Помоги проекту - поделись книгой:
Тронулись, возница ещё какое-то время ворчал, но Николай отсчитал ему положенное, и тот сразу повеселел.
— Вот это дело, вот за это — благодарствуйте.
— Как тебя звать?
— Евсеем нарекли.
— Откуда ты родом?
— Мы-то? Мы-то с Перепашного.
— А в Сухой Берёзовке бывал?
— Бывал, как не бывать, у меня там кума живёт.
— Что ж ты к куме заехать зажилил? — влез Демид.
— Вовсе я не зажилил, но ведь если на дороге деньгу заприметил, то мимо-то не пройдёшь. На подати пойдёт, али вот хоть бы кобыле моей уздечку новую справлю. Нужно? Нужно. Подковать её, родимую, нужно? Нужно. Подкормить её, сердешную, нужно? Нужно. Так вот и выходит, что не я жадный, а житьё-бытье такое.
— Твоя правда. А про Сухую Берёзовку что можешь рассказать? — вернул Николай разговор на нужную тему.
— А что рассказывать? Казённое сельцо, живут там люди — не тужат. Разве что совсем мужиками деревенька обнищала, позабирали всех в солдаты.
— Ну-ну-ну и что же? — опять влез Демид. — Как бабы без мужиков-то?
— Известно как — томятся.
— Ой, верно, сплю я. Слыхал, Федька, а?! Томятся! — широко улыбнулся Демид и толкнул соседа локтем в бок.
— Да вы не больно-то радуйтесь, служивых они не привечают.
— Отчего ж?
— Да, видно, из-за рекрутских наборов, — догадался Фёдор.
— Верно.
— Ништо, уговоримся, — сказал Демид, и мечтательная улыбка надолго поселилась на его лице.
— Не было ли в селе какого лиха? Мор или пожар? — снова начал расспрашивать Николай.
— Нет, ничего такого не бывало, бог миловал. — Евсей перекрестился. — Ну да я в те края токмо по осени або зимой наезжаю. Весной-то и летом дома дел — молоть не перемолоть.
Дальше ехали молча, только поскрипывали колёса, да стрекотали кузнечики. Перелески сменились полями; в высоком разнотравье то тут, то там проглядывали полянки клевера и земляники.
Николай, собиравшийся было продолжить пытать мужика про деревню, отступился. Глядел на крошечные, словно блюдца, островки земляники и думал, как славно было бы остановиться и поискать ягод. Само собою вспомнилось детство, когда босоногим сорванцом, бывало, бегал он от крестьянской работы к точно таким же полянкам за немудреным лакомством. Счастливое время, куда не вернуться ни на час, ни на миг, а ведь иногда так хочется сбросить с себя тяжкий, огрубевший наряд обожжённого опытом, разумного, взрослого человека и нестись, распахнув глаза и раскинув руки, по лугу навстречу такому яркому, живому и удивительному миру.
Фёдор, не имея склонности к романтизму, прикидывал, что телега, на которой они ехали, справная, а лошадёнка — ледащая, под соху не встанет, что сам возница — плут и, видно, барыш пропьёт, что трава на полях перестаивает и надо бы её скосить. Фёдор, сколько себя помнил, всегда был человеком хозяйственным. В молодости он даже хотел поскорей жениться, без большой разницы на ком, лишь бы выделиться из отцовского двора и зажить своей головой и руками. Но на беду, в ту самую пору, когда он уже уговорился с будущим тестем и собирался засылать сватов, приехал господский приказчик и записал его в солдаты. С тех пор не проходило дня, чтобы не думал он о том, как, закончив службу, зачнёт своё хозяйство. Для того в сокровенном месте припасено уж без малого полтораста рублей, для того он и на службу эту жуткую записался — господин капитан положил им унтер-офицерское жалование.
Будто бы подтверждая мысли Фёдора, возница запел:
Демид тоже начал что-то бубнить себе под нос, а мысли всё не могли отвязаться от ждущих его в деревне баб, а может, и девок. Вот доберутся они до села, и он гоголем пройдётся по улице, да не будет бросаться к первой встречной, а погуляет, покажет себя и выберет самую-самую раскрасавицу. Человек буйного нрава и с тёмным прошлым, Демид мог иногда со всей душой предаваться какой-нибудь откровенной чепухе. Года три тому назад поспорил он с ротным поваром — и не обошлось без мордобоя, — что сможет так залатать свои видавшие виды башмаки, что они будут блестеть не хуже офицерских. Сложная задача, ведь обувка его была изношена, изжёвана многими вёрстами дорог, и ей уж давно пришла пора отдохнуть в какой-нибудь канаве. Починять туфли дело непростое, ведь они нужны постоянно — в караул или на строевые учения в чём придётся не выйдешь. И потому, щедро подмазав полкового лекаря и сказавшись унтеру хворым на живот, Демид два дня не вылезал из нужника и латал, и клеил свои башмаки. И добился своего — та же самая пара выглядела так, будто только взята из лавки. Другое дело, что они развалились уже к концу дня, но спор-то был выигран, и повар месяц носил ему мясо с офицерского стола.
Последний спутник, Олег, ни о чем конкретном не размышлял — лишь ощущал радость от того, что он едет куда-то вместе с товарищами, что делать они будут дело благое, что вокруг чудесные виды природы, и уже не теснят его со всех сторон монастырские тяжкие стены.
Так и ехали, пока возница, до того тянувший одну песенку за другой, не удивился:
— Не пойму я, где мы едем. Уж давно должон показаться пригорок с хатами, а по правую руку — роща.
Вокруг же, сколько хватало глаз, простирались поля, лишь на горизонте окаймлённые тёмной полоской леса. И вид этот сопровождал путников уже довольно долго. Евсей остановил кобылу. Как только лошадёнка встала, на людей навалилась не августовская духота и зной, будто бы заглянувший из середины июля.
Демид, витавший в сладких грёзах и пропустивший слова Евсея, возмутился:
— Чего встал-то? Погоняй, раз уплачено.
— Куды погонять-то? Уж должны быть на месте.
— Может, свернули где ненароком? — предположил Фёдор.
— Да нет тут других дорог.
— А что ж ты нам пел, что крюк тебе выходит? — припомнил Демид.
— Что, что — ништо!
— Дурачков нашёл? А ну, вертай монеты! Рожа плутовская!
— Оставь, не в деньгах дело, — начал было Николай.
— А ты чего раскомандовался, старый? Это моё дело! Этот лапотник из меня дурака лепит и радуется! Или пусть серебро отдаст, или я ему юшку пущу!
— Чего, чего ты?! — испугался Евсей.
Демид слез с телеги и собрался уж в самом деле кулаки об нос возницы почесать, да зацепился полой кафтана за косой бортик, и Фёдор, спрыгнув проворнее, подбежал к нему и зашептал что-то на ухо. Буян ещё какое-то время хмурился и ворчал, но грозиться перестал.
— Поехали дальше, да смотрите в оба, — распорядился Николай. — Заряжу-ка я пистолет на крайний случай.
Лошадь пошла не сразу: фыркала, упрямилась и двинулась только после крепкого удара вожжами.
Вокруг путников растеклась тревога, а окружающий пейзаж показался враждебным в своей неизменности. Солнце стояло в зените и палило немилосердно, отчего воздух начал струиться и переливаться, искажая и снижая видимость. Сколь каждый ни вглядывался, никак не мог усмотреть хоть какие-нибудь строения.
— Стой! — взволнованно крикнул Демид. — На траву глядите!
— А что?
— Она колышется, а ветра нет!
И в самом деле, море листьев и стеблей несильно волновалось то в одну, то в другую сторону. Как только телега остановилась, жар навалился с одуряющей силой, и лошадь легла на землю прямо в упряжи.
— Господи, спаси! — заголосил Евсей и подбежал к своей животине, не переставая мелко креститься.
— Приехали, — констатировал Демид.
Вокруг зыбким маревом переливался воздух, а разнотравье будто вторило ему.
— Ну-ка, подсобите, — попросил Николай.
Выбравшись из телеги, он подошёл к краю высокой травы, долго присматривался, а затем провел ладонью по стеблям — руку ожгло будто крапивой.
— Чародейство.
— Господи, спаси, — сказал уже Фёдор.
— Да, давайте обратимся к Господу, — согласился Николай и посмотрел на Олега.
Тот кивнул, сложил руки, и все поступили так же. Помолившись, люди будто бы почувствовали облегчение и немного успокоились, но больше ничего не поменялось.
— Не пускают нас… — сказал Николай.
— Вертаемся? — нервно спросил Демид.
— Да, поехали обратно, куда мы супротив этого? — поддержал Фёдор.
— Погодите, подумать надо.
Николай присел на задок телеги и стал размышлять, рассеянно поглаживая да покручивая усы. Что же это такое? Какие такие силы?
Да, жарковато, пот уж исподнее промочил. И солнце всё никак не покатится к закату, а вокруг поля… Хмм…
Развязав сидор, Николай достал хлеб и отломил от него краюху. Посыпал солью и поковылял к полю. Не доходя шага до колыхающейся травы, с земным поклоном положил подношение и попятился.
Поначалу ничего не происходило, но вот волнение травы приобрело другой рисунок — будто бы шёл кто-то невидимый, и стебли раздвигались перед ним, а после смыкались вновь. За пару шагов до дороги соткался из воздуха прозрачный силуэт, а потом проступил и образ молодой женщины. Длинная, до ступней, рубаха, вышитая у горловины и подпоясанная гашником, русые волосы и золотые, почти совсем без белков, глаза.
— Пошто поля не убраны, пошто трава не кошена? — раздался сухой хриплый голос.
— А мы не пахари, — заявил Демид, вытягивая руку с пистолетом.
Глаза его блеснули азартом, губы скривились в хищной усмешке, обнажив неровные желтые зубы. Не улыбка — оскал. Его переполняло жгучее желание выстрелить — испытать нечисть.
В ответ в руке полудницы проявился иззубренный, покрытый бурыми пятнами серп.
— Не сметь! — гаркнул Николай. — Ствол в землю, Демид!
И тот нехотя опустил оружие.
Увидев чёрное изогнутое лезвие серпа, Евсей впал в исступление, завопил и бросился прочь, прямо в поля.
— Стой, дурень! — крикнул Фёдор.
Но мужик не слушал — бежал, только голосил бабой, а после исчез. Вот сейчасбыли видны его ссутуленные плечи, бесформенная шапка, а вот — ничего, лишь трава колышется.
— Не со злом идём через твои поля! Прошу, прими подношение, — сказал Николай, повернув руки раскрытыми ладонями к духу.
— Вижу, вижу, с чем идёте! Пошто не десницею подаёшь? Страшишься?
— Нет, не знал, выйдешь ли.
Солдат подошёл — сжав зубы, но не хромая — и подал краюху в руки духу.
— Разделим пищу, пусть не будет меж нами вражды.
Серп исчез, и полудница приняла подношение в обе ладони.
— Ах, как лепо пахнет. — Она глубоко вдохнула. — Сколь давно не едала я людского хлеба.
С этими словами полудница бережно откусила кусочек; жевала долго, закрыв глаза от удовольствия. Но, попытавшись проглотить, задохнулась и выхаркала сухие, вовсе без слюны, крошки.
— Вовек не поесть мне, — промолвила печально.
— Отчего же так вышло?
— Не помню.
Полудница склонила голову и опустила плечи. До того стало Олегу жаль её, что он, не задумавшись и не испугавшись, подошёл и взял её за руку.
Ладонь обожгло крапивой, но он не отпустил и стал молиться — просил Бога ниспослать несчастной утешение.
И исполнилось.
Полудница вскрикнула, отдёрнула и прижала к губам руку, пораженно глядя на Олега.
— Я вспомнила… вспомнила.
Мир подёрнулся рябью и изменился. Путники вместе с телегой и лежащей лошадью оказались посреди то ли деревни, то ли широкого хутора. Небольшие бревенчатые дома на коротких столбиках — по одному на каждый угол, — поросшие с крыши бледной травой, нависали со всех сторон над двором, посреди которого собрались люди.
Мужчины и женщины, старики и дети стояли толпой и слушали седого бородача, вещавшего с пригорка. Собравшиеся смотрели только на него и вовсе не замечали пришельцев.
— Люди! Сварог ярится — Велес неможет! Солнце жжёт, а суховей разоряет! Все умрёте голодной смертью, если верховного бога не пожалуете! Поклонитесь требами на капище, умилостивите Сварога!
— Мы уж носили, мы уж кропили столбы кровью птиц и зверей, — донесся из толпы чей-то голос.
— Мало даёте! Свою, свою руду лейте!
Поделиться книгой: