала также ряд сообщений о состоянии литовской армии. Армия понесла серьезные потери во время похода Яна Казимира, «а иные, де, за скудостью многие из поляков разъехались», «помирают з голоду для того, что сенатори зборные хлебные запасы розвезли все по себе», и те, кто остались, если не получат жалованья, «из войска хотят разъехатца»[166]. К отпущенному «полонянику» Евсею Лаврову гетман М. Пац при его отъезде обратился со словами: «Бейте челом великому государю, чтоб Бог дал мир, а они, де, всем войском королевскому величеству били челом, чтоб он с великим государем мирился, как мочно»[167]. Наконец, к послам был отправлен еще один документ – грамота царя с предписанием затягивать переговоры до подхода к Смоленску войск во главе с кн. Я. К. Черкасским, которые 14 мая начали движение из Брянска[168]. В присланных послам бумагах ничего не говорилось о каких-либо масштабных военных акциях на Украине в поддержку развернувшегося там восстания. Как увидим далее, это не было случайностью.
Присланный послам наказ был весь посвящен вопросу об Украине. Послы должны были добиваться того, чтобы «рубеж бы учинить по Днепр». В самом крайнем случае следовало добиваться возвращения земель, утраченных в годы Смуты («Смоленска с 14 городами против прежних наказов»). Далее, однако, предписывалось «здешнеи стороны Днепра о черкасских городех и о Запорожье полским комиссарам говорить всякими мерами и отказать им в том впрямь». Таким образом, следовало твердо добиваться, чтобы Левобережная Украина вошла в состав Русского государства. Что касается Правобережной Украины, то царь и его советники, несмотря на значительные успехи развернувшегося там восстания, готовы были от нее отказаться ради прекращения войны и установления прочного мира.
Вместе с тем царь и его советники понимали, что их отказ от Правобережья не приведет к установлению порядка на этой территории. Если еще в 1662 г. поднимался вопрос о том, что власти Речи Посполитой должны послать войско и установить порядок на землях, от которых Россия отказывается, то теперь под влиянием нового опыта было выработано новое решение украинского вопроса. «О черкасах с обеих сторон, – говорилось в наказе, – говорить и стоять всякими мерами накрепко, что они – люди вольные, и какая то прибыль обоим государствам будет, что их напрасно в Крым отогнать и разорение и война всегдашняя от них принимать»[169]. Далее эти общие положения конкретизировались: в мирном договоре должно быть зафиксировано, что на Правобережье следует православных церквей «в костелы и в унею не превращать и черкас не винить ничем и дать воля»[170]. Таким образом, трезво оценивая возможности страны, уставшей от тяжелой, продолжавшейся уже 10 лет войны, и проявляя готовность отказаться от борьбы за Правобережье, царь и его советники стремились добиться стабильности в этом важном пограничном регионе с помощью предоставления определенных прав православной церкви и казачеству, что должно было быть зафиксировано в мирном договоре[171]. Аналогичные обязательства в отношении казачества, по-видимому, готова была взять на себя и русская сторона. Великие послы должны были обратить внимание своих партнеров на то, что если этого не будет сделано, казачество, защищая свои права, обратится к крымским татарам. Это предупреждение оказалось пророческим.
Вместе с другими документами гонец Ив. Петров привез и письмо царя А. Л. Ордину-Нащокину с предложением написать ему свои соображения, как «то дело к совершению мира приводить»[172]. В своем ответе А. Л. Ордин-Нащокин жаловался, что от «от великих бояр… обнадеживанья в тайных делах не слыхал», но главное, он обратил внимание царя на то, что в присланном наказе ничего не говорилось о возможности заключения союза между Россией и Речью Посполитой. «А не зачав, государь, союзом миру и промысл к делу не пристанет и в порубежных и черкасских договорех овладенья к Великой России никакова не учинить», т. е. без заключения союза осуществить предложенный в этом наказе план решения украинского вопроса – невозможно. Он напоминал царю про свою записку «в тритцати дву статьях докладных в Приказе Тайных дел»[173].
Обстановка на переговорах, как увидим далее, стала складываться так, что к предложениям младшего члена посольства пришлось отнестись с бо́льшим вниманием, но произошло это не сразу.
Когда имели место уже первые встречи представителей сторон, великие послы получили еще одну грамоту с указанием «сверх тайного наказу» добиваться уступки Полоцка и Динабурга (Борисоглебова), «хотя денег дать немало»[174]. Очевидно, опираясь на имевшиеся у него благоприятные известия, царь полагал, что на переговорах представители Речи Посполитой пойдут на уступки и по мирному договору удастся получить не только Смоленщину и Левобережную Украину, но и города, лежащие на Западной Двине.
Однако уже само начало переговоров не оправдало эти надежды. Хотя первые встречи были посвящены, главным образом, формальным вопросам[175], делегаты Речи Посполитой, следуя королевским указаниям, заняли твердую, неуступчивую позицию, отказываясь, в частности, принять от послов верительные грамоты, так как в них в перечне царских титулов фигурируют земли, входящие в состав Речи Посполитой. Излагая свои впечатления от этих встреч, великие послы писали царю, что «польские комиссары перед прежним горды и стоять упорно». Они даже запрашивали царя, не следует ли прервать переговоры[176]. Отвозивший эту отписку Ю. Никифоров повез к царю и письмо кн. Ю. А. Долгорукого. Князь также писал, что комиссары «безмерно горды», «а в разговорех начинают и кончают Поляновским договором». Положение могли бы изменить активные военные действия. Войску во главе с Я. К. Черкасским следовало бы, «не испуская лета, Днепр переитить меж Могилева и Быхова… и тем литовское войско пожать, а комисаров понизить». Действовать следовало быстро, чтобы нанести поражение литовской армии до того, как к ней придут на помощь польские войска и татары[177]. Сходные советы давал в разговорах с Ю. Никифоровым А. Л. Ордин-Нащокин. Он предлагал развернуть военные действия «по Двине реке», «и Литве то страшно будет», так как «жены, и дома, и дети их около Двины»[178].
18 июня царь принял решение переговоров не прерывать, но одновременно начать активные военные действия[179]. Одновременно он известил послов, что Я. К. Черкасскому послан приказ «идти к Орше» и «чинить промысл»[180]. В инструкциях, посланных главнокомандующему, ему предписывалось, чтобы он «на королевские люди наступал строем и обозом», так как «всегда за таким промыслом войне конец бывает». Он должен действовать, «не испустя нынешнего летнего времени», и начать военные действия против литовской армии во главе с М. Пацем, следуя указаниям великих послов. Одновременно к И. А. Хованскому в Полоцк будут посланы подкрепления. Он должен перейти Двину и «у гетмана Паца стоянье измешать», «литовскому и жмуцкому войску собратца не дать»[181]. Таким образом, царь принял советы и Ю. А. Долгорукого, и А. Л. Ордина-Нащокина.
По-видимому, первоначально, когда Я. К. Черкасский, один из виднейших представителей знати и близкий родственник царской семьи, был назначен командующим, речь шла о демонстрации силы, и важен был ранг командующего. Но дело стало обстоять иначе, когда от командующего потребовались активные военные действия. Неслучайно инструкции заканчивались настойчивым пожеланием, чтобы он действовал не так, «как было нынешнее зимы», когда «за непоспешеньем» он упустил отступавшую армию Яна Казимира[182]. Тогда же царь отправил Ю. А. Долгорукому особое письмо, в котором сообщалось, что если командующий «впред учнет делать так ж», то Ю. А. Долгорукий будет назначен на его место[183].
Обстановка для ведения военных действий складывалась благоприятная. Попавший в плен в начале июня офицер литовской армии, француз, сообщил, что войск из Польши в Великом княжестве Литовском нет, с королем в Вильно находится только отряд «надворной пехоты». «А заплаты, де, желнырем никакой не дают, и за то, де, они, желныре, приходили к королю с шумом большим»[184]. Полученные от него сведения великие послы переслали Черкасскому[185]. Тогда же важные сведения он получил от гетмана Брюховецкого. Гетман сообщал 9 июня из Канева, что Канев, Умань, Браслав, Кальник, а также Овруч, Чернобыль, Мозырь подчинились его власти. С. Чарнецкий, – писал он, – пытается подавить восстание на территории Корсунского полка[186]. Из этого следовало, что в ближайшее время можно не опасаться прихода польских войск с Украины на помощь литовской армии. 18 июня в посольской канцелярии записали «речи» попа Варлама Дорофеева из Виленского Духова монастыря. Он сообщил, что в Великом княжестве Литовском войск мало «и те нужны и голодны» и «заплаты, де, никому не дают». В Литве узнали о движении войск Я. К. Черкасского, «и от тех, де, войск они страшатца»[187].
