Эволюция человека. Книга 3. Кости, гены и культура

Рис. 1.6. Вымирание восточноафриканских хищников и его возможные причины. а, б – модели, лучше всего описывающие динамику вымирания мелких и крупных хищников. Для мелких хищников (а) оптимальной оказалась модель с постоянной скоростью вымирания видов, для крупных (б) – модель, предполагающая линейную зависимость скорости вымирания хищников от объема мозга местных гоминид. в—е – оценки температуры, количества осадков, площади лесов и дефицита влаги в изучаемом районе (дефицит воды оценивался по соотношению изотопов кислорода в зубной эмали травоядных). ж – оценка объема мозга местных гоминид. з – карта изученного района, кружочками показаны местонахождения ископаемой фауны (палеоклиматические реконструкции основаны на данных из тех же местонахождений). По рисунку из Faurby et al., 2020.

Таким образом, результаты свидетельствуют в пользу важной роли древних гоминид в вымирании крупных хищников в Восточной Африке. Пока трудно сказать, каким был основной механизм влияния гоминид на хищников (охота, клептопаразитизм или что-то еще) и когда это влияние стало набирать силу. Ученые попробовали разобраться в этом, сравнивая модели двух типов: первые предполагали, что скорость вымирания крупных хищников всегда была прямо пропорциональна объему мозга гоминид, а вторые – что гоминиды начали влиять на вымирание хищников не сразу, а лишь начиная с какого-то момента (например, это мог быть момент изобретения охоты на крупных животных, приручение огня или что-то еще). В итоге модели второго типа проиграли в статистическом состязании моделям первого типа. Таким образом, нет оснований считать, что некие примитивные варианты поведения гоминид еще не влияли на вымирание хищников, а более продвинутые стали влиять. Похоже, это влияние началось еще в очень давние времена, когда ни о какой охоте на крупную дичь не могло быть и речи.

Может показаться, что слишком смелые выводы были сделаны на основе пусть и тщательно собранного и детально изученного, но все-таки скудного материала. Напомним, что речь в конечном счете идет всего лишь о 279 палеонтологических находках с надежными привязками к месту и времени. Однако такая ситуация как для палеонтологии, так и для археологии палеолита не только типична, но и неизбежна: материал всегда катастрофически неполон, датировки приблизительны, видовые определения часто спорны. В данном случае исследователи сделали все возможное, чтобы извлечь из имеющегося материала максимум полезной информации.

Глава 2

От хабилисов к эректусам, хоббитам и прочим

Человеческий род, едва утвердившись в Африке, начал расширять свои владения. Люди расселялись по разным регионам, осваивали новые ресурсы, приручали огонь, начинали проявлять первые признаки символического мышления. Разнообразили свою морфологию и культуру, пересекали морские проливы, добирались до уединенных уголков, где порой превращались в обособленные виды. В разных популяциях эволюция шла разными путями, меняя то одни черты, то другие. У кого-то мозг при этом рос (как у наших прямых предков), у кого-то нет, а у кого-то и вовсе уменьшался. Биологическая и культурная эволюция ранне– и среднеплейстоценовых Homo не была похожа на дружное, всеобщее движение к сияющим вершинам разума и цивилизации. Однако постепенное совершенствование орудийной деятельности и мозга в отдельных популяциях позволяло им побеждать в конкуренции с другими животными и друг с другом, понемногу вытеснять группы с менее эффективной культурой, осваивать новые территории и адаптироваться к неблагоприятному климату.

Пищевая революция эректусов: прощание с лесами

Одним из самых информативных источников сведений о диете ископаемых гоминид является изотопный состав углерода в зубной эмали. У углерода два стабильных изотопа: легкий 12С и тяжелый 13C. В природе они встречаются в соотношении, близком к 93:1. Если в зубной эмали у животного повышена доля тяжелого изотопа 13C (ее обозначают δ13C_ena, где ena – сокращение от слова enamel, “эмаль”), то это, скорее всего, значит, что животное питалось в основном дарами открытых пространств, поросших травами, – саванн или степей (их еще называют травяными биомами). То есть либо травой, либо травоядными животными. Низкие же значения δ13C_ena указывают на питание дарами леса.

Дело в том, что большинство лесных растений использует обычный, “классический” вариант фотосинтеза (так называемый С₃-фотосинтез), в ходе которого в качестве сырья для синтеза органики используются преимущественно молекулы CO₂ с легким изотопом углерода 12С. Название “C₃-фотосинтез” связано с тем, что углерод из углекислого газа включается в состав трехуглеродных органических молекул (а не четырехуглеродных, как при C₄-фотосинтезе), хотя для дальнейшего нашего обсуждения это неважно.

Во второй половине кайнозойской эры, начиная примерно с 30 млн лет назад, уровень CO₂ в атмосфере стал снижаться, а климат на планете – портиться. В высоких широтах похолодало: сначала покрылась льдом Антарктида, а позже, в плейстоцене, начались периодические оледенения в Северном полушарии. При этом в низких широтах во многих районах климат постепенно становился более засушливым. Это вело к сокращению площади лесов и расширению травяных биомов, в том числе африканских саванн. В новых условиях получили преимущество травы, практикующие другой вариант фотосинтеза – так называемый C₄-фотосинтез, при котором в состав органических веществ включается больше тяжелого изотопа 13С. Растения с С₄-фотосинтезом лучше приспособлены к сухому жаркому климату в сочетании с нехваткой CO₂. Вот поэтому мы и можем определить, чем питалось то или иное африканское животное: если в эмали его зубов много 13C, то дарами саванны, если мало – дарами леса.

Но вернемся к гоминидам. Изучение изотопного состава углерода в зубной эмали ископаемых гоминид показало, что 4 млн лет назад ранние австралопитеки, такие как анамский австралопитек (Australopithecus anamensis), получали углерод в основном из лесных (C₃) растений. У жившего 3,3 млн лет назад кениантропа Kenyanthropus platyops диета была более разнообразной, судя по разбросу значений δ13C_ena у разных индивидов.

Около 2 млн лет назад восточноафриканские гоминиды подразделились на две ветви. Одна из них (ранние Homo) поначалу питалась C₃– и C₄-ресурсами с некоторым предпочтением (65 %) лесной продукции, а другая (парантропы) отдавала должное продукции саванн (75 %).

Позднее, около 1,7–1,5 млн лет назад, у людей, которые к тому моменту уже были представлены более продвинутым видом – человеком прямоходящим (Homo erectus), произошел сдвиг в сторону потребления ресурсов саванн (C₄). В итоге люди сравнялись в этом отношении с парантропами, у которых все осталось по-прежнему (Cerling et al., 2013).

Антропологи давно склоняются к мысли, что лейтмотивом ранней эволюции рода Homo было освоение саванны и новых способов добычи пропитания – вплоть до полноценной охоты на крупных травоядных. Но датировки остаются спорными. Некоторые специалисты считают, что самые радикальные перемены должны были произойти не 1,7–1,5 млн лет назад, а свыше 2 млн лет назад, при переходе от поздних австралопитеков к первым Homo. Ведь в это время начинается увеличение мозга и систематическое использование каменных орудий для разделки туш.

Впрочем, идея о радикальном переломе 1,7–1,5 млн лет назад тоже выглядит логичной, потому что примерно в это время ранних Homo – человека умелого (H. habilis) и человека рудольфского (H. rudolfensis) – с их олдувайской культурой, крупными челюстями и увеличенными молярами сменяют рослые H. erectus с более совершенной ашельской культурой и менее мощным жевательным аппаратом.

Так почему же изменился рацион ранних гоминид? Нужно ли усматривать в этом признаки активно идущей биологической и культурной эволюции, затрагивающей пищевое поведение, или же это просто пассивный ответ на изменения условий среды? В первом случае рацион должен был измениться без всяких климатических причин, в силу развития мозга и культурного прогресса, позволившего расширить спектр доступных ресурсов. А во втором ведущей силой должна была стать смена окружающей обстановки: саванны расширялись, леса сокращались, а люди, как могли, подстраивались под новые условия. Может быть, люди и не меняли принципиально своего пищевого поведения, а продолжали использовать те же C₃– и C₄-ресурсы, что и раньше, просто вокруг стало больше вторых.

Чтобы разобраться в этом, нужно понять палеоэкологический контекст. Прежде всего выяснить, как менялись растительность и диета млекопитающих в тех местах, где обитали гоминиды. Если у других животных все происходило так же, как у гоминид, то, по-видимому, следует принять версию о пассивном ответе гоминид на смену ландшафтов. Если иначе, то правдоподобнее будет выглядеть гипотеза об активном освоении гоминидами новых ресурсов.

В 2019 году большой коллектив американских палеоантропологов и геологов опубликовал результаты масштабного исследования, посвященного выяснению причин увеличения δ13C_ena у людей, живших в период от 2 до 1,4 млн лет назад (Patterson et al., 2019). Работа базировалась на хорошем ископаемом материале из Кении, из восточных окрестностей озера Туркана. В материале были представлены и растительный, и животный комплекс, и, конечно, гоминиды. Чтобы получить общее представление о смене рациона у млекопитающих, ученые проанализировали соотношение изотопов углерода в 999 образцах зубной эмали. Кроме того, был измерен изотопный состав углерода палеопочв из тех же мест и слоев.

Помимо углерода оценивалось также соотношение изотопов кислорода (δ18O), по которому можно судить о круговороте воды (известно, что вода с тяжелым изотопом 18O испаряется медленнее). У животных с невысоким уровнем испарения с поверхности тела, например у гиппопотамов, носорогов и слонов, значения δ18O мало связаны с засушливостью или влажностью климата и примерно соответствуют содержанию 18O в дождевой воде. И напротив, у животных с высоким уровнем испарения – жирафов и буйволов – δ18O повышается при аридизации климата.

Что же выяснилось? Ни у каких групп млекопитающих, кроме гоминид, не было тенденции к смене рациона с лесного на степной, то есть не было сдвига в сторону С₄. Даже у животных со смешанным питанием, которые одинаково охотно употребляют C₃– и C₄-растения (таковы некоторые полорогие), никакого существенного сдвига в сторону C₄ не произошло. А ведь эта группа, по идее, должна была бы в первую очередь изменить спектр питания, если бы экологическая обстановка того требовала. Зато у представителей Homo переход с лесных ресурсов на саванные прекрасно заметен (рис. 2.1). Если сначала (2,0–1,7 млн лет назад) они потребляли больше C₃-ресурсов, то затем переориентировались на С₄-ресурсы, став в этом плане ближе к парантропам (см. рис. 2.1, б).

Что касается показателя δ18O, то у Homo регистрируется достоверное его снижение, тогда как у парантропов он практически не менялся. Скорее всего, это говорит об изменениях экологии и пищевого поведения людей. Тем более что доля 18O в дождевой воде, по-видимому, не снижалась, а росла. Об этом можно судить по увеличению δ18O в зубной эмали гиппопотамов. Еще нужно учитывать, что низкие значения δ18O в целом более характерны для хищников, чем для растительноядных. Поэтому снижение δ18O у эректусов по сравнению с хабилисами согласуется с идеей о том, что эректусы стали есть больше мяса.

По имеющимся данным можно понять, когда в окрестностях озера Туркана начала меняться растительность. В этом помог анализ изотопов углерода в палеопочвах. По-видимому, саванны с преобладанием C₄-растительности распространились в этом районе гораздо раньше 2 млн лет назад. А между 2 и 1,4 млн лет назад если и происходило какое-то дополнительное расширение саванн, то очень незначительное. Вспомним данные о снижении площади лесов в Африке, приведенные выше (см. рис. 1.6): леса начали заметно сокращаться около 3 млн лет назад. Это согласуется с тем, что численность травоядных, потребителей C₄-растений, по сравнению с другими группами 2,0–1,4 млн лет назад не увеличивалась. Из этого опять-таки следует, что рост доли C₄-ресурсов в диете эректусов по сравнению с хабилисами не может быть пассивным следствием изменения доступной им растительности (и животных, которые ей питались). Ведь растительность почти не менялась. Менялся образ жизни людей и стратегии добычи пропитания.

Все это вместе – серьезный аргумент в пользу того, что изменения, происходившие у Homo, не были пассивным ответом на изменения среды. По-видимому, они были связаны именно с эволюцией людей – биологической или культурной (хотя противопоставлять эти два процесса у Homo вряд ли правильно: скорее всего, они были с самого начала сплетены в неразрывное целое).

Таким образом, получается, что 1,7–1,5 млн лет назад в диете представителей рода Homo – а это уже первые эректусы – произошли серьезные изменения, не связанные с изменениями окружающей растительности и ландшафтов и не наблюдавшиеся у других млекопитающих, включая приматов (парантропов и ископаемых павианов). Эректусы стали потреблять больше ресурсов саванны (C₄) по сравнению с ранними Homo.

Рис. 2.1. Уточненные данные по изотопному составу углерода в зубной эмали (δ13C_ena) у восточноафриканских гоминид. Чем правее расположена точка, тем выше в диете доля ресурсов саванны (C₄). WM Hominini – австралопитеки из Ворансо-Милле. Отдельно (б) показаны подробные данные по людям и парантропам с указанием возраста каждого образца (по вертикальной оси). Видно, что парантропы были и оставались специализированными потребителями ресурсов саванны, а вот люди постепенно меняли свои предпочтения, приблизившись к парантропам после отметки в 1,7 млн лет назад. По рисунку из Patterson et al., 2019.

Что подразумевает рост показателя δ13C_ena, или переход на ресурсы саванны? Во-первых, рост доли самих саванных растений в рационе, во-вторых, рост потребления мяса травоядных животных, питавшихся этими растениями. Первый вариант, вероятнее всего, справедлив для парантропов с их огромными челюстями и зубами, явно приспособленными для перетирания жестких стеблей, корней и клубней (хотя реальность всегда сложнее упрощенных схем; книга 1, глава 1, раздел “Парантропы”).

Что касается рода Homo, то к нему подходит скорее второй вариант. В течение рассматриваемого промежутка времени, то есть от 2 до 1,4 млн лет назад, в палеонтологической летописи восточных окрестностей озера Туркана значительно возрастает частота встречаемости костей травоядных, чьи туши разделывались гоминидами при помощи каменных орудий. Преобладают кости антилоп подсемейства бубалов (Alcelaphinae) – специализированных потребителей C₄-растительности. Для этих антилоп характерны очень высокие показатели δ13C_ena. Употребление в пищу большого количества их мяса могло внести вклад в наблюдаемый рост δ13C_ena у людей.

Можно добавить, что к периоду 1,7–1,5 млн лет назад относятся и первые (хоть и не абсолютно надежные) свидетельства использования эректусами огня, да и мозг у них в то время рос как на дрожжах (книга 1, глава 2, раздел “Эректусы”). Челюсти и зубы при этом уменьшались, что плохо согласуется с идеей о питании саванной растительностью, но хорошо – с мясоедением.

Таким образом, мы видим, что рацион эректусов изменился, сместившись от даров леса в сторону добычи мяса саванных травоядных. Это старая идея, но теперь она получила хорошую поддержку на основе новых, независимых данных. По-видимому, настоящая пищевая революция произошла не два с лишним миллиона лет назад, когда саванны расширились, а первые Homo начали разделывать туши крупных животных олдувайскими орудиями, а позже, когда Homo erectus, вооруженные куда более эффективными ашельскими рубилами, поставили это занятие на поток.

Приручение огня: Южная Африка, миллион лет назад

Овладение огнем послужило важной вехой в культурной эволюции человека, и оно должно было сильно повлиять на дальнейшую биологическую эволюцию рода Homo (книга 1, глава 2, раздел “Эректусы”, подраздел “Мозг, мясо и огонь”), однако точная датировка этого события остается предметом споров. Нет никаких сомнений, что люди (в том числе неандертальцы и сапиенсы) систематически пользовались огнем в течение последних 400 тыс. лет. Практически бесспорны свидетельства использования огня обитателями ашельской стоянки Гешер-Бенот-Яаков в Израиле 790–750 тыс. лет назад (книга 1, глава 3, раздел “Жизнь вокруг очага”). Кости самих людей там не найдены, поэтому неизвестно, кто это были: эректусы или ранние “гейдельбергские люди в широком смысле”, возможно, близкие к общим предкам сапиенсов, неандертальцев и денисовцев. Есть и еще более древние свидетельства, относящиеся уже точно к эректусам. В нескольких точках Восточной и Южной Африки (Кооби-Фора, Чесованжа, Олдувайское ущелье, Сварткранс и другие) найдены обожженные куски глины и каменные орудия со следами воздействия огня возрастом до 1,5 млн лет. Достоверность этих находок оценивается экспертами по-разному. Главная проблема состоит в том, что теоретически следы огня на этих древнейших стоянках могут быть результатом естественных пожаров. Такую возможность крайне трудно полностью исключить на основании имеющихся археологических данных.

Важное открытие было сделано в 2012 году. Археологам из Южной Африки, США, Германии, Израиля и Канады удалось получить неоспоримые доказательства использования огня раннеашельскими обитателями пещеры Вондерверк в Южной Африке. В одном из слоев пещерных отложений нашли частицы растительного пепла. Точный возраст слоя, определенный при помощи радиометрических и магнитостратиграфических методов, составляет от 0,99 до 1,07 млн лет (Berna et al., 2012).

Какие признаки указывают на намеренное использование огня, а не на естественное происхождение пепла? Во-первых, хорошая сохранность частиц – значит, они не были принесены ветром или водой откуда-то издалека, а образовались прямо здесь, в пещере. Во-вторых, исследователи нашли множество мелких обломков костей, рассеянных по всему археологическому слою, многие из которых, судя по цвету, побывали в огне. Чтобы проверить свои предположения, ученые воспользовались методом инфракрасной фурье-спектроскопии. Он позволяет выявить характерные изменения кристаллической структуры минерального вещества костей (гидроксиапатита), возникающие при нагревании.

Выяснилось, что значительная часть костных обломков нагревалась до температуры 400–500°C. Это соответствует не очень горячему костру, в котором основным топливом служат сухая трава, листья и мелкие веточки. Именно эти материалы и сжигались в пещере миллион лет назад, судя по структуре сохранившихся фрагментов растительной золы. Костер из более привычных для нас древесных сучьев и поленьев дал бы более высокую температуру, но в пещерных отложениях практически нет следов угля, образующегося при сгорании крупных кусков древесины. Эректусы, как известно, не были лесными жителями, они предпочитали открытые ландшафты, поэтому вполне естественно, что сухая трава африканских саванн была их основным топливом.

Многие фрагменты обожженных костей имеют острые, неокатанные края – значит, их не принесло издалека водой или ветром, кости обжигались и крошились в самой пещере. Следы огня нельзя объяснить и воздействием костров, которые жгли в пещере ее более поздние обитатели – сапиенсы (оставившие, между прочим, на стенах пещеры разнообразные рисунки). Дело в том, что последовательность археологических слоев сохранилась в своем исходном виде, они не перемешивались, так что между слоем со следами огня – миллионолетним – и верхними, молодыми, залегают слои, в которых признаки огня отсутствуют. Естественный пожар в глубокой, сырой карстовой пещере мог произойти разве что из-за самопроизвольного возгорания помета летучих мышей (такое очень редко, но все же случается в пещерах). Но и эту возможность ученым удалось исключить, потому что при таких пожарах формируются частицы специфических минералов, которых нет в изученном слое.

Эректусы, обитавшие в пещере Вондерверк миллион лет назад, изготавливали свои раннеашельские рубила из полосчатого железняка, которого в самой пещере не было. Материал для орудий приносили извне. В исследованном археологическом слое, помимо бифасов, найдены необработанные куски железняка размером около 10 сантиметров – очевидно, неиспользованные заготовки. И на орудиях, и на заготовках имеются характерные мелкие трещины и сколы, свидетельствующие о воздействии огня.

Таким образом, миллион лет назад люди (по крайней мере некоторые) точно уже умели пользоваться огнем. Это можно рассматривать как аргумент в пользу “кулинарной гипотезы” Ричарда Рэнгема (книга 1, глава 2, раздел “Эректусы”, подраздел “Мозг, мясо и огонь”). Рэнгем предположил, что быстрое увеличение размера тела и массы мозга у ранних эректусов, произошедшее 1,9–1,7 млн лет назад, было связано с переходом к питанию приготовленной на огне пищей. Однако до сих пор использование огня эректусами оставалось хоть и правдоподобной, но все-таки недоказанной гипотезой. Впрочем, идея, согласно которой эректусы умели пользоваться огнем уже 1,9–1,7 млн лет назад, так недоказанной и остается. И не будем забывать, что улучшенное питание может снять часть ограничений (прежде всего энергетических) на развитие мозга, но вряд ли способно полностью его объяснить. К этой теме мы еще вернемся.

Художественное творчество питекантропов

В 1891 году Эжен Дюбуа описал первых яванских питекантропов[5], которых сейчас относят к виду Homo erectus. За прошедшие с тех пор 130 лет наше видение глубокой человеческой истории стало гораздо более объемным. Мы теперь обладаем большим массивом антропологических находок по самым разным видам гоминид и даже изучаем геномы вымерших людей. Тем интереснее, что переизучение старой коллекции Дюбуа продолжает приносить новые открытия. В 2014 году большой коллектив авторов из тринадцати научных лабораторий представил результаты исследования этой старой коллекции (Joordens et al., 2014). Но на этот раз ученых интересовали не столько кости, сколько раковины моллюсков, собранные Дюбуа вместе с костями. Работой руководила Жозефина Йорденс из Лейденского университета в Нидерландах. Именно в этом университете и хранятся коллекции Дюбуа.

Ранее Йорденс и ее коллеги обосновали идею о том, что раковины не случайно оказались поблизости от древних людей (Joordens et al., 2009). Питекантропы ели моллюсков, выбирая тех, что покрупнее, а раковины выбрасывали в кучи. В принципе нет ничего удивительного в том, что люди, будучи всеядными, не брезговали моллюсками. Удивительные вещи открылись при более пристальном изучении этих раковин.

Во многих из них есть дырочки. Они находятся как раз в том месте, где крепится мускул, удерживающий раковину в сомкнутом состоянии. Если его повредить, проткнув раковину, то она сама без усилий откроется. Форма дырочек и их краев подсказала исследователям, как питекантропы открывали раковины – с помощью острых акульих зубов. Если таким зубом “протереть” дырку – что и проделали исследователи в своих экспериментах с похожими по размеру и толщине раковинами, – то получается отверстие как раз такой формы и с той же структурой края. Так что питекантропы, похоже, были искушенными гурманами и знали, как лучше справиться с неподатливым моллюском.

Расположение дырочек на раковинах, сохранившихся с обеими створками, позволяет заключить, что питекантропы были правшами. Этот вывод, хотя он и приведен в статье без специальных доказательств (возможно, он следовал просто из формы и направления царапин на краях и самоочевиден), тем не менее важен. Он отражает ход становления асимметрии мозга – по крайней мере у питекантропов она уже сформировалась. У них за точные движения отвечало левое полушарие, определяя преобладание праворукости в орудийной деятельности. Это значит, что правое полушарие, вероятно, начало специализироваться на образном представлении мира. Впрочем, функциональная асимметрия полушарий (склонность левого полушария все детализировать, а правого – обобщать) не является уникальной особенностью человека; возможно, она появилась довольно рано в эволюции млекопитающих. Например, показано, что у собак левое полушарие в большей степени реагирует на смысл произносимых человеком слов, отличая хвалебные от нейтральных и осуждающих, а правое – на интонацию (Andics et al., 2016).

Неожиданное и яркое подтверждение существования у питекантропов образного мышления нашлось опять же среди раковин моллюсков. На одной створке обнаружилась гравировка – абстрактный зигзаг, идущий через всю раковину.

Этот зигзаг примечателен во многих отношениях. Линии на раковине сделаны акульим зубом. Их проводили специально, не отрывая руки на углах зигзага, так что это не случайно получившиеся насечки. Таким образом, обнаруженный зигзаг стал одним из считаных объектов “искусства” Homo erectus.

Раннее искусство сапиенсов уже давно обсуждается (книга 1, глава 6; о новых удивительных открытиях в этой области мы расскажем в главе 7). Есть свидетельства и неандертальских художеств – не очень впечатляющих, но все-таки (книга 1, глава 5; Roebroeks et al., 2011). Что касается эректусов или гейдельбергских людей, то для них была известна, пожалуй, только графика из Бельцингслебена (Германия) – довольно сложные геометрические композиции из аккуратных прямых царапин на костях (илл. IV на цветной вклейке). Возраст гравировок из Бельцингслебена оценивается примерно в 350 тыс. лет, а каков же возраст яванской раковины с гравировкой (илл. V на цветной вклейке)?

Раковины датировали двумя методами. Сначала – по изотопам аргона (40Ar/39Ar) в зернах вулканических минералов, заполнявших раковины. Затем – оптико-люминесцентным методом. Получилось, что максимально возможный возраст раковин, в том числе раковины с гравировкой, – 0,54 ± 0,10 млн лет, минимально возможный – 0,43 ± 0,05 млн лет. Выходит, что на сегодняшний день тринильская раковина с гравировкой – самый древний предмет человеческого искусства. Можно ли считать искусством простые геометрические узоры? Дело вкуса, но, на наш взгляд, скорее да, чем нет.

Новые данные о хоббитах с острова Флорес

Первые сенсационные сообщения об ископаемых остатках карликовых людей из пещеры Лянг-Буа на острове Флорес были опубликованы в 2004 году (книга 1, глава 2, раздел “«Хоббиты» с острова Флорес”). Эти люди метрового роста с маленьким мозгом и большими ступнями – пользователи примитивных каменных отщепов и оббитых галек – получили научное наименование Homo floresiensis, а также обиходное имя “флоресские хоббиты”. Жили они, согласно недавно уточненным датировкам, 90–60 тыс. лет назад – раньше, чем предполагалось вначале (Sutikna et al., 2016). Прежние датировки давали около 18 тыс. лет, поэтому получалось, что примитивные хоббиты долго жили бок о бок с превосходившими их во всех отношениях позднепалеолитическими сапиенсами. Это противоречие разъяснилось, когда удалось составить точную топологию пещерных напластований и понять, что первые материалы для датировок были взяты из нарушенной последовательности слоев. Когда же датировали правильные образцы, то и цифры согласовались с архаичной морфологией и орудиями хоббитов. Согласно новым датировкам, они либо вообще не дожили до прихода сапиенсов, либо дожили, но вскоре после этого исчезли.

Предками флоресских хоббитов могли быть либо классические H. erectus (например, родичи яванских питекантропов, измельчавшие после заселения острова), либо более древние и не такие рослые гоминиды, близкие к людям из Дманиси, хабилисам или даже австралопитекам.

Правда, ни хабилисов, ни тем более австралопитеков за пределами Африки никто пока не находил. Но как знать – может, еще и найдут. В свете недавней находки в Центральном Китае – там обнаружили каменные орудия (отщепы и ядрища, напоминающие олдувайские) возрастом 2,1 млн лет (Zhu et al., 2018) – такая гипотеза уже не выглядит совершенно безумной.

Приблизиться к разрешению загадки флоресских хоббитов помог новый материал, описанный в 2016 году (Brumm et al., 2016; Van den Bergh et al., 2016a) многонациональной командой ученых под руководством Геррита ван ден Берга из Университета Вуллонгонга (Австралия), Ёсуке Каифу из Национального музея природы и науки в Токио (Япония) и Адама Брамма из Университета Гриффита (Австралия).

В 2014 году археологи заложили новую траншею в раскопе Мата-Менге в 74 километрах от пещеры Лянг-Буа на острове Флорес. Этот раскоп хорошо известен археологам и геологам: именно там были найдены разнообразные каменные орудия возрастом 800–880 тыс. лет (книга 1, глава 2, раздел “«Хоббиты» с острова Флорес”). Каменная индустрия Мата-Менге мало чем отличается от орудий хоббитов, но производители и пользователи этих орудий ученым не были известны.

В Мата-Менге выделяется особый слой речных песчаных наносов (так называемый слой II), из которого археологи извлекли многочисленные каменные орудия и кости животных – карликовых слонов, комодских драконов, крокодилов, крыс, птиц. Радиометрические датировки ископаемых зубов и вулканических прослоев, ограничивающих сверху и снизу этот богатый ископаемыми слой, показали возраст около 700 тыс. лет.

В 2014 году в слое II наконец-то были найдены ископаемые остатки людей: часть нижней челюсти взрослого индивида и еще шесть зубов (два резца, премоляр, моляр, два молочных клыка) от трех или более особей. Находки можно было сравнить с костями из Лянг-Буа, так как в распоряжении ученых уже есть две нижних челюсти хоббитов и целый набор соответствующих зубов. Также для сравнения можно было использовать материал по различным представителям H. erectus, H. habilis и другим древним гоминидам.

Челюсть из Мата-Менге по многим параметрам оказалась ближе всего к H. erectus. У нее отсутствуют специфические черты австралопитеков. Одни признаки роднят ее с ранними Homo, в том числе с ранними яванскими эректусами, жившими 1,3 млн лет назад, а другие – с H. floresiensis. Таким образом, морфология челюсти согласуется с гипотезой о родстве древнейших обитателей острова, с одной стороны, с эректусами, а с другой – с хоббитами.

Каждый из шести зубов был тщательнейшим образом обмерен и сопоставлен с зубами других гоминид. Резцы и премоляр по ряду признаков похожи на зубы людей, живших после H. habilis. Известное сходство имеется и с резцами и премолярами хоббитов (хотя есть и отличия). Два молочных клыка имеют параметры, промежуточные между австралопитеками и людьми современного типа. Молочные зубы хоббитов науке пока не известны.

Самым информативным оказался моляр, он лучше всего сохранился. По соотношению длины, ширины и высоты коронки он похож на зубы ранних яванских H. erectus. У поздних яванских эректусов имеется своя зубная специфика, отсутствующая у людей из Мата-Менге и хоббитов. Кроме того, на коронке этого зуба имеется пять бугорков, как у всех H. erectus, тогда как у H. floresiensis таких бугорков четыре. Есть и другие отличия от моляров H. floresiensis, которые в целом выглядят более специализированными по сравнению с молярами эректусов и людей из Мата-Менге.

Самое удивительное, что объединяет все зубы и кости из Мата-Менге, – это их размер. Зубы такие же, как у хоббитов, или меньше, а челюсть на 20–30 % меньше. Если предположить, что люди из Мата-Менге были предками хоббитов – а они, судя по морфологии остатков, с полным основанием могут претендовать на прародительские права, – то карликовость хоббитов наследственная, а не новоприобретенная. Попав на остров, люди очень быстро измельчали и передали эту черту своим потомкам.

Вот так после первых сенсационных находок хоббитов, породивших волну восторженного удивления публики и массу неудобных вопросов к антропологам, наука шажок за шажком проясняет их историю. Теперь после передатирования, перекартирования пещеры, дополнительных находок и в самой пещере, и подальше от нее, после скрупулезного анализа всего объема накопленной информации история маленькой островной популяции выглядит уже более внятной, довольно логично вписываясь в общую историю рода человеческого. Какие-то ранние азиатские эректусы заселили остров не позже 800–700 тыс. лет назад, а скорее даже раньше (около 1 млн лет назад). Другие острова Индонезии, в частности Яву, эректусы заселили еще раньше – 1,3 млн лет назад (но до Явы добраться проще, потому что она соединяется с материком в периоды оледенений).

Флоресские первопоселенцы изначально владели, по-видимому, чуть более совершенной орудийной технологией, о чем говорят самые ранние – возрастом 1 млн лет – каменные орудия острова Флорес со следами довольно тщательной обработки – ретуширования (Brumm et al., 2010). Но затем, по мере приспособления к условиям острова, более простым и безопасным по сравнению с материковыми, люди утратили часть технологических навыков. Упрощению культуры также должны были способствовать изоляция и низкая численность. Островитяне быстро стали низкорослыми, сохранив при этом характерную для эректусов выступающую верхнюю челюсть (прогнатизм диагностировали по форме резцов), конфигурацию нижней челюсти и зубов.

Сотни тысячелетий окружающая обстановка и состав фауны почти не менялись: сухие и жаркие саванны с ручьями и озерами, где обитали все те же карликовые слоны, комодские драконы, крокодилы. Тысячелетие за тысячелетием популяция островитян сохраняла почти в неизменности технику охоты и орудийную индустрию. Их потомки хоббиты унаследовали эти навыки, так же как и маленький рост. За тысячелетия у них немного изменилась форма моляров, о других же эволюционных изменениях пока трудно сказать что-то определенное.

Больше хоббитов, хороших и разных

В течение большей части плейстоцена (2,58–0,0117 млн лет назад) на Земле было холодно. Ледники периодически покрывали значительную часть Евразии и Северной Америки, и уровень моря тогда опускался намного ниже, чем в нынешний период межледниковья. До островов Суматра, Ява и Калимантан можно было добраться пешком. Они образовывали единый массив суши с Малайским полуостровом и прилегающим шельфом – так называемую Сунду, или Сундаланд.

Поэтому не так уж удивительно, что ранние Homo erectus, начавшие расселяться по Азии около 1,8 млн лет назад (людей из Дманиси вполне можно считать ранними эректусами), спустя полмиллиона лет добрались до Явы.

Однако более восточные острова Малайского архипелага, такие как Сулавеси и Флорес, а также Филиппины, оставались отделены от Сунды морскими проливами многокилометровой ширины, которые не обсыхали никогда, даже в эпохи самого низкого стояния моря.

И тем не менее древние люди – хоббиты или скорее их предки эректусы – сумели добраться до Флореса задолго до появления Homo sapiens. Недавно выяснилось, что и до Сулавеси люди добрались как минимум 200 тыс. лет назад – правда, там пока найдены только каменные орудия (простенькие отщепы и ядрища), но не кости самих людей (Van den Bergh et al., 2016b).

В 2018 году большая международная команда археологов сообщила в журнале Nature, что около 700 тыс. лет назад архаичные представители человеческого рода жили также и на острове Лусон Филиппинского архипелага (Ingicco et al., 2018). Раскопки в местонахождении Калинга на севере Лусона начались в 2014 году. За год до этого там были найдены разбросанные по поверхности кости вымерших крупных животных и каменные орудия. Датировать их было невозможно, потому что неизвестно, из какого слоя осадочных пород они были вымыты эрозией. Тогда начались систематические раскопки, в ходе которых удалось разобраться в стратиграфии местных речных отложений, а главное, найти кости животных и орудия в непотревоженном виде, то есть непосредственно в слоях, где они были захоронены.

Самой яркой находкой тех раскопок стал почти полный скелет вымершего филиппинского носорога Rhinoceros philippinensis. В том же слое нашлись кости варана, оленя и стегодона, а также 57 каменных орудий: 49 отщепов, шесть ядрищ и два молотка (отбойника). Древние мастера из Калинги использовали весьма примитивные технологии – откалывали отщепы как попало, не пытаясь придать им какую-то определенную форму, следов целенаправленной отделки (ретуширования) на изделиях не обнаружено.

На 13 костях носорога (ребрах и пястных костях) сохранились недвусмысленные царапины от каменных орудий. Кроме того, на его обеих плечевых костях имеются следы ударов тяжелым камнем. Скорее всего, люди пытались разбить кости, чтобы добраться до костного мозга. В итоге левую плечевую кость раскололи на пять кусков, а правую так и не одолели.

Остатки носорога, а именно зубную эмаль, удалось датировать при помощи безумно сложного, но вроде бы надежного метода, который называется “комбинированный метод урановых серий и электронного спинового резонанса” (Grün, Schwarcz, 1988). Им сейчас часто пользуются для датирования таких объектов, как зубная эмаль и пещерные известковые натеки, и он успел хорошо себя зарекомендовать. Получилось, что носорог и те, кто его ел, жили 709 ± 68 тыс. лет назад.

До тех раскопок древнейшим признанным свидетельством присутствия человека на Лусоне была человеческая плюсневая кость возрастом 67 тыс. лет из пещеры Кальяо (Mijares et al., 2010). Чья она, к какому виду людей принадлежал ее обладатель, определить было невозможно. Единственное, о чем говорила та косточка, – что роста он был маленького.

Новые данные о людях из Кальяо появились в 2019 году (Détroit et al., 2019). Еще в августе 2011 года из пещерных отложений была добыта целая коллекция мелких, но информативных косточек: две фаланги пальцев ног, две фаланги пальцев рук, средняя часть (тело) бедренной кости юной особи, а также шесть зубов. Пять из них (два правых верхних премоляра и три правых верхних моляра) принадлежали одному и тому же индивиду. Это определили по притертости зубов друг к другу. В июле 2015 года к коллекции добавился еще один моляр – тоже правый верхний, а значит, принадлежавший другому человеку. Поскольку бедренная кость принадлежала ребенку, а все остальное – взрослым особям, можно заключить, что найденные косточки и зубы были как минимум от трех разных индивидов. Две кости (найденную первой плюсневую кость и один из зубов) удалось датировать методом урановых серий. Это дало минимальные оценки возраста: для плюсневой кости – 67 тыс. лет (как уже было отмечено), а для зуба – 50 тыс. лет.

Скрупулезный анализ собранного материала занял еще пару лет, затем больше года ушло на доработку статьи в соответствии с замечаниями рецензентов. Наконец в апреле 2019 года статья с описанием находок была опубликована в журнале Nature.

Исследователи отнесли находки к новому виду людей – Homo luzonensis. Это смелое решение, ведь материал все-таки довольно скудный (по сравнению в том числе и с H. floresiensis, самостоятельный видовой статус которого долго оспаривался, несмотря на наличие почти полного скелета). Выделение нового вида обосновывается тем, что зубы и фаланги из пещеры Кальяо, во-первых, демонстрируют уникальное сочетание примитивных (“австралопитековых”) и продвинутых (“сапиентных”) признаков, во-вторых, по некоторым морфометрическим показателям выходят за пределы изменчивости всех известных видов рода Homo.

Премоляры и особенно моляры лусонского человека исключительно малы. Такие же маленькие премоляры характерны еще для двух видов поздних Homo (сапиенсов и флоресских хоббитов), однако по миниатюрности моляров H. luzonensis не имеет себе равных. Лусонский человек также выходит за пределы изменчивости всех известных видов Homo по соотношению площадей жевательных поверхностей премоляров и моляров (проще говоря, только у этого вида премоляры почти не уступают по размеру молярам). В целом малые размеры зубов, упрощенный рельеф жевательной поверхности и другие детали строения надежно отличают лусонского человека от “крупнозубых” гоминид, таких как австралопитеки, эректусы и денисовцы, отчасти сближая его с хоббитами и сапиенсами. При этом некоторые особенности зубов H. luzonensis уникальны. К архаичным чертам относятся хорошо развитые множественные корни премоляров. Этот признак типичен для австралопитеков и ранних Homo, встречается у азиатских эректусов, очень редок у сапиенсов и нехарактерен для флоресских хоббитов.

Средняя фаланга пальца (безымянного, среднего или указательного) левой руки H. luzonensis имеет очень примитивную форму, сближающую лусонского человека с австралопитеками и в меньшей степени с хабилисами, флоресскими хоббитами и H. naledi (см. раздел “Человек из Диналеди – еще один вид примитивных людей” ниже). Одной из примитивных особенностей фаланги является ее изогнутость – признак, который обычно трактуется как адаптация для лазанья по деревьям. Еще сильнее эта примитивная изогнутость выражена у проксимальной фаланги пальца ноги. Как и в случае с зубами, некоторые морфометрические характеристики фаланг выходят за пределы изменчивости всех известных видов Homo, то есть являются уникальными для лусонского человека.

Исследователи извлекли из скудного костного материала все возможное, чтобы обосновать самостоятельный видовой статус лусонского человека, и обоснование, надо признать, получилось довольно убедительное. Жаль, конечно, что не удалось найти черепов или хотя бы фрагментов черепных костей, а еще обиднее, что попытки извлечь из найденных косточек ДНК оказались безуспешными (как и в случае с H. floresiensis и другими находками из Юго-Восточной Азии). Похоже, в столь жарком климате у древней ДНК чрезвычайно мало шансов сохраниться.

Судя по всему, H. luzonensis – это еще один (наряду с H. floresiensis) эндемичный вид низкорослых людей, сформировавшийся в условиях островной изоляции. Интересно пофантазировать о возможном родстве поедателей носорога из Калинги и маленького человека из Кальяо, жившего на 640 тыс. лет позже. Был ли он их потомком?

Предки лусонского человека, вероятно, добрались до своего острова еще в начале среднего плейстоцена, может быть, около миллиона лет назад – примерно тогда же, когда предки хоббитов добрались до Флореса. Кем были эти предки – вопрос открытый. С одной стороны, это могли быть хорошо известные антропологам, относительно продвинутые азиатские эректусы (возможно, близкие к яванским питекантропам). Другой вариант – архаичные эректусы вроде людей из Дманиси. Третий вариант – еще более примитивные гоминиды, близкие к хабилисам или даже австралопитекам, которые могли расселиться по южным окраинам азиатского материка еще до появления эректусов. В пользу третьей версии говорит наличие у обоих островных видов примитивных черт, сближающих их с австралопитеками. Если предками H. floresiensis и H. luzonensis были продвинутые эректусы, то возврат некоторых признаков к примитивному “австралопитековому” состоянию должен был произойти у этих видов параллельно и независимо. Не проще ли предположить, что архаичные признаки унаследованы островными видами от архаичного предка? Впрочем, представить себе австралопитеков, лихо переплывающих многокилометровые морские проливы, тоже не так-то просто. Питекантропы в этой роли смотрятся правдоподобнее.

Рис. 2.2. Пещера Кальяо находится в северной части острова Лусон, не соединявшегося с материком даже во время сильнейших плейстоценовых оледенений. Оттенками серого показаны участки морского дна, становившиеся сушей при опускании уровня моря. Пунктиром показаны биогеографические границы, соответствующие не осушавшимся в плейстоцене морским проливам: линия Гексли (A), линия Уоллеса (Б) и линия Лидеккера (В). По рисунку из Détroit et al., 2019.

Каков был их маршрут? Люди, в принципе, могли прийти на Лусон не с Борнео через Палаван, а с севера, через Тайвань, который тогда соединялся с азиатским материком, и уже с Лусона перебраться на другие острова. Но и в этом случае без пересечения широких проливов никак нельзя было обойтись (рис. 2.2).

Имеющиеся факты еще не доказывают, что эти люди, кем бы они ни были, умели строить плоты или лодки. В конце концов, иногда и другие крупные млекопитающие, вроде тех же носорогов и стегодонов, как-то преодолевают морские проливы. Но все же такая возможность в свете новых данных выглядит правдоподобной. Среднеплейстоценовые обитатели Юго-Восточной Азии как минимум трижды пересекали морские проливы, чтобы добраться до Флореса, Сулавеси и Лусона, причем все это происходило задолго до появления на азиатском горизонте Homo sapiens.

Человек из Диналеди – еще один вид примитивных людей

В послужном списке южноафриканского антрополога Ли Бергера немало достойных открытий. О некоторых из них мы рассказали в первой книге. Например, в 2006 году Бергер переисследовал знаменитый череп юного австралопитека из Таунга и доказал, что ребенок стал добычей крупной хищной птицы (книга 1, глава 1, раздел “Австралопитеки”, подраздел “Юные австралопитеки были добычей хищных птиц”). В 2010 году последовало открытие нового вида австралопитеков (книга 1, глава 2, раздел “Australopithecus sediba – австралопитек, похожий на человека”).

Чем занимался этот неутомимый и азартный антрополог в течение последующих четырех с половиной лет, читатели узнали из двух публикаций в журнале eLife в 2015 году (Berger et al., 2015; Dirks et al., 2015). Как выяснилось, он вел раскопки в пещере Райзинг-Стар в 50 километрах от Йоханнесбурга (Южная Африка). В течение двух полевых сезонов – осенью 2013-го и весной 2014-го – его команда исследовала человеческие остатки, найденные двумя спелеологами в одной из камер пещеры. Пещера имеет очень сложную форму с несколькими залами и узкими вертикальными и горизонтальными тоннелями-“шкуродерами”, пройти которые полностью удалось, скорее всего, впервые.

Чтобы протиснуться в узкие лазы, имеющие в некоторых местах ширину всего 20–25 сантиметров, пришлось поискать для работы худых спелеологов (понятно, что для этого лучше всего подошли стройные юные девушки). Так или иначе, но пещерные тоннели были пройдены, и в последней камере, именуемой Диналеди, была найдена богатейшая коллекция человеческих остатков. Наверх для исследования было поднято около 1500 костей и зубов, все достойной сохранности, некоторые скелеты удалось собрать практически полностью. Почти все кости принадлежат гоминидам, среди них только 6 птичьих и несколько плохо определимых остатков грызунов.

Позже была обследована еще одна камера в другой части той же пещеры – камера Леседи, расположенная в 60 метрах от Диналеди по прямой (Hawks et al., 2017). Однако прямого сообщения между камерами нет, и проползти из одной в другую можно только кружным путем протяженностью в 145 метров. В Леседи, как и в Диналеди, гоминиды с большой вероятностью попадали не в виде разрозненных частей, а целиком. В этой камере найдено 133 костных фрагмента, сгруппированных в три скопления. Кости принадлежат как минимум трем особям разного возраста, но, вероятнее всего, их было больше. Кости в обеих камерах имеют одни и те же характерные признаки, так что нет сомнений в их единой видовой принадлежности. Ученые полагают, что люди из Диналеди и Леседи почти наверняка принадлежали к одной и той же популяции.

Кроме остатков гоминид, в Леседи найдены кости нескольких видов мелких млекопитающих. В основном это грызуны и землеройки. Есть также собачий зуб и остатки дикого кота – это самые крупные представители местной ископаемой фауны. Скорее всего, это связано с труднодоступностью камер Диналеди и Леседи. Судя по всему, в древности пробраться туда было не проще, чем сегодня.

По числу костных остатков, их концентрации и сохранности это местонахождение уникально. За прошедшие века захоронение не потревожили ни звери, ни птицы, ни туристы, и оно сохранилось в своем первоначальном состоянии, покрываясь постепенно тонкими наносами глинистой пыли.

Теперь Ли Бергеру и его коллегам нужно было понять, чьи эти кости, как они туда попали и из какого они времени.