В целом эти сообщения отвечали действительности. На территории Великого княжества Литовского не было крупных военных соединений, кроме армии Паца, стоявшей в Шклове. Обеспокоенные комиссары срочно просили короля о помощи[188]. Следуя указаниям царя, великие послы побуждали Я. К. Черкасского скорее начать военные действия, рекомендуя предпринять нападение «к Чаусам и под Мстиславль, и под Кричев, и к Быхову, и под Могилев»[189]. К Черкасскому царь прислал в конце июня подьячего приказа Тайных дел Федора Казанца, чтобы побудить его к решительным действиям[190]. После приезда посланца 30 июня Я. К. Черкасский выступил в поход, но при этом, как сообщал Казанец, «говорил с опасеньем, чтоб, де, вступив в дальние места от Смоленска, от литовских людей упадок не учинился»[191]. Уже эти слова показывали, что опасения, высказанные царем в инструкциях главнокомандующему, были не беспочвенными. 5 июля он сообщил великим послам, что идти походом к Чаусам нет смысла, так как там все места запустели от войны «и воевать некого», а на те места, где он мог бы предпринять нападения, распространяется действие временного перемирия между делегациями[192].
Пока великие послы и царь побуждали Черкасского к активным действиям, А. Л. Ордин-Нащокин пытался убедить царя в правильности своих взглядов. Одновременно он жаловался на руководителей посольства. «А твои, великий государь, послы, – писал он в Приказ тайных дел, – союзным миром и помощию общею мир становить с комиссары, чему бы они склонны были и поступны к миру, и слышать от меня, холопа твоего, не хотят»[193]. Иногда из этих слов делают вывод, что главы посольства были противниками внешнеполитического курса, предложенного дипломатом[194]. Однако из его последующих слов, что послы, не желая обсуждать его предложения, говорят, что «в дело то не поставлено», ясно следует, что великие послы отказывались обсуждать его предложения, так как о них ничего не говорилось в посольских наказах. Как будто одобрив предложения политика, царь не сделал ничего для их осуществления. Афанасий Лаврентьевич, однако, не сдавался и использовал приезд в посольскую резиденцию царского посланца Ю. Никифорова, чтобы передать ему новые соображения об условиях русско-польского соглашения.
Русские власти и в середине XVII в., и ранее жестко придерживались принципа, что владеть землями на русской территории могут только русские подданные. Ради достижения мира А. Л. Ордин-Нащокин готов был от этого принципа отступить. Уже в записке, поданной в 1663 г. канцлеру К. Пацу, он полагал, что при заключении мира и союза между Россией и Речью Посполитой магнатам и шляхте могли бы быть возвращены их владения на землях, отошедших к Русскому государству[195]. В записке, поданной царю, об этом не говорилось, но в разговорах с Ю. Никифоровым он снова вернулся к этому вопросу. Он предлагал, чтобы достичь мира, обратиться к бежавшей от русского наступления в 1654–1655 гг. шляхте с обещанием вернуть им старые владения «и с судом и управою, как у них наперед сего бывало»[196]. Правда, на такой шаг, по его мнению, можно пойти лишь в том случае, если между государствами будет заключен не только мир, но и союз. Иначе, – утверждал он, – «дела в конец, как себе надобно, не привесть». Следовало также обещать денежное жалованье литовскому войску и дать такое же жалованье одному из членов польско-литовской делегации, референдарю литовскому Киприану Павлу Бжостовскому, т. к. «Литва ему во всем верят и любят ево»[197].
Пока великие послы и царь побуждали Я. К. Черкасского к активности, на переговорах стороны перешли к обсуждению условий мира[198]. Стремясь скорее заключить мир и положить конец войне, русская сторона, сталкиваясь с сильным сопротивлением представителей Речи Посполитой, проявила готовность пойти на серьезные уступки. Русские великие послы соглашались уступить Полоцк и Витебск, а также польскую Ливонию с Динабургом. Как верно отметил 3. Вуйцик, это были те условия, на которых позднее было заключено перемирие в Андрусове[199]. Однако польско-литовская сторона эти условия не приняла. К этому времени комиссары получили от короля инструкции, предписывавшие им совсем иную линию поведения. Инструкции эти, как показал 3. Вуйцик, были составлены в Вильно при участии ближайших советников короля. Назначенные сеймом представители в выработке этого документа не участвовали[200]. Инструкция предписывала требовать возвращения Речи Посполитой всех земель, занятых русскими войсками в 1654–1655 гг., и Левобережной Украины. Кроме того, следует требовать возмещения в 10 млн. злотых за нанесенный Речи Посполитой ущерб. Никаких денежных выплат за уступку каких-либо территорий принимать не следовало. Комментируя эти условия мира, З. Вуйцик справедливо отметил, что «твердая и неуступчивая позиция польских представителей в Дуровичах не имела никакой опоры в реальной почве»[201]. Действительно, соотношение сил сторон было не таково, чтобы можно было бы рассчитывать заставить русскую сторону согласиться на такие условия мира. Почему же Ян Казимир и его советники их выдвинули?
В этой связи заслуживают внимания некоторые особенности документа. Так, в нем предписывалось, с использованием разных аргументов, чтобы комиссары ни в коем случае не заключали перемирия, а заканчивался он словами, что в случае безуспешного окончания переговоров король, собрав войска, снова сумеет взять верх над неприятелем[202]. Эта специфика документа позволяет предположить, что королевский двор, от которого инструкция исходила, не был заинтересован в успешном завершении мирных переговоров и связывал свои планы на будущее с новой военной кампанией, которая позволила бы продиктовать побежденному свои условия. Эта победа повысила бы престиж королевской власти и позволила бы королевской паре осуществить свои планы, связанные с передачей польского трона французскому принцу. Такой кампании должна была предшествовать расправа с вождем оппозиции этим планам – великим маршалком и польским гетманом коронным Е. Любомирским, который вместе со своими сторонниками не принял участия в походе на Россию[203].
Каковы бы ни были истинные настроения комиссаров[204], на переговорах они строго следовали инструкциям, в резкой форме отвергнув все русские условия. Предложенные ими условия были совершенно неприемлемы для русской стороны. Тем самым мирные переговоры зашли в тупик.
Следует отметить, что какими-либо реальными средствами давления на русских представителей комиссары не располагали и пытались восполнить этот недостаток ссылками на опасности, угрожающие России в будущем, если мир не будет заключен. Так, на беседе, состоявшейся 20 июня, К. П. Бжостовский «доверительно» сообщил А. Л. Ордину-Нащокину, что восстание на Украине почти подавлено и С. Чарнецкий ждет хана с ордой, чтобы идти в поход на русские земли, а в Польше находится шведский посол, который призывает, чтобы поляки «посольство высоко держали и свое мстили», и предлагает «польские и литовские войска случить с свейскими войски». Если переговоры закончатся безрезультатно, – предостерегал он своего собеседника, – то придется «на нынешнем сейме крепость учинить с ханом и шведом»[205]. На переговорах комиссары заявляли, что на Украине Серко и Брюховецкий потерпели поражение[206] и что Чарнецкого с Украины гетманы «в соединенье ждут вскоре»[207]. Русскому гонцу П. Долгову, ездившему к комиссарам в начале июля, сообщили, что навстречу C. Чарнецкому, который идет на север через Полесье с коронным войском и ордой, послан «валентарского войска полковник Буганской»[208]. Комиссары пытались использовать в своих интересах и сообщения «курантов». Так, они передали послам «куранты», в которых сообщалось, что король шведский потребовал со своих подданных «великих податей» и что здесь «против Москвы надеютца новой войны»[209].
Сообщения о положении на Украине были по бо́льшей части обычной дезинформацией. Великие послы располагали своими источниками информации, рисовавшими положение дел в существенно ином виде[210].
Хотя С. Чарнецкий добился определенных успехов, сумел остановить у Канева войска Брюховецкого и занять Корсунь, до подавления восстания было еще далеко. Коронная армия завязла под Ставищами, осада которых продолжалась несколько месяцев[211].
Послам было также известно, что связанные с Любомирским солдаты и офицеры коронной армии «короля ни в чем не слушают и на помочь они и нихто ис корунного войска нынешнего лета не будут»[212].
Однако что касается Швеции, то сообщения К. П. Бжостовского отвечали действительности. Весной 1664 г. в Польшу выехало шведское посольство во главе с Пальбицким для переговоров о союзе против России[213]. В мае М. Пальбицкий прибыл в Варшаву, а в августе был подготовлен проект союзного договора, одно из условий которого предусматривало участие 20-тысячной шведской армии в войне с Россией[214]. Надежды на союз со Швецией были одним из факторов, побуждавших Яна Казимира и его окружение вести войну до победного конца. Вместе с тем эти сообщения ставили перед царем и его советниками новую важную задачу: какие шаги следует предпринять, чтобы не допустить заключения союза между Речью Посполитой и Швецией.
Когда переговоры, как уже отмечалось, зашли в тупик, стороны договорились прервать их на срок с 10 июня по 1 августа, чтобы послы и комиссары могли запросить у своих правительств новые инструкции[215]. В указаниях, полученных комиссарами от Яна Казимира, не было ничего нового. Король только предлагал после неудачного окончания переговоров договориться о их возобновлении в будущем, когда королевское войско одержит победу над неприятелем[216]. Иначе обстояло дело на русской стороне.
За новыми инструкциями в Москву был послан А. Л. Ордин-Нащокин. К 21 июля были подготовлены новые инструкции и ряд других важных документов. Дополнительные указания содержались в грамоте, отправленной послам 3 августа. В указаниях царя подчеркивалась его заинтересованность в заключении мира. В ст. 7 этого документа подчеркивалось, что «ближние наши бояре и окольничие приговорили, чтоб вам (т. е. послам. –
Если по вопросу о границах русская позиция в определенной мере ужесточилась, то в других отношениях налицо были серьезные перемены. Так, в указаниях послам подчеркивалось, что они при решении вопроса о судьбе «черкасских городов» должны стремиться «к обороне от хана крымского и от ево войны к защите», чтобы «от хана крымского войны впредь было безстрашно и непорушимо»[222]. Эти формулировки дают основание предполагать, что мирный договор в представлении царя Алексея должен был сопровождаться соглашением о совместных действиях обоих государств против Крыма. Особо важно, что в этих указаниях специально упоминались «о союзе статьи», отправленные великим послам с А. Л. Ординым-Нащокиным[223]. В этих статьях есть все основания видеть записку «О миру Великой Росии с Полшею», копия которой и сохранилась среди материалов переговоров в Дуровичах. Очевидно, и трудности, возникшие в ходе переговоров, и беседы с приехавшим в Москву советником побудили царя обратиться к практическому осуществлению предложенных им планов[224].
Царь не избегал и других способов достижения цели. В особой грамоте, адресованной А. Л. Ордину-Нащокину и думному дьяку Алмазу Иванову, он предписывал «корунных комисаров скупать всячески, чтоб они к миру были склонны»[225]. Одновременно с составлением инструкций великим послам 21 июля было принято и другое важное решение. Я. К. Черкасский был смещен с поста командующего[226]. На его место был назначен Ю. А. Долгорукий, которого царь благодарил за то, что тот во время переговоров «стоял упорно свыше всех товарищев своих»[227]. Одновременно он предписывал «одниконечно видетца» с А. Л. Ордин-Нащокиным для получения от царя указаний[228], касавшихся, как ясно из последующего, развертывания активных военных действий. Таким образом, по отношению к комиссарам Речи Посполитой следовало использовать и пряник (предложение союза), и кнут (военная угроза).
Чтобы воздействовать на противника, русская сторона на этом этапе переговоров также прибегла, по-видимому, к дезинформации. Распространились слухи, которые зафиксировал в своем дневнике один из комиссаров, Я. А. Храповицкий, что Я. К. Черкасский поехал встречать в Смоленске царя, для которого в городе готовят двор, а Алексей Михайлович уже выступил из Москвы со всем своим войском[229].
В своей грамоте царь запрашивал послов, не следовало ли бы ему выехать из Москвы в Вязьму[230], очевидно, чтобы придать этим слухам большее правдоподобие.
К осуществлению «мирной» части этого плана «великие послы» приступили, направив комиссарам записку с вопросом, какого они хотят мира: перемирия, обычного мирного соглашения или мирного соглашения и союза, чтобы «с соседями своими мир общей иметь, чтоб всякие изобильные вещи в государствах наших от всех сторон множились и вечно пожитки были»[231]. Так на повестку дня переговоров был вынесен вопрос о заключении между государствами не только мира, но и союза.
Более подробно положения русской стороны были изложены в записке, переданной комиссарам 13 августа[232]. Записка предусматривала три возможных варианта мирного соглашения. В случае заключения перемирия на 20 лет за царем должны остаться все территории, реально находящиеся под его властью. В случае заключения просто «вечного мира» царь соглашался уступить Речи Посполитой Полоцк, Витебск и польскую Ливонию, а за ним оставалась Смоленщина и «казацкой Украины по Днепр все городы». В случае заключения не только мира, но и союза, предусматривавшего совместные военные действия против наступающих «посторонних войск», к России должны были отойти Смоленщина, Левобережная Украина и польская Ливония с Динабургом.
В записке подробно аргументировалась необходимость таких уступок со стороны Речи Посполитой, связанных именно с заключением союза. Так, отошедшая к России «казацкая Украина по Днепр» должна была служить «ко обороне… обоим союзным государствам от татар, к надежной заступе и помочи от войск московских». Таким образом, союз должен был быть соглашением о совместной защите украинских земель от набегов крымских татар (это показывает, что предложенное выше объяснение указаний царя великим послам является правильным).
Относительно Динабурга в записке указывалось, что «когда обоих союзных государств ратные люди будут в близости на Двине между собою в случении и тогда страшны будут посторонним соседем». В этих словах налицо очевидное указание на возможность совместных действий обоих государств по отношению к Швеции. Эти действия, – указывалось далее, – приведут к тому, что «прежние шкоды от обидных краев без войны… христианским правом взыщутца». Эти места в записке представляют дословное повторение соответствующих мест в записке, переданной А. Л. Ординым-Нащокиным канцлеру К. Пацу в 1663 г.[233] Тем самым налицо прямое свидетельство участия А. Л. Ордина-Нащокина в составлении этого документа[234].
Царь и А. Л. Ордин-Нащокин полагали, что те выгоды, которые принесет такой союз Речи Посполитой в ее отношениях с Крымом и Швецией, побудят польско-литовскую сторону согласиться на русские условия мира, предусматривавшие возвращение Польско-Литовскому государству Восточной Белоруссии.
Позиция, занятая королевским двором, сделала эти планы нереальными. На переговорах комиссары заявили, что Речь Посполитая не нуждается в союзе с Россией, так как у нее с ханом заключен союз, а с Швецией – вечный мир[235]. Позднее комиссары заявляли, что если их условия не будут приняты, то они «разъезжаютца и на сейме с шведом соединятца и с крымским ханом дружбу подтвердят»[236]. Более того, в самом начале переговоров был поднят вопрос об удовлетворении одновременно с заключением мира «запросов» крымского хана. Некоторые из них и были названы: выплата «поминок» за прошедшие 8 лет, когда их выплата была прекращена, согласие русских властей на переселение башкир на земли Крымского ханства[237].
Польско-литовская сторона снова настаивала на возвращении к условиям Поляновского договора. Особенно жесткой оказалась позиция по украинскому вопросу. Комиссары заявляли, что «черкас уступить никоторыми мерами нелзе»[238], так как «на сейме… корунные за Украину станут и к миру не допустят»[239], «хотя все згинут, а черкас доступать учнут»[240]. Русские, – заявляли комиссары, – «пуще бусурман стали», так как «хлопов Речи Посполитой под оборону свою приняли»[241].
Комиссаров ободрили известия с Украины о успехах Чарнецкого в борьбе с восставшими и войсками Брюховецкого и ожидаемом приходе на Украину орды[242]. На переговорах они заявляли, что восстание на Правобережье подавлено, Брюховецкий ушел за Днепр, под его властью остались только «Киев да Канев и те в осаде… А зимою и все Северские города и черкасы будут за королевским величеством»[243]. Когда на Левобережье придут польские войска и орда, то Брюховецкий «сам еще с казаками… допоможет вас воевать и пустошить»[244].
Успехи Чарнецкого были комиссарами явно преувеличены. 6 августа гетман И. М. Брюховецкий писал из Канева, что он сохраняет сильные позиции на Правобережье[245], но сообщения о приходе орды отвечали действительности. 15 августа Ю. А. Долгорукий получил «листы» из Чернигова о приходе орды во главе с ханом, с которой ведут войну по обеим сторонам Днепра[246].
В Москве с самого начала переговоров рассчитывали, что военные успехи могут заставить комиссаров принять русские условия мира. На Украине с приходом орды таких успехов ожидать не приходилось. Поэтому особую важность приобретал вопрос о развертывании военных действий на территории Великого княжества Литовского.
Подчиняясь настояниям царя, Я. К. Черкасский в конце 1664 г. начал военные действия, подступив к Шклову, где стоял с войском польный литовский гетман М. Пац. Когда русская артиллерия обстреляла лагерь, то «многих людей и лошадей побивало», пострадал и сам шатер гетмана. Армия М. Паца была невелика, много людей самовольно ушло со службы, у других срок службы истекал 10 августа. Избегая столкновения с превосходящими силами противника, М. Пац «боя не дал» и отступил к Могилеву[247]. Так обстояло дело, когда командование принял Ю. А. Долгорукий: здесь в лагере под Шкловом состоялась его встреча с А. Л. Ординым-Нащокиным, который привез указ царя начать военные действия, чтобы на переговорах «доходило… к вечному миру»[248]. У А. Л. Ордина-Нащокина была при этом и другая цель – изложить командующему свой план военных действий. Как и ранее, он считал нужным предпринять поход на земли на запад от Двины. В его записке, по-видимому, поданной царю во время пребывания в Москве, рекомендовалось послать войска из Динабурга (Борисоглебова) в Вилькомирский и Упитский поветы. При этом следовало добиться, чтобы курляндский герцог соблюдал нейтралитет, и вступить в сношения в Жемайтии с генеральным полковником Андреем Млецким и дать ему понять, что на Жемайтию русские войска не нападут[249]. После беседы с Ю. А. Долгоруким он снова рекомендовал царю свой план. Таким походом скорее удастся добиться цели, «нежели задержанием под городами без войны»[250].
Результаты беседы с Ю. А. Долгоруким не могли обрадовать ни царя, ни его советников. Ю. А. Долгорукий сообщил, что Шклов «людьми и запасы» хорошо снабжен (следовательно, его осада малоперспективна), но одновременно заявил, что отводить войска от Шклова он не решается, опасаясь прихода на помощь к Пацу «войск корунных»[251]. Позднее, однако, Ю. А. Долгорукий предпринял активные военные действия. 12 августа[252] его армия подошла к Копыси и некоторое время осаждала этот город и Шклов. В ходе военных действий выяснилось, как позднее докладывал командующий царю, что «в тех городех оставлены начальные верные люди немцы и поляки и сторожа учинена безмерна»[253]. Поэтому через несколько дней осада была снята и армия отошла к Дубровне, где и стала лагерем[254]. Но еще до отхода к Дубровне Ю. А. Долгорукий отправил Ю. Н. Барятинского со значительной частью армии «воевать от реки Днепра до реки Березы копоские и школовские, и могилевские, и быховские, и борисовские, и бобруйские места», т. е. объектом военных действий должны были стать обширные территории, лежавшие на границе с русскими владениями по течению Днепра и на запад от него. По свидетельству Храповицкого, Ю. Н. Барятинский выступил в поход с одной конницей, без пехоты и обозов[255]. Это показывает, что целью похода было не занятие каких-то стратегически важных территорий, а опустошение вражеской земли, что должно было дать войску пропитание и добычу, а противника заставить пойти на заключение мира. 20 августа войска вернулись «из войны»[256], и 23–25 августа были предприняты новые походы с еще более широкими целями. К Могилеву против армии М. Паца «в могилевские, чауские, и кричевские места» был послан Ю. Н. Барятинский, к Шклову – отряд во главе с Г. Тарбеевым, а полковник И. Полуектов «через Черею к Лукомлю»[257], оттуда он должен был идти к Дзисне и Браславу, а затем – в Вилькомирский и Упитский поветы[258] по плану, предложенному А. Л. Ординым-Нащокиным. Отряды Ю. Н. Барятинского и Г. Тарбеева вернулись к 25 августа[259], а отряд И. Полуектова в конце месяца еще находился в походе[260]. 28 августа Ю. А. Долгорукий снова отправил войска «в Пинской и в Вилькомирской, и Глуботцкои, и в Браславскои поветы воиною»[261]. О результатах военных действий Ю. А. Долгорукий сообщал царю, что «около Могилева и Шклова воиною все пожжено и разорено и от Днепра до Березы, а в правую сторону близко Двины, а в левую по Толочин»[262]. В этих походах русские войска почти не сталкивались с сопротивлением армии М. Паца, стоявшей под Могилевым. Когда Ю. Н. Барятинский со своим отрядом подошел к Могилеву, Пац снова «бою не дал»[263]. Войско, по сведениям, поступившим к русскому командующему, не желало нести службу, не получая жалованья.
В самом конце августа особый посланец царя подьячий Приказа Тайных дел Ю. Никифоров прибыл к Ю. А. Долгорукому, чтобы побудить его к еще более активным действиям, «чтоб промыслом польским и литовским людем дать страх и тем их к миру привести»[264]. Командующий, однако, ответил, что «лучеи, де, промысл издержан» и он не может предпринять крупных наступательных операций, так как общее положение стало меняться в неблагоприятную сторону. Уже в середине августа к нему поступали сообщения, что гетман Павел Сапега собирает «посполитое рушенье» «за Березою в Менском воеводстве»[265]. К концу месяца пришли известия, что его войска приближаются к театру военных действий и, соединившись с Пацем, хотят идти против армии Ю. А. Долгорукого[266]. В этих условиях трудно было ожидать, чтобы действия армии могли бы в дальнейшем способствовать успеху мирных переговоров.
В какой мере уже предпринятые военные операции содействовали достижению этой цели? После первых набегов пленные шляхтичи сообщали Долгорукому, что «в войске, де, Патцове шляхта тужат гораздо что от Днепра по Березу домы и маетности их вызжены»[267]. Пленные, взятые во время последующих набегов, сообщали, что если ранее шляхта возражала против уступки Смоленска и Северской земли, то теперь, видя бедствия войны, шляхта «на тот мир учинить позволили»[268]. Тем самым политическая цель похода была достигнута, но связанные с этим расчеты оказались нереальными, так как литовская шляхта не могла решающим образом влиять на ведущих переговоры комиссаров.
В условиях, когда выяснилась полная несовместимость позиций сторон и ни одна из них не желала идти на уступки, переговоры двигались к своему финалу[269]. Было ясно, что мирного соглашения заключить не удастся (а заключить перемирие без серьезных уступок с русской стороны категорически отказывалась польско-литовская делегация), но обе стороны не были заинтересованы в прекращении переговоров. В итоге была достигнута договоренность о том, что переговоры не прекращаются, а прерываются до 1 июня 1665 г.[270] Отсрочка мотивировалась тем, что комиссары должны сообщить об итогах переговоров участникам сейма, который должен был собраться в конце 1664 г. («съезды отложили для сложения сейму», как говорилось в отписке великих послов царю[271])
С обсуждением отношений России и Речи Посполитой на сейме в Москве могли связывать известные надежды. Если королевский двор и был удовлетворен безрезультатным исходом переговоров, то в стране явно не все испытывали удовлетворение. Провожавший комиссаров по окончании переговоров подполковник Василий Тяпкин (впоследствии первый русский резидент в Речи Посполитой) сообщал, что «в Пацове… войске на комисаров гораздо нарекают, что они миру не учинили, а естьли б, де, они через войско ехали, то б их всех побили»[272]. Даже некоторые из королевских комиссаров в беседах давали понять, что они были бы готовы заключить мир на более приемлемых для России условиях. Так, один из комиссаров, подкоморий кременецкий Стефан Ледоховский, в беседе с А. Л. Ординым-Нащокиным говорил, что Речь Посполитая могла бы уступить России Смоленск и Северскую землю и только вопрос об Украине остается камнем преткновения[273].
С предложением направить русских великих послов на сейм для заключения вечного мира и союза с Речью Посполитой к царю обратился А. Л. Ордин-Нащокин с очень интересной запиской[274]. Отправить послов на сейм он предлагал потому, что польско-литовские комиссары неоднократно заявляли, что именно на сейме будут принимать окончательные решения. При этом он полагал, что предложенные комиссарам русские условия мира следовало бы разными способами (через гонцов, пленных и др.) сделать известными широким кругам шляхты, чтобы «ведали в Княжестве Литовском и поразумели, что правдою взыскиваятца от Великие России мир»[275]. Если этого не сделать, то «на сейме поруганье будет от сторонних людей, что время испущено», а в июне 1665 г., когда должны возобновиться мирные переговоры, «с польские и литовские стороны будут с великими ратьми», чтобы добиться выгодного мира, и война будет продолжаться.
А. Л. Ордин-Нащокин продолжал отдавать себе отчет в том, что предложенные условия могут вызвать недовольство в русском обществе, но если ранее он запальчиво заявлял, что этим можно пренебречь, то теперь он предлагал добиться одобрения условий «вечного мира», объявив их «всех чинов выборным людем». Это собрание, по его мнению, должно было принять решение о выплате шляхте денежной компенсации за ее отходящие к России владения. Это нужно сделать, «чтоб все люди тем утешились и в денежных зборах не оскорблялись, что не на войну, а на умиренье казна готовить». Политик явно испытывал беспокойство, что общество не захочет нести новые жертвы, связанные с заключением мира. Это же собрание должно было решить, какую часть многочисленного «полона» – «мещан и пашенных людеи» освободить с заключением мира и на каких условиях. А. Л. Ордин-Нащокин понимал, что освобождение столь многочисленного «полона» затронет конкретные интересы самого широкого круга людей, и поэтому и предлагал, чтобы соответствующее решение было подкреплено авторитетом «выборных людей».
Наконец, собор должен был одобрить предусмотренное условиями «вечного мира» решение украинского вопроса. Связано это было с тем, что в свое время Войско Запорожское было принято под власть царя по решению Земского собора 1653 г.[276] В этой части своей записки А. Л. Ордин-Нащокин доказывал, что лишь предлагаемое решение обеспечит установление мира: «и здержано будут черкасы крепким миром неподвижно». Уже здесь проявилось, может быть, еще в более яркой форме, чем в более ранних его записках, представление о «черкасах» как некоей враждебной, анархической силе, которую нужно обуздать. Далее в тексте обнаруживаются прямые отрицательные отзывы, отражающие подобное восприятие «черкасов»: «А черкасская в подданстве неправда всему свету явна в их непостоянстве и хотят, чтоб война и кровь никогда не престала». Из сказанного следовал очевидный вывод: «И такои народ своевольнои недобро бес крепости великим государям держать, чтоб и иные к ним такие ж не множились». Высказывания эти столь ярки, что не нуждаются в комментариях. В письмах и указаниях царя Алексея, уже цитировавшихся выше, можно обнаружить черты иного отношения к «черкасам» – сознание духовного родства с ними, как с православными, понимание, что для достижения стабильности нужно предоставить «черкасам» определенные «вольности» не только на Левобережной, но и на Правобережной Украине.
Как известно, при жизни Алексея Михайловича земский собор для обсуждения вопроса об условиях мира с Речью Посполитой так и не был созван, но к другим соображениям своего советника царь отнесся со вниманием. Действительно, на сейме в присутствии широкого круга участников политической жизни Речи Посполитой можно было, казалось, добиться большего, чем при переговорах с назначенными королем комиссарами. 10 октября 1664 г. в Варшаву был послан Вас. Тяпкин с предложением выслать на сейм русских великих послов. К тому времени, когда Тяпкин в декабре 1664 г. прибыл в Варшаву, сейм уже заканчивался, и Ян Казимир предложил выслать таких послов на следующий сейм, который должен был собраться в марте 1665 г., но на это предложение уже царь Алексей не реагировал[277].
Глава 4. Посредники
В русской внешней политике этих лет определенное место заняли поиски посредников, при содействии которых можно было бы добиться заключения мира с Речью Посполитой. Попытки эти оказались безрезультатными не в последнюю очередь потому, что власти Речи Посполитой, формально не возражая подчас против участия посредников, последовательно прилагали усилия, чтобы не допустить их появления на переговорах. Однако рассмотрение свидетельств об этих попытках дает в распоряжение исследователя интересный материал о том, как русские политики оценивали характер отношений своей страны с другими европейскими державами, как видели они ее место в системе европейских международных отношений.
Вопрос о посредниках оживленно обсуждался в Москве в 1659–1660 гг. В то время единственным результатом хлопот стала серьезная попытка австрийского посредничества, когда в начале 1661 г. с этой целью император Леопольд I направил в Москву посольство во главе с Августином Майербергом. Этот эпизод в истории международных контактов в Восточной Европе получил подробное освещение в книге З. Вуйцика[278]. Исследователь привлек для его освещения целый ряд документов Венского архива, но, к сожалению, оставил без внимания русские записи переговоров с австрийскими послами, что делает возможным повторное рассмотрение этого эпизода с учетом всей совокупности имеющихся материалов. Серьезное внимание к этой попытке посредничества и связанным с ней русско-австрийским переговорам со стороны польского исследователя явилось вполне оправданным, так как в этом эпизоде дипломатической истории нашли свое отражение важные новые тенденции эволюции международных отношений в восточной части Европы.
В самом выступлении императора в качестве посредника в конфликте между Россией и Польско-Литовским государством не было ничего нового. Наоборот, к середине XVII в. это было своего рода традицией. Последний раз в этой роли австрийские дипломаты выступали в 1655–1656 гг. Однако в то время Речь Посполитая была главным союзником Австрии в восточной части Европы, и целью посредничества было помочь союзнику найти выход из трудного положения.
В существенно иных условиях протекала миссия Майерберга. К этому времени империя Габсбургов, вступившая в борьбу с османами на территории Трансильвании, нуждалась в союзниках против Османской империи. Такими союзниками могли бы стать Россия и Речь Посполитая, прекратившие войну между собой. Подобные расчеты не были новостью для австрийской политики в Восточной Европе, однако особенность положения, сложившегося к началу 60-х гг. XVII в., состояла в том, что в польско-русской войне Речь Посполитая опиралась на союз с вассалом Османской империи – Крымским ханством, а Россия вела против него войну. В результате в Вене сложилось представление о непримиримом конфликте между Россией и Крымом и о том, что именно от Русского государства можно ожидать помощи в войне с османами[279]. В таких условиях не было необходимости при посредничестве ставить во главу угла интересы Речи Посполитой. Неудивительно, что в инструкциях послам указывалось, что в своей посреднической миссии они должны принимать во внимание интересы обеих сторон[280].
Имело место и другое важное обстоятельство. К началу 60-х гг. политика стоявшей во главе Речи Посполитой королевской пары и тех группировок политической элиты, на которые она опиралась, с ее планами возведения на польский трон французского принца все более расходилась с политикой Австрии – соперника Франции в борьбе за европейскую гегемонию. В Вене рассчитывали на возможное сотрудничество между Россией, Австрией и антифранцузскими силами в самом Польско-Литовском государстве[281]. После того, как австрийское влияние на ход дел в Речи Посполитой серьезно ослабло, в Вене нервно восприняли известия о попытках французского посла А. де Люмбра выступить в качестве посредника на мирных переговорах. Возникала перспектива вовлечения и России в орбиту французской политики. Неудивительно, что в инструкциях Майербергу предписывалось добиваться того, чтобы Россия не приняла французское посредничество[282]. Знакомство с записями переговоров А. Майерберга в Москве показывает, что он добросовестно добивался решения поставленных перед ним задач.
Еще по дороге в Москву он обратился к приставу И. Желябужскому с просьбой, чтобы царь «указал… с Дону от Азова войска свои отпустить на Крым», и выражал пожелание всем государям (императору Леопольду, Яну Казимиру, Алексею Михайловичу) после заключения мира «заодно наступить на турка»[283]. Во время переговоров в Москве с Алмазом Ивановым австрийские послы уже официально выступили с просьбой «вспоможенье учинить ратными людьми», в частности, послать на Крым калмыков, казанских и астраханских татар и «запорожских черкас»[284].
Неудивительно, что на переговорах в Москве австрийские послы подчеркивали, что они будут добросовестными посредниками. Из их уст вышло даже заявление, что «неволею… черкас королю взять нельзя, то они ведают, что черкасы – люди волные, от неволи полские свобожены»[285]. Стоит отметить, что враждующие стороны по-разному отнеслись к предложению австрийского посредничества. Уже на приеме 25 мая 1661 г. послам официально заявили, что царь принимает их посредничество и разрешает отправить гонца с известием об этом в Польшу к австрийскому резиденту Лизоле[286]. На такое установление русско-австрийских контактов в Варшаве реагировали с явным раздражением. Находившиеся в Варшаве русские посланники не смогли встретиться с Лизолой, а поехавший вместе с австрийским гонцом русский гонец Ефим Прокофьев был задержан и заключен в тюрьму[287]. 3 декабря в Москву была доставлена грамота Яна Казимира с сообщением об отказе от австрийского посредничества[288]. Это сообщение послы сопроводили раздраженной репликой: «Цесарского величества посредства не хотят, чтоб салтану турскому не оказаться недружбою»[289].
Австрийские послы задержались в России еще на некоторое время, так как освобожденный в начале 1662 г. из русского плена литовский польный гетман В. Госевский обещал похлопотать, чтобы австрийских дипломатов допустили к участию в переговорах, если «не как послов», то «как приятелей»[290], но результат его хлопот оказался безуспешным, и в августе 1662 г. австрийские послы вынуждены были покинуть пределы Русского государства[291]. Важно, что вскоре после их отъезда в сентябре 1662 г. в Вену была отправлена специальная миссия во главе с И. Я. Коробьиным[292], главной целью которой было объяснить министрам императора, что участие австрийских дипломатов в переговорах не состоялось из-за противодействия польско-литовской стороны, а Алексей Михайлович «посредство принимал с любовным хотением и от того цесарского величества совету не отступал»[293].
Позднее на переговорах 1664 г. в Дуровичах русские великие послы упрекали комиссаров, что в Речи Посполитой не только не приняли австрийских посредников, но и «от Смоленска краем государства вашего до своей земли с нужею преследовали»[294].
Таким образом, начиная с 1661 г. в Москве стали определенно относить империю австрийских Габсбургов к числу дружественных России государств. Чего, кроме дружественного посредничества и возможного (в будущем) союза против османов, в Москве могли ожидать от Вены, можно выяснить, затронув еще один важный аспект переговоров А. Майерберга с русскими политиками.
Уже на дороге в Москву А. Майерберг начал предостерегать пристава от того, чтобы царь согласился на французское посредничество. Французский король, – доказывал он, – союзник Польши и Швеции, «и ему, де, будет на те обе стороны доброхотать»[295]. Позднее уже в Москве он подробно говорил советникам царя о планах шведско-польского союза против России, создававшихся под эгидой французской дипломатии[296]. «Профранцузскую» партию в Речи Посполитой он характеризовал как «партию войны»[297]. С избранием французского принца на польский трон дело дойдет до большой войны против России, в которой вместе с поляками и шведами станут участвовать французские войска. Но в этом случае, – заявил посол, – император «великого государя не выдаст и на Польскую землю войною пойдет тот же час»[298]. Австрия тем самым могла оказаться союзником России в борьбе не только против «османов», но и против враждебных планов «профранцузской» партии в Речи Посполитой.
Характерно, что в Москве не только стремились сохранять хорошие отношения с Австрией, но и желали, чтобы об этих хороших отношениях к австрийским Габсбургам было известно в Европе. Так, в грамоте, отправленной 1 декабря 1663 г. бранденбургскому курфюрсту, говорилось, что в 1662 г. нападения русских войск на Крым не дали возможности хану принять участие в войне с императором, и подчеркивалось, что в дальнейшем царь будет оказывать ему «всякую дружную помочь напротив бусурманские войны»[299].
Есть некоторые основания полагать, что в Москве не во всем верили заявлениям австрийских дипломатов. Так, в конце 1662 г., когда подготавливался первый вариант инструкций для посольства А. Л. Ордина-Нащокина в Речь Посполитую и предполагалось, что переговоры будут вестись в Варшаве, послу предписывалось, если он столкнется с трудностями, «делать через посредников францужских и цесарских»[300], однако в заключительный вариант инструкций этот текст не попал.
Ряд факторов содействовал тому, что к предостережениям австрийских дипломатов с течением времени стали относиться со все большей серьезностью. Имело свое значение, что, столкнувшись с отрицательной реакцией польского двора, А. де Люмбр перестал выступать с предложениями о посредничестве. Еще более важно, что позднее и из других источников в Москву поступили сведения, что «профранцузская» партия – это «партия войны», а планы польско-шведского союза продолжают существовать. Никаких попыток искать содействия мирным переговорам со стороны Франции в 60-е гг. с русской стороны предпринято не было, и это вряд ли можно считать случайностью.
Уже в 1661 г. А. Л. Ордин-Нащокин предлагал пригласить в качестве посредников не только австрийских, но и датских дипломатов[301]. Характерно, что с Данией, как и с Австрией, в Москве стремились поддерживать дружественные отношения. Так, весной 1662 г. в Копенгаген были посланы в «ранге» «великих послов» Г.Б. и Б. И. Нащокины, которые должны были поздравить Фредерика III с установлением в Дании абсолютистского правления[302]. В «поминках» королю было предложено 5 тыс. пудов пеньки[303]. Хлопоты о поддержании хороших отношений с Копенгагеном были связаны, как представляется, с тем, что в России смотрели на Датское королевство в это время (как и ранее) как на возможного союзника в случае конфликта со Швецией[304]. Были основания полагать, что в этой ситуации датские политики не будут заинтересованы в серьезном ослаблении Русского государства, и на переговорах датчане могут выступить как благожелательные по отношению к русской стороне посредники.
К числу дружественных России государств в Москве относили и Бранденбург, с которым в 1656 г. был заключен договор о дружбе и нейтралитете, соблюдавшийся обеими сторонами. После тяжелых неудач 1660 г. именно курфюрсту Фридриху Вильгельму через курляндского герцога дали понять, что желали бы видеть его посредником на мирных переговорах, которые хотели бы провести в Кёнигсберге. В марте 1661 г. курфюрст, готовый выступить в этой роли, просил своего резидента в Варшаве И. Ховербека узнать, как отнесутся к этой инициативе власти Речи Посполитой[305]. Инициатива эта встретила в Варшаве отрицательную реакцию. Более того, на пути выступления курфюрста в роли посредника выступили дополнительные препятствия, связанные с особенностями отношений Бранденбурга – Пруссии и Речи Посполитой. По Велавскому договору 1657 г. курфюрст взял на себя обязательство выслать отряд в 1500 всадников для участия во всех войнах, которые будет вести в будущем Польско-Литовское государство. Фридрих Вильгельм не всегда оказывал такую помощь или старался заменить ее денежными субсидиями[306], но это давало основание королю Яну Казимиру рассматривать курфюрста не как возможного посредника, а как участника конфликта на польско-литовской стороне, как «perpetuus reipublicae foedaratus’a»[307]. Так, когда в 1664 г. был подготовлен проект договора между Речью Посполитой и Швецией, направленный против России, Ян Казимир в письме к курфюрсту выражал убеждение, что тот присоединится к союзникам и примет участие в будущей войне[308]. Представители курфюрста могли участвовать в переговорах как члены польско-литовской делегации. Так, уже весной 1662 г. курфюрст назначил своего представителя для участия в несостоявшихся мирных переговорах[309]. На съезде в Дуровичах в 1664 г. как представитель курфюрста должен был участвовать один из приближенных его наместника в Восточной Пруссии Богуслава Радзивилла Ян Меженьский[310]. В таких условиях для самостоятельных действий представителей курфюрста оставалось мало места. В инструкции Я. Меженьскому от 15 июля 1664 г. ему поручалось, главным образом, следить за тем, чтобы заключенные соглашения не нарушали обязательств курфюрста по отношению к России и Речи Посполитой. Однако до его поездки в Дуровичи дело не дошло, так как признали неудобным, чтобы подданный Речи Посполитой выступал как представитель курфюрста[311].
В Москве первоначально всё же рассчитывали, что бранденбургские дипломаты в Варшаве, даже не выступая как посредники, могли бы способствовать успеху мирных переговоров. В посольском наказе, врученном А. Л. Ордину-Нащокину перед его отъездом в Польшу в конце 1662 г., ему предписывалось добиваться заключения мира «через курфистра бранденбурского и Богуслава Радивила»[312]. В декабре 1663 г. царь принял решение направить к курфюрсту полуполковника Вилима Кормихеля[313]. В грамоте, врученной посланцу, содержались резкие обвинения польских политиков в срыве мирных переговоров, развязывании войны, союзе с татарами, от которых недавно тяжело пострадала Восточная Пруссия, но к курфюрсту царь обращался лишь с самой общей просьбой «дружным вспоможеньем себя учинить и во всякой прибыли нашего царского величества помочну быти»[314]. В Москве стремились сохранить хорошие отношения с Бранденбургом, но явно не ожидали с его стороны какого-либо серьезного содействия. К тому же грамота, по-видимому, не дошла до адресата, будучи перехвачена поляками[315].
К числу государств, на дружественные содействия которых рассчитывали, в Москве относили и Англию. В России осудили казнь Карла I и разорвали отношения с Английской республикой. А. Л. Ордин-Нащокин в начале 60-х гг. полагал, что в благодарность за это занявший английский трон Карл II будет на мирных переговорах благожелательным для России посредником. В письме от мая 1663 г., отправленном в Москву с посетившими Англию русскими послами, Карл II благодарил Алексея Михайловича за расположение к его отцу и выражал желание поддерживать с ним особо близкие и дружеские отношения[316].
Когда во время переговоров в Дуровичах в Москву прибыло большое английское посольство во главе с Т. Карлейлем, послу предложили выступить посредником на этих переговорах. Т. Карлейль, когда русское правительство не согласилось предоставить английским купцам право беспошлинной торговли в России, отказался взять на себя эту роль и при отъезде демонстративно вернул царские подарки[317].
В августе 1664 г. в Англию было отправлено посольство во главе с В. Я. Дашковым с жалобой на поведение Карлейля. Летом следующего, 1665 года посольство привезло в Москву тревожные известия. В Лондоне послы узнали, что идут переговоры о заключении между Англией и Швецией союза против России и о посылке английского флота, чтобы «город Архангельск разорить»[318]. Эти сведения тем более вызывали беспокойство, что из Швеции поступали сообщения о существовании договора, по которому Швеция и Англия должны были помогать друг другу[319], и о том, что в Англию послана шведская эскадра, чтобы вместе с английскими кораблями «к Архангельскому городу пути отнимать»[320]. У московских политиков, конечно, сохранялась еще память о том, как в годы Второй Северной войны Кромвель посылал английский флот на помощь Карлу Густаву. Оказывалось, что правительство Карла II продолжает ту же политику. Правда, в письме, привезенном Дашковым, Карл II выражал готовность выступить в роли посредника[321], но теперь это предложение Москву уже не интересовало.
Во всех этих случаях речь шла о возможном посредничестве государств, которые в Москве традиционно в условиях начала 60-х гг. рассматривали как дружественные. Однако наряду с этим обсуждался вопрос и о посредничестве Швеции, поднятый по инициативе шведской стороны. Власти Швеции были обеспокоены приездом в Москву и посреднической инициативой австрийских дипломатов, пытались ей воспрепятствовать. Б. Горну, направленному в Москву осенью 1661 г. для ратификации Кардиского договора, было поручено предложить советникам царя шведское посредничество. Посол должен был заверить, что на шведское посредничество представители Речи Посполитой согласятся. Одновременно он должен был советовать не принимать посредничества Австрии и предостерегать против планов возведения на польский трон члена Австрийского Дома, что сделает Польско-Литовское государство опасным соседом и для Речи Посполитой, и для Швеции[322].
Тем самым вопрос о посредничестве стал как бы выражением борьбы за влияние на Россию со стороны главных держав, боровшихся за европейскую гегемонию, где Швеция выступала как представитель интересов профранцузского лагеря.
К исполнению поставленной перед ним задачи Б. Горн приступил на встрече с советниками царя – А. Н. Трубецким, Ю. А. Долгоруким и Б. М. Хитрово 28 февраля 1662 г. Он не только заявил о том, что король шведский желал бы выступить посредником на русско-польских мирных переговорах. Б. Горн заверил русских представителей, что Ян Казимир согласен на шведское посредничество, о чем он говорил шведскому послу Стену Бьельке, приезжавшему для ратификации Оливского договора.
При этом он подчеркивал, что Ян Казимир желает, чтобы шведский король «в том посредстве был один», так как другие государи хотят быть посредниками не потому, что желают установления мира, «а для своих вымышленных прихотей»[323]. Однако когда у него прямо спросили, каких государей он имеет в виду, Б. Горн не ответил[324]. На открытое выступление против Австрии он не решился. Ответ на шведское предложение был дан на встрече, состоявшейся 6 марта. Послу сообщили, что Алексей Михайлович «доброхотный совет принимает в любовь», но с польской стороны уже состоялась договоренность, что начинающиеся мирные переговоры будут идти без участия посредников. Если на переговорах стороны не смогут прийти к согласию, то царь, как очень неопределенно было сказано, шведскому королю «о том отпишет»[325].
Если учесть, что в это самое время живо обсуждался вопрос об участии в переговорах австрийских послов, то ясно, что предложение шведского посредничества русскую сторону не заинтересовало. Не без основания такое посредничество могло вызывать у русских политиков опасения.
Однако предложение о шведском посредничестве не было отклонено безоговорочно: над ним продолжали размышлять. При подготовке в конце 1662 г. посольства А. Л. Ордина-Нащокина послу наряду с прочим было поручено выяснить, как отнеслись бы власти Речи Посполитой к шведскому посредничеству[326]. К сожалению, статейный список посольства утрачен, и мы не знаем, как он выполнил это поручение и как реагировали на предложение шведского посредничества власти Речи Посполитой.
Вопрос о посредниках снова стал актуальным после безрезультатного окончания переговоров 1664 г. в Дуровичах. Уже во время переговоров А. Л. Ордин-Нащокин обращал внимание царя на то, что без участия посредников не удастся добиться успеха. «И без тех, государь, дву статей либо союзом, либо посредством мир… к прибыли не будет»[327]. Так как предложение о союзе комиссары резко отклонили, то оставалось искать содействия посредников.
Вопрос о посредниках на переговорах должен был быть предложен на обсуждение властей Речи Посполитой дьяком Григ. Богдановым, отправленным в эту страну в феврале 1665 г. Речь шла об официальном приглашении посредников на мирные переговоры, которые должны были возобновиться летом 1665 г. Иначе, – должен был доказывать посол в Варшаве, – «спорных статей между ними успокоить будет некому». Позиция русского правительства к этому времени определилась. Поступившие сведения о связях «военной партии» с Францией способствовали тому, что кандидатура Людовика XIV в числе желательных для русской стороны посредников не фигурировала. В качестве посредников на переговорах в наказе Г. Богданову фигурировали император и датский король. При этом Алексей Михайлович соглашался и на участие в переговорах посредников, которые предложит другая сторона, без каких-либо ограничений. Первоначально в черновике инструкции было указано «опричь папиных послов», но затем эти слова были зачеркнуты[328].
Одновременно с посылкой Г. Богданова в Варшаву была предпринята попытка побудить к действиям самих возможных посредников. 16 февраля 1665 г. с такой миссией из Москвы был отправлен П. Марселис. Он должен был посетить Австрию, Данию и Бранденбург[329]. Как предлог для обращения было использовано то обстоятельство, что на переговорах в Дуровичах комиссары – представители Речи Посполитой не отклонили предложения о посредничестве и обещали «то богоугодное дело на сейме известити». Поэтому Алексей Михайлович просил императора Леопольда I и Фредерика III «миротворением вечной мир учинить и война успокоить»[330]. У императора П. Марселис должен был добиваться, чтобы тот «неотложно… своих великих и полномочных послов для того богоугодного дела в посредство слал»[331]. Курфюрста, учитывая особенности его положения, следовало просить лишь о содействии мирным переговорам («приводя к миру… дружную свою соседственную любовь к помочному делу показал»)[332]. Весну 1665 г. П. Марселис провел в Бранденбурге[333], в июне находился в Вене[334], а завершил свою миссию в Копенгагене в начале осени 1665 г.[335]
В то время как П. Марселис весной – летом 1665 г. вел в разных европейских столицах переговоры о посредничестве, Григ. Богданов в Варшаве вел переговоры на ту же тему с королем и сенаторами. Переговоры о посредниках проходили в неблагоприятной для русских предложений ситуации, так как еще до их начала рада сената приняла решение не соглашаться на участие посредников[336]. На переговорах в мае – июне 1665 г. Г. Богданов, следуя своим инструкциям, упорно настаивал на том, что мирным переговорам должна предшествовать договоренность о том, какие посредники будут в них участвовать, так как иначе «кроме споров дела никакова не чаять» и «на съезд посылать будет ненадежно»[337]. Не решаясь прямо выступить против участия посредников или высказаться отрицательно о кандидатах, предлагаемых русской стороной, сенаторы прибегали к разным маневрам, чтобы отклонить русские предложения. Так, в качестве посредников с польской стороны были предложены папа и французский король. Очевидно, полагали, что такие кандидаты будут для русской стороны неприемлемы, но Г. Богданов, следуя наказу, ответил согласием[338]. Заслуживает внимания в этой связи важный эпизод, не нашедший отражения в текстах официальных писем, которыми обменивались Богданов и сенаторы[339]. 1 июня 1665 г. дьяка посетил один из приближенных коронного канцлера М. Пражмовского, Александр Гоишевский, познакомившийся с ним во время пребывания в русском плену, и «тайным обычаем» объяснял ему, что король и сенаторы не согласятся на посредничество императора, так как он, по их убеждению, будет мешать успеху мирных переговоров[340]. В этом небольшом эпизоде очень показательно отразились те перемены в сфере международных отношений, о которых уже шла речь. Речь Посполитая переставала быть единственным союзником Австрии на востоке Европы и более не ориентировалась на тесный союз с этим государством. Эти обстоятельства способствовали начинавшемуся русско-австрийскому сближению.
Главный аргумент сенаторов состоял в том, что поиски посредников потребуют много времени и усилий и это будет способствовать затягиванию мирных переговоров[341]. В итоге русское предложение о том, что выбор посредников и договоренность с ними должны предшествовать началу переговоров, не было принято, но вопрос об участии посредников не был снят с повестки дня, вопрос о выборе посредников и их участии в переговорах о заключении вечного мира должен был стать предметом обсуждения между комиссарами и «великими послами»[342].
Сохранилось мало данных о переговорах, которые вел П. Марселис. Так, известно, что наместнику курфюрста в Восточной Пруссии Богуславу Радзивиллу он говорил, что царь желает заключить не перемирие с Речью Посполитой, а «вечный мир» и союз против Крыма и Османской империи – «врагов христианства»[343]. 25 апреля Марселис, находившийся во владениях курфюрста «инкогнито», получил у Фридриха Вильгельма тайную аудиенцию[344]. Курфюрст, стремившийся сохранить мирные и дружественные отношения с Россией, обещал убеждать короля и сенаторов, чтобы они «о мирных переговорах порадели и посилков татарских… впредь лишались»[345]. В своей грамоте он также сообщал, что «Петру Марселису мы высокую честь, вежство и милость показали»[346]. Это соответствовало истине[347]. Хуже обстояло дело с содействием курфюрста успеху мирных переговоров. В действительности всё ограничилось тем, что Фридрих Вильгельм переслал Яну Казимиру копию царской грамоты[348]. Впрочем, многого курфюрст и так сделать не мог. К весне 1665 г. его отношения с Яном Казимиром и его окружением стали весьма прохладными, так как в Варшаве не без оснований подозревали, что курфюрст поддерживает тайные контакты с главой оппозиции королевским планам Е. Любомирским[349].
9 мая П. Марселис поехал из Берлина через Дрезден в Вену[350]. Здесь ответ на русские предложения был вполне благожелательным. В ответе советников императора на русские предложения говорилось, что австрийские дипломаты готовы участвовать в мирных переговорах, если Ян Казимир «цесарское посредство примет». Император поручил Августину Майербергу, ставшему к этому времени австрийским резидентом в Варшаве, выяснить это[351]. В условиях, когда император предоставил Любомирскому приют во Вроцлаве и выделил ему средства для набора армии, чтобы сражаться с королем и его сторонниками, – было еще меньше оснований, чем в 1661 г., что Ян Казимир согласится на австрийское посредничество. О его реакции ко времени возвращения Марселиса уже знали от Г. Богданова.
П. Марселис располагал хорошими связями в Дании[352], но дело не пошло так быстро, как он, вероятно, думал. Марселис был принят королем 27 июля и смог изложить свои предложения[353], но в Копенгагене не торопились с ответом, и 25 августа Петру Марселису пришлось снова обратиться к датским властям[354]. В итоге Фредерик III согласился выступить в роли посредника и обещал обратиться по этому вопросу к польскому королю[355]. Понятно, что такое обращение, даже если оно имело место, не могло привести к успеху из-за отрицательного отношения властей Речи Посполитой к самому ведению переговоров при участии посредников.
Одновременно с отправкой миссий Г. Богданова и П. Марселиса была предпринята попытка возобновить переговоры о посредничестве со Швецией. В марте 1665 г. перед отъездом на воеводство во Псков А. Л. Ордин-Нащокин ходатайствовал предоставить ему полномочия вести переговоры со шведскими властями о посредничестве на мирных переговорах[356]. К делу А. Л. Ордин-Нащокин приступил в мае, отправив своего гонца Феофила Бобровича к генерал-губернатору Б. Оксеншерне. Ф. Бобрович сообщил губернатору о желании своего патрона Речь Посполитую «привести до общего покою к доброи дружбе соседственной с Великою Россией через посредников от Короны свейской». Он предлагал губернатору от имени воеводы сноситься с ним по этому вопросу «надежными писмами». Б. Оксеншерна ответил, что сейчас едет в Стокгольм и будет вести переговоры на эту тему по возвращении[357], но за этим заявлением ничего не последовало[358].
Обращение с просьбой о посредничестве к Швеции на первый взгляд вызывает удивление. Швецию в Москве явно не относили к числу государств, дружественных по отношению к России. Здесь, как показано выше, хорошо знали об имевших место в Варшаве переговорах о заключении польско-шведского союза, направленного против России. Может вызвать удивление и поддержка такого предложения со стороны А. Л. Ордина-Нащокина, который в эти годы, как также показано выше, считал Швецию одним из главных врагов Русского государства. В одной из отписок он сам правильно обращал внимание царя на то, что продолжение войны между Россией и Польшей выгодно шведским правящим кругам, так как это дает им возможность «всякими промыслы и пострахами… боясь их, шведов, мир с твоей, великого государя стороны, убыточной провесть»[359]. Однако в таких действиях была своя логика. Если бы регенты, управлявшие Швецией в малолетство Карла XI, согласились на посредничество, они не смогли бы продолжать переговоры о союзе с Речью Посполитой и шантажировать этим русскую сторону. Более того, можно было ожидать, что на мирных переговорах они не станут поддерживать комиссаров, так как Швеция не заинтересована в укреплении Польско-Литовского государства[360].
Вопрос о посредниках стал вновь приобретать актуальность, когда осенью 1665 г. обозначилась реальная перспектива возобновления мирных переговоров. Особенно беспокоил этот вопрос А. Л. Ордина-Нащокина, рассчитывавшего, как показано выше, добиться на переговорах заключения «вечного мира» с Речью Посполитой. Он с беспокойством писал царю, что в соглашении о переговорах, заключенном с И. Комаром, ничего не сказано об участии посредников[361]. В наказе, отправленном А. Л. Ордину-Нащокину 12 февраля 1666 г., снова указывалось, что в качестве посредников с русской стороны следует предложить императора и датского короля[362].
Собранный материал наглядно показывает, сколь значительные усилия были затрачены русским правительством в 1660–1665 гг., чтобы мирные переговоры велись при участии посредников. Каковы же были мотивы всех этих настойчивых действий? На первый взгляд, объяснение лежит на поверхности. Участие в переговорах представителей дружественных России государств должно было способствовать достижению благоприятных для русской стороны условий мира. Однако это не объясняет согласия русской стороны на участие в переговорах посредников, которых предложит польско-литовская сторона. Очевидно, имели место и другие соображения. Установить их в известной мере позволяют те аргументы в пользу участия посредников, которые приводятся в направленной царю записке А. Л. Ордина-Нащокина. Известно, что уже в июле 1665 г. он послал царю «докладные статьи», специально посвященные вопросу о посредниках[363], но обнаружить текст статей пока не удалось. Однако ряд соображений на этот счет можно обнаружить в записке, которую Афанасий Лаврентьевич отправил царю накануне переговоров в Андрусове после ознакомления с присланным ему посольским наказом. Польско-литовской стороне, – писал он, – не нужны посредники, она может согласиться на их участие лишь «от великого принуждения», а русской стороне участие посредников выгодно. В подтверждение правильности своего утверждения он приводил следующие аргументы. Желание поляков заключить только перемирие говорит о их намерении вскоре возобновить войну и «при ином короле поляки перемирья держать не учнут». Поэтому следует, «не откладывая на долгое время», привлечь посредников уже к участию в заключении соглашения о перемирии. Если «посредники перемирную запись в надежду вечного мира закрепят», то в дальнейшем, если Речь Посполитая это соглашение нарушит, посредники должны будут поддержать Россию[364].
Таким образом, посредники были нужны в первую очередь как гаранты того, что Речь Посполитая будет соблюдать условия заключенного соглашения.
Глава 5. На пути к Андрусову
С начала 1665 г. на русско-польские отношения стал всё сильнее оказывать воздействие внутриполитический кризис в Речи Посполитой.
Выполняя задуманный ранее план, королевский двор на сейме 1664 г. приступил к расправе с вождем оппозиции Е. Любомирским. 29 декабря н. ст. 1664 г. сеймовый суд, обвинив его в измене, приговорил вельможу к утрате должностей, конфискации владений и смертной казни. Хотя никто не осмелился выступить публично против этого решения, сейм сторонниками Любомирского был сорван, и так начался открытый конфликт между враждебными политическими силами[365]. Е. Любомирский нашел приют в Силезии во владениях императора Леопольда I, не желавшего вступления французского принца на польский трон. В записках, поданных Любомирским императору и его министрам в январе-феврале 1665 г., был поднят вопрос о предоставлении ему субсидий для набора войска, чтобы вести войну с королем и его сторонниками[366].
Осуждение Любомирского произошло как раз в те дни, когда в Варшаве находился Василий Тяпкин. Поэтому об этом событии и срыве сейма скоро должны были узнать в Москве[367]. Когда в середине февраля 1665 г. было принято решение направить в Варшаву дьяка Григория Богданова, чтобы обсудить, кто будет выступать в роли посредника на мирных переговорах, и заключить соглашение о временном прекращении военных действий[368], ему было поручено узнать «о Любомирском что учинят»[369]. Но еще до того, как он мог выполнить это поручение, важные сведения прислал в Москву сын А. Л. Ордина-Нащокина Воин. Бежавший в Речь Посполитую в начале 1660 г., сын царского фаворита стал здесь «покоевым дворянином» короля Яна Казимира, но позднее раскаялся в своем поступке и стал сообщать в Москву важные сведения о положении в Речи Посполитой[370]. В своем письме[371] он передал в Москву, что 20 марта 1665 г. до королевского двора дошли слухи, что Любомирский отправил гонца в Россию. Тогда король и литовский канцлер К. Пац прибегли к своеобразному способу проверки этих слухов. Было сочинено письмо А. Л. Ордина-Нащокина, в котором от имени царя Любомирскому предлагалась помощь[372], и Воина отправили с этим письмом в Силезию. Из этого сообщения ясно следовало, как опасаются в Варшаве контактов между русскими властями и Любомирским.
Воин сообщал и другую важную информацию. По его словам, король и сенаторы, чтобы предотвратить соглашение между Любомирским и царем, готовы уступить Русскому государству «городы по Березину по реку», а если царь поможет возвести на трон герцога Энгиенского, то ему «уступят на урочные лета Киев с Украиной по Днепр реку».
Поделиться книгой: