Месть Агонии

Машенька Фролова

Месть Агонии

~*~*~*~*~

Дом оказался слишком старым, даже для оценщиков из конторы. Когда-то по его просторным залам прохаживались сильные мира сего, а сейчас по пыльным коридорам гулял только ветер и уличный сор. Когда-то его украшали редкостной красоты витражи, а сейчас рамы отбрасывали на пол крестообразные тени.

Эта ночь была не хуже и не лучше прочих. В дом давно не заглядывали покупатели, но продавец не стремился вывезти мебель и прочую утварь. По каким причинам дом, который вот-вот рухнет, еще не разграбили — не понимал никто, но факты упрямо говорили, что несмотря на разруху, вся мебель, канделябры, картины и даже книги на редких полках- все было на своих местах и укрыто покрывалами от пыли.

Ночь выдалась ясная, впервые за много дней, и луна заливала заброшенное строение. В комнатах было светло, почти как днем. Кое-где сквозняк гонял по полу мелкие веточки и осенние листья. Доски, вымокшие от дождей, скрипели на разные голоса, как только задувал особенно сильный порыв ветра. Несмотря на то, что дом уже давно мертв, как и его хозяин, сон его беспокоен, в нем нет умиротворения. Шорохи, скрипы, скрежет дверных петель, какой-то тихий стук — все это наполняло дом, делало его погребальный сон особенно печальным. Если бы эти стены могли говорить, наверное, они бы стенали о таком конце некогда пышной судьбы.

Внезапно многоголосица прекратилась. Дом, улица, а может, и весь мир замерли в ожидании чего-то. Деревья больше не шевелили остатками крон, листья не шуршали на дорожке к крыльцу, старая кованая калитка больше не поскрипывала. Так продолжалось с минуту, если бы кто-то прошел в этот момент мимо дома, то ужаснулся бы особенной мрачности этого места. Оно и раньше не располагало к себе суеверных местных жителей, но в эту минуту оно особенно пугало так, как мало мест может напугать современного образованного человека.

На третьем этаже дома располагался большой каминный зал, с несколькими широкими диванами, столиками на резных ножках и множеством мелких скамеек. Когда-то в этом зале решилось множество крайне важных и значимых вопросов, а сейчас о былом величии могут сообщить разве что размеры залы, не более. Конечно, все эти диваны и скамейки, как и прежде, стояли на своих местах, только вот величием и благополучием от них уже не веяло, а множество пылинок в лунном свете, только напоминали о том, что все имеет конец. Вот и этот зал уже никогда не примет гостей для долгих и вдумчивых бесед о важном.

Внезапно, в абсолютной тишине, в полуметре над старыми дубовыми досками пола, из воздуха образовалось странное пятно. Оно за считанные секунды, из незаметной точки перешло в сверкающую спираль, а из нее в овальную дыру в полтора метра диаметром. Миг — и из дыры вылетел мужчина, следом за ним еще один. Пятно пропало так же стремительно, как и появилось, а противники, казалось, и не заметили смены декораций. Один — в полном доспехе и шлеме. Второй — босоногий, в широких тонких брюках и с обнаженным торсом, создавалось впечатление, будто его вытащили из постели.

Босой, несмотря на колотые и резаные раны по всему телу, легко перекувыркнулся через голову и поднялся на ноги, одновременно ударом ноги отправляя в полет маленький столик на одной резной ножке. Дерево, заботливо упакованное в кусок серой ткани, ударило точно в грудь закованного в латы воина. Тот без единого звука отлетел к стене. Босой едва слышно выругался. Его маневр был рассчитан на то, что противника отшвырнет обратно в дыру, но та уже успела схлопнуться, отрезая путь для быстрого решения проблемы.

Воин сплюнул кровь и бросился на босого с полуторным мечом. Широкое тяжелое лезвие резануло воздух в паре сантиметров от макушки босого мужчины. Он легко пригнулся, но не предусмотрел летящий следом кулак воина. Меч казался таким тяжелым, что человеку никак не справиться с таким одной рукой, но этот явно был исключением. Латная перчатка, покрытая серебряным напылением, легко прошла сквозь плоть, вспарывая скулу, только встреча с зубами остановила коварный металл и силу удара.

Будь на месте босого обычный человек, то схватку можно было бы считать проигранной, но мужчина лишь отшатнулся, позволив телу вылететь по инерции из-под меча воина. Резкая боль от серебра и многочисленные кровоточащие раны дали о себе знать. Босой замешкался лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы воин в латах успел вытащить из-за спины арбалет. Широкий болт без оперения, простой и даже дешевый, вошел в левую глазницу босого, с едва слышным звуком лопнувшего глазного яблока. Мужчина дернулся, тело выгнуло в нечеловеческой, ужасающей судороге. А в следующую секунду пронзительный, леденящий душу вопль взорвал пространство особняка. Уже не обращая внимания на покрытые серебром доспехи воина босой бросился на противника. Ухватил его за руку с арбалетом и вывернул ее, фактически прокрутив на полный оборот. Воин взвыл, попытался припасть на колени, но босой ухватил его за вторую руку с мечом и дернул на себя, молниеносным движением вырывая сустав, разрывая мышцы и сухожилия. Меч, кольчужная перчатка и часть наручи, с лязгом покатились по полу. Босой услышал, как шипит и плавится его собственная плоть, но ярость была сильнее боли. С тонких пальцев слезала кожа, обнажая кости. В доспехе было слишком много чистого серебра для того, чтобы босой мог безнаказанно применять такую силу.

В бою против любого другого, доспех с таким количеством мягкого металла был бы смешон и не продержался бы и минуты, но против босого мужчины оказался лучшим решением. Воин хрипел, стонал, из носа и рта бежали струйки крови. Босой отчетливо слышал, как лихорадочно и неровно бьется сердце противника, еще несколько секунд и оно замрет навсегда от шока и внутреннего кровотечения. Но босому не терпелось опередить провидение и убить мерзавца самому. Металл на груди разорвали, как лист бумаги. Шипя, разбрасывая вокруг брызги темной крови и заливая ею же лицо врага, босой рвался добраться до горла или лица. Наконец ему удалось сорвать с головы воина шлем. Их взгляды встретились, и босой невольно восхитился выдержкой и внутренним стержнем своего противника: в нем не было страха или паники, а лишь холодный расчет и ненависть. За долгие тысячелетия босой не мог похвастаться и десятком таких противников, как этот. Промедление стоило дорого. Воин выудил из-за голенища сапога узкий кол и вогнал его точно в центр обнаженной груди босого мужчины.

Время остановилось для обоих противников. Воин не верил и сам, что ему удалось, что он все-таки смог. А босой внезапно кристально ясно осознал насколько устал и насколько счастлив. Он резко склонил голову на бок, словно сломанная марионеточная кукла в балаганном театре. Его губы сами собой расплылись в улыбке, настолько пугающей и зловещей, что даже воин, уже смирившийся с собственным концом, содрогнулся. Босой плавно, где-то даже нежно, взял его окровавленное лицо голыми костяшками пальцев с остатками расплавленной плоти, заглянул в мутнеющие глаза. Он мог бы поблагодарить своего противника за относительно честный бой, за собственный скорый конец и за его ненависть в глазах. Он мог бы многое, даже спасти своего, столь милого врага, мог бы подарить ему долгую и насыщенную схватками жизнь, мог бы даже дать ему силу, о которой тот и мечтать не смел, но вместо этого установившуюся тишину ночи нарушил весьма характерный звук разрываемой кожи. А в дальний угол залы полетела верхняя часть головы, оставляя за собой ошметки плоти.

Снова тишина. Босоногий медленно поднялся с колен и еще раз оглядел тело своего противника. Резким движением, одним рывком выдернул болт из глазницы и, пошатываясь, заливая пол собственной кровью, которая словно полноводная река била из горла, сдерживаясь лишь усилием воли многовекового существа, направился к одному из больших диванов.

~*~*~*~*~

Переход распахнулся прямо в стене кабинета. Еще при постройке поместья в эту стену заложили артефакт, и теперь он исправно работал, даже тогда, когда у взывающего не было сил для переноса. Из широкой трещины в стене вышла стройная женщина. Ее никак нельзя было назвать дамой в возрасте, но и на юную девушку она не походила. Она была прекрасна в своей совершенно особенной красоте, которая так же далека от наивности и свежести юности, как багряный закат от золотого восхода. Высокая, с длинными ногами и широкими бедрами. Стройная, но далека от болезненной худосочности. Длинную шею украшало сложное черное колье и небольшой амулет на кожаном шнурке, который предусмотрительно прятался в низком декольте. Бледная, чуть сероватая кожа красавицы, только подчеркивала ее необычность. Пышную грудь едва удерживал сложный и дорогой корсет с бисером и вышивками, обитый бордовым бархатом, под черными кружевами. От него шла черная юбка на запахе с кружевной оторочкой по шву и подолу. Изящные руки спрятаны под длинными перчатками, а копна ярко-рыжих волос заменяла вычурному наряду плечи и полностью скрывала под собой алебастровую кожу. На вид ей можно было бы дать около тридцати, но своей притягательностью, томностью движений и бархатистым голосом, с легкой, едва заметной хрипотцой, как у пылкой любовницы в объятиях избранника, она могла бы дать фору любой миленькой юной девице. И вряд ли нашелся бы мужчина не проводивший ее вожделенным взглядом.

Вместе с ней в просторный кабинет ворвался и тяжелый коктейль из ароматов жареного мяса, разного алкоголя, табака, мужского пота и женских духов. Как только сапоги с широкими каблуками встали на тонкий ковер — трещина пропала, а стена стала такой же, словно и не было в ней огромного разлома, еще мгновение назад. Рыжая чаровница облегченно выдохнула и поспешила к окну. Распахнула створки, впуская в кабинет ночную прохладу, и стремясь как можно скорее стереть ароматы разгульной посиделки. От порывов холодного осеннего ветра медленно задвигались тяжелые шторы, едва слышно шурша по полу своими кисточками. Женщина несколько раз глубоко вдохнула спасительную прохладу, отчего ее грудь задрожала, а колье принялось отбрасывать мелкие блики лунного света в разные стороны.

Она сделала пару шагов по кабинету, обошла массивный стол и буквально упала в большое кресло с высокой спинкой за ним. Закинула ноги на столешницу, отчего подол распался на две части, полностью открывая ноги в сапогах из тонкой кожи и едва прикрывая самое ценное, о чем слагаются иносказательные стихи у множества романтичных поэтов, и принялась стягивать с длинных пальцев опостылевшие перчатки. Рыжая особа никогда не была ханжой и любила свое тело почти так же сильно, как и себя саму, хотя, как и любой достаточно умный человек разделяла эти понятия четко и ясно.

Деталь наряда полетела в сторону, а их хозяйка облегченно откинулась на спинку и прикрыла глаза. В комнате стремительно становилось холодно, но она не чувствовала этого, а лишь ощущала, как наполняется природной чистотой ее временное пристанище. Да, она любила этот дом, едва ли не больше, чем все убежища, какие у нее были до этого, но при этом прекрасно понимала, что он — временное пристанище и не стоит думать, что безмятежный комфорт продлиться вечно. Нет, в ее жизни ничего не будет длиться вечно. Все: наслаждение и боль, горе и смех, радость и скорбь, все — временно, все быстротечно и мимолетно. Но сейчас стоило порадоваться такому наслаждению, как свобода. Ведь пока что она вольна идти куда хочет и делать, что пожелает, а этого так мало, что каждое мгновение стоит ценить.

Рыжая прикрыла глаза и расслабилась, погрузившись в собственные мысли. Тишина казалось обрела материальность и укутала женщину мягким покрывалом. Внезапно резкая, почти нестерпимая боль пронзила грудь хозяйки дома. Она вздрогнула и распахнула глаза. Вскочила на ноги, лицо исказила гримаса ненависти и гнева. Холодная ладонь прижалась к груди, словно пытаясь остановить кровь из раны. Ей потребовалась долгая минута, чтобы понять, что боль не ее собственная. Ее не пытались проклясть или отравить на расстоянии, эта боль вообще не имела отношения к прекрасной госпоже. Она закусила губу, по подбородку побежала тонкая струйка крови. Прикрыла глаза и позволила внутреннему голосу отыскать в пространстве нить от источника этой адской муки. За всю долгую жизнь ей как-то удалось избежать подобной раны, но она хорошо себе представляла, что именно могло причинить такую боль в груди.

Сначала ей показалось, что боль принадлежит кому-то из ее детей- воинов, сотворенных собственными силами и кровью, но реальность оказалось страшнее. Трансформирующиеся в вертикальные, зрачки распахнулись и рыжая одним резким взмахом руки распахнула портал. Такое надругательство над полем мира не прошло даром — земля под поместьем содрогнулась от легкого толчка, а со всех близлежащих деревьев слетели притаившиеся птицы.

В воздухе заклубился черный дым, образовывая широкую спираль, ведущую в никуда. Страх в заледеневшей душе женщины нарастал с каждым мгновением. Она боялась не успеть. Она не знала, что ее ждет по ту сторону перехода, но и времени на подготовку тратить не стоило, ведь на кону жизнь едва-ли не единственного дорогого ей мужчины. Наконец, спираль сформировалась в плотное пятно клубящийся черноты, почти в полный рост красавицы. Та не раздумывая рванулась в провал.

~*~*~*~*~

Каминный зал снова погрузился в мрачный сон, какой накрывает каждое умирающее строение, ведь дом живет пока живы его хозяева. Комнату наполнял сладкий, даже где-то приторный запах крови с нотками серебра. Босоногий мужчина полулежал на одном из диванов у большого камина. Полочка из красного дерева над очагом давно обвалилась, а защитная резная решетка погнулась и покрылась толстым слоем ржавчины. Покрывало под раненым, диван и пол уже настолько хорошо пропитались вытекающей из его жил жизнью, что ее аромат грозил вот-вот перекрыть все прочие запахи в доме. Лицо мужчины осунулось, глаза ввалились, щеки впали. А мертвенная бледность лица стремительно чернела. Теперь в нем уже не осталось ничего от того пышущего жизнью юноши, который около часа назад выпал из портала на старые доски своего же дома. Голые кости рук за час все-таки покрыл тонкий пергамент кожи, но в ней не было и намека на жизнь. Новая кожа казалось просто куском плохой старой выделки, какой обычно обивают дешевые седла пастухи.

Редко мужчина открывал один уцелевший глаз и оглядывал комнату. Он не знал кого собственно ждет. Он прекрасно понимал, что в этом пространстве, в этом мире за ним стоят лишь кровавые воспоминания. Все, кто мог бы ему помочь остались в прошлом или будущем, в тех пространствах, до которых не доберется даже самый сильный зов. Он всегда знал, что умрет в подобном грязном месте, но не ожидал, что его путь закончится в полном одиночестве и в собственном особняке. Он мог бы усмотреть иронию, усмешку судьбы в подобном стечении обстоятельств, если не был достаточно стар для того, чтобы заниматься такими глупостями. Он уже давно понял, что в мире нет иронии, как нет и судьбы, нет ничего, на что другие списывают свои неудачи и совершения. В сущности это место было не лучше и не хуже прочих подобных.

Раньше он много раз воображал себя в последние минуты жизни. Ему всегда казалось, что он будет сожалеть, будет бороться до конца и уж точно он никогда не думал, что встретит собственный последний вздох с таким спокойствием, тихой радостью и легкой грустью. Он многое стремился сделать, путешествовал по мирам, любил и страдал, терял друзей, которые внезапно становились врагами и приобретал верное плечо от злейших врагов, которые превращались в преданных соратников. На его пути было много всего, и нельзя сказать, что он о чем-то сожалел или чего-то желал. Все так, как и должно быть. Но легкая тень от одинокой кончины промелькнула на глади внутреннего спокойствия и подступающего умиротворения.

Мужчина настолько поразился этому удивительному чувству, так похожему на человеческое желание быть нужным и важным, что изуродованные губы растянулись в улыбке. Он стольких убил, он стал проклятьем не для одного мира. О нем слагались легенды, как о самом страшном из творений преисподней, и вот, на пороге вечного забвения, он желает, чтобы рядом был хоть кто-то, чтобы его оплакивали и сожалели его уходу. Вот она — настоящая ирония. Он и сам не считал себя человеком, не считал себя даже подобием оного, но на деле страдал от душевных мук и терзаний, как и все разумные существа. Может это означает, что у него все же есть душа? Пусть она и покалечена, пусть и изуродована до неузнаваемости, но разве эта скорбь от жалости к себе не говорит о душевных слезах?

Он еще раз открыл глаза, полагая, что в последний раз оглядывает залу, с которой связанно столько бурных воспоминаний далекой молодости. В те времена, которые уже казались сном больше, чем былью, он еще не знал, как открывать двери в другие миры, как пользоваться туннелями пространств и даже не подозревал, что этот, такой маленький мирок, не единственный, а лишь песчинка во множестве пространств. Из его положения было не рассмотреть изуродованное тело воина, но нюх подсказывал. Оно лежало сразу за светлым пятном от оконного проема. Луна, как раз выглянула из-за туч, словно на прощание даря своему сыну последнюю холодную ласку.

Внезапно воздух в серебряном свете завибрировал, словно от пламени костра и из одной точки материализовался черный бутон спирали перехода, за считанные секунды он перешел из небольшого круга в большой, распускающий вокруг себя мглу, овал. А из дыры вышла она. Нет, это не может быть она! Просто отравленное тело чудит, показывая самое прекрасное видение из всех возможных.

Тяжелые широкие каблуки с серебряными набойками звонко ступили на деревянный пол. Рыжее видение появилось во всей своей красоте и первозданной мощи. Такой он ее и запомнил. Волосы развевались и двигались, словно ожившие ветви плюща. Глаза пропали, оставив в глазницах лишь черноту бездны и оранжевые угли адова пламени. Тонкие пальчики, способные довести до исступления любого, даже самого искушенного мужчину, пропали, а на их месте красовались бликующие когти. А пухлые губы и маленький рот были перемазаны густой кровью, открывая четыре острейших клыка и раздвоенный змеиный язык. Вот она — Изящная Агония! Такая, какой ее задумывала Изначальная Матерь! Такая, какой ее хотела видеть сама Смерть! От красавицы так и веяло древней, всеми забытой магией. Она клубилась вокруг и, казалось, отравляла воздух, оставляя след в этом мире навсегда. Мужчина готов был спорить на что угодно, что после этой встречи, если бы она была реальной, земля и этот особняк стали бы проклятым местом, несущим всем лишь мучительную и долгую агонию, такую, что жертва встретит свой конец легко и со словами благодарности.

Мгновение ужасающая мечта оглядывала залу, а затем, неуловимо даже для глаза мужчины, бросилась к нему.

— Провиденье! Антуан, что с тобой сотворили!? — ее голос звучал надломлено. Он так расходился с ее внешним видом, что мужчина только уверился в своей догадке — все это лишь прекрасный сон.

— Марэна, ты пришла проводить меня? — прошептал он. Выступившие клыки резали ошметки его губ, но вампир, кажется, не чувствовал боли. — Я знал, что Смерть придет за мной, я верил в это, но не думал, что ты придешь в ее личине. Благодарю тебя, за такой подарок!

Лицо вамп неуловимо изменилось. Чернота из глаз пропала, клыки исчезли, а точеное лицо вновь стало прежним. Большие, глубокие глаза наполнились слезами. Она опустилась на колени перед мужчиной. Ей даже показалось, что она может утонуть в луже крови. Она никогда не боялась вида чужих страданий, а кровь казалось ей прекраснейшим из творений Богов, но сейчас она ужасалась, видя, как много ее вокруг, крови одного из перворожденных вампиров. Она взяла его истончившееся лицо в свои ладони и попыталась заглянуть в уцелевший, уже помутневший от страданий, глаз.

— Антуан, друг мой! Молю тебя, услышь меня! Это не сон, это я! — она почти кричала. Животный ужас заполнил душу. Разум понимал, что уже ничем не помочь, но сердце кричало о другом. Спасти, спасти его любой ценой. Она не примет потерю никогда!

Мужчина моргнул, его взор снова стал осмысленным. Уснувший было разум снова поднял голову. И несмотря на раны, море крови и измученное тело, его лицо снова наполнила стать и сила. А глаз загорелся лукавой искушающей мудростью истинного наглеца и победителя.

— Марэна, это и правда ты? — прошептал он уже громче, но было видно с каким трудом ему дается каждое слово.

Та постаралась улыбнуться и подавить слезы.

— Узнал наконец? Я рада. — Она убрала руки от лица, но не встала с колен. А продолжала пристально всматриваться в черты мужчины. — Как ты мог допустить все это?

Антуан улыбнулся уголками губ.

— Возможно, я желал покоя, Марэна. Я слишком стар, чтобы просто ошибиться. Думаю, пришло мое время уйти.

Она прикрыла глаза и медленно покачала головой. Ее пальцы на его коленях предательски дрожали, но она старалась взять себя в руки.

— Нет! Я не верю! Ты просто не мог так поступить!

Антуан с трудом поднял правую руку и дотронулся до щеки своей мечты. Сейчас она полыхала жаром гнева и скорби. В ней зарождалось пламя ярости и виной тому он. Разум нехотя, но признавал, что его оплакивают и страдают по нему, как он того и желал.

— Когда-нибудь ты поймешь меня… — прохрипел он, закашлялся и откинулся на спинку дивана. Вамп подхватила его и аккуратно вернула в прошлое положение, уложила голову так, чтобы кровь из горла спокойно стекала по шее.

— Антуан, если ты хотел уйти, то почему не оставил преемника? — выпалила Марэна. — Я не верю в то, что ты просто решил… Скажи мне правду, кто-то нашел средство против тебя? Этот урод, — она кивнула в сторону трупа воина, — напал на тебя тогда, когда ты этого не ждал, подловил? Тебя предали, обманули, околдовали? Только скажи — и сотру в порошок всех, кто причастен к твоей смерти!

— Да, меня застали врасплох, как, впрочем, и всех из нашего племени. Где ты встречала честного и благородного охотника? Они считают за подвиг обман и подлость, нож в спину для них есть высшее геройство, — мужчина кашлял кровью, но продолжал говорить. Сейчас для него было важно сказать все, что нужно сказать своей мечте и никакая боль не остановит. Если было бы нужно, то он говорил бы и с отрубленной головой. — Но они такие же охотники, как и все те, которых мы убивали тысячами во множестве миров. За исключением, разве что зелья… Перед тем, как я попал сюда, десяток охотников перебил все гнездо, а меня накачали таким количеством чистого серебра, что я удивлен тому, как они нашли столько чистейшего металла. Они как-то научились держать его в жидкой форме, но при этом сам раствор холодный. Думаю, в этом замешана магия, кто-то весьма сильный помогал этим неумехам и снабжал деньгами. У меня много врагов, так что список может быть приличным. Я не знаю, кто именно меня убил, мечта моя, да это и не важно, в сущности. Важно другое… — он снова закашлялся, а затем сжал челюсти в приступе боли. Выступившие клыки моментально прошили чернеющую кожу.

Когда боль чуть отступила, вампир заставил клыки вновь исчезнуть. На руки Марэны упало пару тонких лоскутков кожи с подбородка. Клыки легко разрезали и отделили плоть от тела. Нижняя часть лица вампира больше не походила на мужское лицо, скорее на искаженный труп. Но глаза по-прежнему горели огнем разума.

— Что важно? — поспешила узнать вамп. Она физически чувствовала, как неумолимо быстро утекает время отведенное для беседы.

— Марэна, как тебе кажется, у нас есть душа? — шепотом спросил вампир. Его речь перебивалась булькающими хрипами, но она поняла его вопрос без особого труда. Они настолько хорошо знали друг друга, что могли понимать желания собеседника по неуловимому изменению ауры, не то, что простую речь.

— Да, да, друг мой! Я не сомневаюсь, что у нас есть душа. Да, она не такая, как того желали бы все прочие расы или церковники с охотниками. Она не человеческая или любая другая. Она — вампирская. Мы дети ночи, возлюбленные луны и души у нас особенные, сотканные из лунного света и прохлады ночного ветра. — она старалась говорить громко, потому что всерьез опасалась, что друг не услышит ее слов. Вамп протянула руку и ухватилась за пальцы правой раскрытой ладони мужчины.

Антуан тепло улыбнулся, хотя сейчас это был уродливый оскал, но вамп не сомневалась, что друг счастлив от ее слов.

— Раз ты веришь в это, то поверишь и в то, что моя душа устала. Я прожил слишком долго. Да, ты как всегда умна, тебя невозможно обмануть. Я мог бы извлечь яд из крови, пусть и с трудом, но убить всех охотников. Я даже, наверное, мог найти и кукловода, благодаря которому столько моих детей обратилось в пыль, но я не стал ничего этого делать. Прошу, поверь мне, я действительно хочу уйти! Мне пора перестать бороться. А приемника я не оставляю после себя, потому что не вижу в этом смысла. Я долго искал, действительно долго, но так и не встретил подходящей души ни в одном из миров. А еще я испугался…

— Чего ты мог испугаться? — не поверила вамп.

— Я испугался, что сделаю неправильный выбор — и моя суть, моя сила, окажется в руках безумца, ошалевшего от власти и мощи внутри. Я не против смертей и крови. Ты знаешь я не раз стоял у истоков многих войн, но мне нужна была душа, которая сможет совладать с силой первородного вампира. А это оказалось почти невозможным. Мне так и не встретилась душа, способная нести подобный груз, — он замолчал, но потом с силой сжал руку подруги. Тонкая сухая кожа моментально потрескалась и начала осыпаться на влажный от крови диван. — Хочешь я дам тебе пару советов, как подготовить уход? Уверен, что и ты когда-нибудь возжелаешь истинного покоя, а может быть и полного прекращения себя.

— Я выслушаю все, что ты скажешь, Антуан! — с готовностью согласилась женщина.

— Но у меня к тебе будет последняя просьба.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, клянусь! — привстала с колен Марэна. Последняя воля единственного друга. Если он попросит разрушить этот мир, а может и все миры. Она сделает все, лишь бы его глаза закрылись с покоем в душе.

Вампир рассмеялся, отчего вокруг некогда красивого рта образовалась алая пена.

— Это хорошо, что ты поклялась, еще до того, как услышала мою просьбу. У меня нет сил на долгие уговоры. А клятва не даст тебе нарушить слово и сделать что-то поперек моих слов. Поэтому сейчас просто выслушай меня, а потом я расскажу тебе про уход. Марэна, я всегда любил тебя. Возможно с того самого момента, как увидел тебя в бою на той галере. Я помню закат и морской бриз, танцующий в твоих волосах, ты была так прекрасна в пляске крови и боли. Я был тебе верным другом, был возлюбленным и простым любовником, был врагом и был соратником. За все это время, за все времена, что мы прошли, кем я только не был для тебя, но всегда был где-то рядом. Мне жаль, что последние века наши тропки разошлись. Наверное, это единственное о чем я по-настоящему жалею сейчас. Прими мои извинения и прости за то, что вынуждаю тебя сделать, но такова моя воля и ты поклялась. — вампир замолчал, а Марэна напряглась ожидая худшего из всех возможных желаний. — Прими мой дар, мою жизнь и суть, Изящная Агония! — неожиданно четко, властно и громко приказал Антуан.

— Я…? — опешила вамп.

— Владей моим даром по праву, моя мечта! — перебил ее мужчина. — И знай, что я всегда любил тебя, возможно, это даже больше, чем просто любовь.

Вамп прикрыла глаза и до боли сжала зубы. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы только оказаться, как можно дальше от этого места, от умирающего друга и горячо любимого мужчины. И еще больше она отдала бы, чтобы никогда не исполнять его волю! Но слово, данное слово умирающему, были сильнее всех метаний стенающей души и никакие крики разума не имели смысла.

— Я приму твой дар, Незримый Демон Мрака! — гордо и величественно ответила она, задрав голову к потолку и стремясь унять рвущийся крик боли и отчаянья откуда-то из недр собственной сущности.

Вампир снова рассмеялся, только теперь это был его смех, настоящий. Не хрип и бульканье крови в легких, а настоящий смех того, кто веками наводил ужас на миллионы живых и еще больше мертвых. Смех того, про кого слагали легенды, даже сами вампиры. Смех, который заставлял Изящную Агонию трепетать в страхе и почтении. Единственный мужчина, которого она боялась и за которого могла легко умереть. Нет, она могла бы отдать свою жизнь за любого из своих детей, но ее вампиреныши лишь номинально были мужчинами. Для нее они всегда останутся детьми, а любая мать легко умрет за свое дитя. Но вот умереть за мужчину? Такое чувство вспыхивало в ней, только рядом с этим вампиром. Наслаждаясь внутренним трепетом, слушая его смех, вамп неожиданно четко и ясно осознала, что не просто будет скорбеть по нему, как по другу или любимому. Вместе с ним умрет и она сама, только ее смерть растянется на века, но пытка жизнью начинается уже сейчас. Вместе с его отравленной кровью из ее души стирались краски. Жизнь теряла свой лоск и неуловимую привлекательность. Без него, без простого понимания, что он просто где-то есть, пусть и не с ней, она больше не сможет жить. Она уже осталась у его ног в этом старом доме. Просто пока еще способна уйти, но уже мертва. А когда тело поймет это и рассыплется в пыль, пройдут века, но душа, или большая ее часть уйдет с ним в бездну небытия.

— Я знал, что ты не посмеешь отказать мне. К слову, я бы не стал настаивать если бы ты не приняла дар. Но я уверен, что ты распорядишься им со всей мудростью и сумеешь управлять моими детьми не хуже меня. Ты единственная, кому я мог бы доверить будущее того, что я так старательно создавал, — мужчина снова перешел на шепот и прикрыл веки. По-видимому, зрение отнимало слишком много сил. — А теперь к делу. С этого момента ты слишком важна, чтобы просто умирать. От тебя зависит будущее целой расы, значит когда ты решишь, что слишком устала от борьбы, тебе нужен будет приемник, которому ты передашь дар, причем не только свой, но и мой. Какая-то часть нас будет жить и в том, кого ты выберешь в новые перворожденные. Этот кто-то станет лидером, но лидерство не та вещь, которая может просто прийти- его нужно заслужить, следовательно душа этого разумного должна быть особенно сильна, воля непоколебима, а разум устойчив в достижении цели. Он не должен быть слишком кровожаден, он должен понимать свою ответственность, но при этом способен применить силу и пойти на жертвы. Мне найти такого разумного не удалось, но я не сомневаюсь, что это удастся тебе. Однако это еще не все. Нужно, так же найти и верного раба для будущего вожака. Тебе нужно найти или выбрать из уже сотворенных детей того, кто будет служить новой тебе безропотно и, если потребуется, убьет любого, отдаст все, что имеет и даже душу ради твоей воли. Многие дети просто не поймут твоего решения и захотят убить из мести нового перворожденного. А многие захотят завладеть властью, получить твою мощь. Вот поэтому и нужен твой самый верный раб, самый преданный из детей. Тот, кто и после твоего ухода будет соблюдать твою волю неукоснительно. Станет верным помощником для нового перворожденного. Признаюсь честно, что среди моих детей таких верных немного. Они не плохие и не хорошие, а просто импульсивные и жаждущие большего, чем имеют. Возможно, и среди твоих детей таких нет, значит придется искать такого разумного. А еще — мой тебе совет — не ищи нового среди вампиров, алчность и жажда чужих смертей сильно портит их умы, ищи среди других разумных. Надеюсь, что тебе повезет найти такого. Постарайся оставить ему наставления, может быть письмо, или нечто подобное. Не думаю, что тебе удасться с ним поговорить так же, как мне с тобой сейчас.

Вамп запоминала каждое слово друга и обещала себе, что еще не раз подумает над его словами. Хотя он и не говорил о своих советах, как о последней воле, но рыжая восприняла их именно так. Он желает, чтобы она ушла, не оставив на произвол судьбы множество сотворенных детей. Их раса отличалась сильной уязвимостью, в сравнении с другими. Вампиры были практически непобедимы, но только в том случае, если за их спинами стояли первородные вампиры. А если в каком-то из миров первородные погибали, то со временем погибали и их дети, так и не достигнув всех возможностей. Их просто истребляли люди или оборотни, пока в летописях не оставалось не строчки о вампирах. В некоторых мирах ночные властители становились трупоедами и раскапывали могилы, чтобы утолить жажду. Единственный шанс избежать деградации и истребления для расы вампиров — иметь в лидерах перворожденного. Обычно в одном мире их не больше десятка, но и этого хватало, чтобы раса процветала.

Марэна все это знала, возможно, даже лучше других, потому что сама была одной из перворожденных. Она знала и то, как действует ее сила на сородичей и собственных детей, а значит в наставлениях умирающего был смысл, более того, призыв к действию. Он оказался прав, уже сейчас вамп кристально ясно осознала, что и среди ее детей нет ни одного, кому бы она доверила сохранность нового перворожденного, его обучение и помощь в становлении, как лидера. А значит старый друг прав, снова, впрочем, как и всегда. Ей нужно искать преданное дитя и душу, достаточно сильную, чтобы вместить мощь ее естества и сути ее возлюбленного.

Антуан едва заметно дернулся всем телом и застонал. Рыжая вскинулась и поднялась на ноги.

— Мне больно! — прохрипел он, не разжимая челюстей.

Марэна наклонилась и поцеловала друга в лоб. Тот открыл глаз, а вамп одним рывком выдернула кол из его груди. Резкий, совершенно неестественный фонтан брызг окатил ее с головы до ног. Она наблюдала, как из широко распахнутого глаза друга исчезла жизнь, а влажный зрачок накрыла белесая пелена смертной тени. Крупные слезы лились сплошным потоком. Окаменевшие пальцы сжимали кол, от чего кожа ладони шипела и трескалась. Будь эта боль, хоть вполовину такой, какую она испытывала от ухода друга, то, возможно, и почувствовала бы, как обитая серебром осина выгрызает ее плоть. Но сейчас все муки всех преисподней не могли сравниться с тем страданием, что переживала рыдающая душа Изящной Агонии.

Кожа друга окончательно потемнела и стала больше походить на сгоревший ствол дерева. Обугленная головешка — вот, что осталось от Антуана. Труп выгнуло дугой, и из недр остатков тела высвободилась суть первородного вампира. Смесь его магии, умений и суждений. Ярко-красный скелетообразный силуэт, подобно механической игрушке склонил голову набок. Глянул темными провалами глазниц на вамп, злобно ощерился острыми треугольными зубами и стальной хваткой ухватил рыжую за запястье.

Острая, нестерпимая боль прошлась от руки по всему телу женщины. Она закричала и рухнула в лужу крови. Светящаяся сила впитывалась в новое тело через каждую пору и уносилась к сердцу, к центру. Несколько секунд и злобный силуэт пропал, полностью растворившись в теле новой хозяйки. Большую часть ритуала Марэна пропустила, потеряв сознание от боли. Она пришла в себя лишь через несколько часов. Ее кожа светилась алым эфиром, а уродливый шрам на запястье правой руки навсегда останется памятью о последней воле старого друга. Она поднялась с пола. Ее изрядно шатало и тошнило. Давно она не испытывала ничего подобного. По грязным волосам, рукам, ногам и платью изредка капала уже загустевшая кровь первородного вампира.

Изящная Агония еще раз оглядела зал, остатки друга и, сформулировав приказ, щелкнула пальцами. Из остатков обезглавленного охотника за считанные секунды сформировался небольшой ларец из обитых серебром его костей и кожи. Затем каждая крупинка праха и не успевшей исчезнуть капля крови друга единой волной отправилась по воздуху в ларец, а как только последняя черная крошка скрылась в недрах ужасающего артефакта, крышка захлопнулась. Сам ларец остался висеть в воздухе, на расстоянии вытянутой руки от вамп. Она всего этого процесса просто не видела, она плакала и скорбела. На несколько минут она вся превратилась в комок боли и мучений. Но естество взяло верх над ранимой частью души.

Она еще успеет оплакать друга, возлюбленного, врага и самого дорогого, а сейчас время мести. Она сделала шаг к дивану и подняла с пола осиновый кол с ажурной вставкой серебра по всей площади. Пальцы моментально обожгло, словно она опустила руку в адово пламя, но вамп даже не поморщилась. Теперь никакая боль не сравниться с той, что цветет внутри ее сердца. Изувеченной рукой она подхватила ларец, и кивком головы призвала спираль перехода.

Теперь только смерть, множество смертей. Она не успокоится, пока не сотрет даже воспоминания о тех, кто лишил ее друга, не исчезнут. Умрут все они! Она утопит их поганый мирок в крови, и пусть будут благодарны, что она сохранит сам мир! Она уже давно не напоминала вампирам, людям, магам, оборотням, да и Богам, за что ее прозвали в собственном мире Изящной Агонией. Пора напомнить!

Как только спираль перехода захлопнулась за рыжей вамп, особняк вспыхнул, словно пучок соломы и горел, пока на пепелище не осталось ничего кроме выжженного куска земли. Теперь, даже если кто-то и захочет найти частичку первородного вампира, то не сможет, будь он даже самым лучшим из магов. Такие вампиры уходят, не оставляя следов!

~*~*~*~*~

Луна любезно освещала маленькую деревеньку в низине меж двух пологих холмов. За одним из них небо озарялось оранжевыми и багряными всполохами. Но в самой деревне совершенно никто не обратил внимание на полыхающий замок местного графа. Причиной тому была не только поздняя ночь, но и приезд на постоялый двор ватаги наемников. Местный землевладелец возжелал усилить охрану собственной персоны и нанял лучших борцов с нечистью. Наемники прибыли раньше назначенного срока, а потому решили задержаться до рассвета на деревенском постоялом дворе. Поместье графа находилось на отшибе от центральной части страны, а потому наемники проделали долгий путь, чтобы прибыть к своему нанимателю. Логично, что сразу отправляться к нему никто не пожелал. Намного лучше остаться и как следует отметить удачный найм с тройным окладом. Посланник графа не сообщил о конечной цели найма, лишь туманно намекнул на нежить. Глава наемников тут же согласился. Его солдаты умели убивать кровососов, да и у самого главы были к этим тварям свои старые счеты. Оплата гарантировано попадала в карманы парней каждые сутки, поэтому спешить исполнять свой долг никто не стал.

Счастливый трактирщик забрал десяток золотых монет и, подгоняя двух служанок, поспешил оказать дорогим гостям высокий прием. Жирное мясо, свежий хлеб и овощи, ну и, конечно, вино. Наемники веселились уже пару часов и выпитое давало о себе знать. Случилась небольшая драка с местным кузнецом и попытка облапить костлявую служанку, но та так пронзительно завизжала, что подвыпившие мужчины решили не связываться с истеричкой.

Единственным, кто не пил во всей компании, оказался молодой юноша — тот самый посланец старого графа. Семья молодого человека служила у графа не одно поколение. И юноша вскоре должен был занять ответственный пост управляющего в поместье, руководить полусотней слуг и следить за сохранностью земель в отсутствие многочисленной семьи высокородного господина. Воспитанием юноши занимались ответственно. Человек, пусть и простолюдин, занимающий такой высокий пост, должен знать этикет, уметь вести себя в высоком обществе, знать несколько языков и не забывать про свое место. Юноша вырос достойным. Высокий, статный, с идеальной осанкой офицера, он был немного худосочен, но никто не придавал этому особого значения. Ему дозволялось, почти как благородному, не стричь волосы. Поэтому черные волосы в крупную волну были предметом вожделения всех служанок. Пухлые, четко очерченные, словно у молодой девушки губы, не раз становились поводом для тумаков в детстве, но с возрастом стали явлением обыденным для юноши. Прямой нос, большие темно-карие глаза, широкие скулы и аккуратный подбородок, вместе с длинными ухоженными пальцами выдавали в нем лорда. Не раз уже ходили слухи, что матушка его, в годы молодости, заглядывала в покои, тогда еще наследника, а не лорда. Но ни мать, ни отец юноши никогда не говорили об этом. Он, как и многие дети простолюдинов, никогда не узнает истины о своем рождении. Однако, даже в мыслях, молодой человек (на вид ему было не больше четверти века) не позволял себе думать о благородстве своего происхождения. Какие бы слухи не блуждали по замку, но он всего лишь будущий управляющий. На нем лежит огромная ответственность, а каждая оплошность может стоить жизни, ведь за ошибку спросят с него. Могут спросить так, что и костей после не собрать, но и помощи ждать не откуда. Граф — хозяин и в своем праве.

Вот и сейчас юноша поймал себя на невнятном чувстве тревоги. Уже не один месяц его господин сильно нервничал. Много пил и почти перестал спать. В округе по его приказу вывели всех волков, а замок наводнили стражи и простые мужики, умеющие биться с мечом или топором в руках. Все слуги знали, что граф сильно опасается кого-то, но не могли понять, почему их властный и жестокий господин от страха начал терять лицо и впадать в панику.

Приставленный к нему камердинер не раз докладывал юноше или его отцу, что граф вскакивает с криками по ночам, подбегает к окну и всматривается в туманную даль, куда-то за горы. Началось все около полугода назад. Тогда к графу прибыл странный служка. Мужчина был покалечен, сильно избит и с переломанной рукой. Он был грязен и измазан в крови. Граф, как только его увидел, потребовал оставить их одних. Они говорили долго, может быть несколько часов, но, когда вызвали слуг, пришелец уже отдал Богам душу. После этого странного визитера хозяин стал сам не свой, сначала он приказал отправить из поместья всех детей, потом и жену. Многие члены семьи бежали в другие страны.

Позже графу приходили письма от далеких друзей со старой службы, что его родственники стали пропадать. Кого-то находили в реке, кого-то погибшего в собственном доме от несчастного случая. Но за месяц пришло около десятка писем с новостью, что кто-то из родни погиб. От детей и графини не было вестей вообще. Сам граф этим новостям не придавал особого значения. Он не отдавал приказов переправить тела на родину. Не устраивал молебны и приношения, как полагается по умершему, а только больше злился и пугался. Слуги шептались, что, наверное, погибли и его наследники с супругой, но никаких подтверждений этому не было. Самого же хозяина явно не волновала гибель близких и судьба детей. Его куда больше беспокоил собственный рок.

Последней каплей стал вызов в кабинет, где совершенно обезумевший господин швырнул на стол перед юношей мешок с золотом и потребовал, чтобы тот немедленно отправился и нашел самых лучших наемников по борьбе с нечистью. Юноша отыскал отряд, о котором все отзывались, как о прекрасных воинах и верных исполнителях буквы договора. Времени ему отвели немного, поэтому молодой человек не стал привередничать и искать другие варианты. Прямо перед его отъездом отца — прошлого управляющего замком — , отправили в небольшое имение на западе родовых земель, а значит по возвращении в замок, именно сын и станет новым управляющим. К этому его готовили уже не первый год, но близость настоящей работы и должности пугали, как никогда.

Все в общем-то шло не плохо. Вояки и правда производили впечатление сильных и храбрых бойцов. Посланник почти не сомневался в том, что эта пара дюжин крепких мужчин порежут на мелкие кусочки любого, кто только подумает напасть на хозяина. В его мире о вампирах, оборотнях и прочей жути знали все. Иногда случались случаи самосуда, когда за вампира или кого-то подобного принимали обычного человека, и забивали от страха, только, так поступали глупые деревенские жители. Сам же слуга никогда за свою жизнь не встречал ни одного вампира и часто думал, что если они и жили, когда-то рядом с людьми, то вот такие вот охотники, уже давно всех перебили. А сказки про нежить распространяют невежественные чудаки или служители культов, дабы пугать свою паству.

Он искренне сожалел, что вынужден служить графу, который, несмотря на голубую кровь, образование и чин, недалеко ушел от своих простодушных и легковерных рабов. Он, в своем пьяном угаре и явном помутнении рассудка, проматывает наследство предков и будущее детей. Губит свой род и честь, веря в нелепицы, и стремясь защитить себя наемниками, тогда как на самом деле ему требуется врач и покой.

Юноша встряхнул головой и оторвал взгляд от кубка. Толпа охотников во всю голосила несколько песен одновременно. Кто-то уже тихо посапывал на столе, кто-то ел, а кто-то спорил с товарищем, размахивая своими чарками. Застолье грозило затянуться. Он уже подумал было подняться в одну из арендованных на ночь комнат, как узкая дверь таверны приоткрылась.

В пропитанную запахами жареного мяса, кислого вина и пота вошла фигура в плаще с капюшоном. Ткани было так много, что рассмотреть самого человека не представлялось возможным. Тяжелый черный бархат скрывал все, даже туфли пришельца. Только юноша не сомневался, что в захудалую таверну зашла именно благородная дама. Уж слишком дорого выглядел этот плащ. На переливающемся бархате поблескивали темно-зеленые атласные нити вышивки. Появление благородной в таком месте, а еще и в такое время потрясло юношу. В этих местах не было других благородных, кроме семьи графа. Возможно, она родственница, и приехала к господину, но что-то случилось и она решила остановиться в единственном возможном месте? Может и так, только юношу что-то беспокоило.

Он проводил пристальным взглядом фигуру. Та, ловко обходя столики и пьянчуг, спряталась в самом дальнем углу и покорно ждала, когда к ней подойдет одна из служанок. Лица или, хотя бы, руки женщины молодой человек так и не смог заметить. Что-то в ее облике резало взгляд, что-то беспокоило наблюдательный ум, только вот сам слуга не мог понять, что именно его тревожит. Никто, кроме него на вошедшую не обратил никакого внимания. Даже трактирщик, в чьи прямые обязанности входит следить за входом в собственное заведение, не обратил на даму никакого внимания. Так же продолжал разносить кувшины с прокисшим вином.

~*~*~*~*~

Наблюдая за разгорающимся пожаром, Марэна была погружена в свои мысли и словно не замечала жара вокруг. Сейчас ей казалось, что еще никогда она не испытывала такого наслаждения. Выдергивая осиновый кол, который когда-то забрал у нее Антуана, из груди последнего из виновников той трагедии, она ощутила волну настоящего экстаза, прокатившегося по телу. Наслаждение от мести, истинное наслаждение от победы, полной победы. Но все это ей лишь казалось, все это уже было в ее жизни не раз и не два. Она убивала, мстила, и просто играла уже столько раз, что многие воспоминания покрылись туманом забвения в сознании. Эта месть, по сути, была не хуже и не лучше других. А смерти этих подлых и гнилых людишек не чем не отличались от прочих. Просто она давно не убивала с такой немыслимой жестокостью, что полузабытые чувства кажутся свежими и новыми. Все это лишь обман!

Антуана, любимого друга, соратника и врага в одном лице — потому что они оба прожили слишком долго, чтобы всегда оставаться на одной стороне и в одном качестве — уже не вернуть. Сколько бы крови она не пролила, а все равно он останется лишь зыбким призраком в сердце. На то, чтобы найти и убить всех, ушло почти семьдесят лет, но оно того стоило. Да, определенно, стоило. Она убила не только всех охотников в ордене, но и тех, кто стоял за ними. Она прошлась по высоким чинам людей, по всем родственникам, любовницам и детям, потомкам тех убийц. Главный недостаток людей в том, что они быстро мрут.

Многие ушли из этого мира до того, как она добралась до них. Но Изящная Агония не просто так получила когда-то такое поэтичное прозвище. Она убила всех. Стерла множество родов, не оставив даже шанса на возвращение потомков. Кажется, что-то около трех тысяч человек — не самое большое число ее жертв за одну игру, надо признать. Ее суда не избежал никто, с кем могли бы контактировать приспешники убийц Антуана. Почти век упоительной, пьянящей схватки и вот — она смотрит на пламя, уничтожающее последнего из потомков ордена. Этот графчик не имел никакого отношения к уже уничтоженному ордену охотников, он был лишь потомком одного из участников того собрания, на котором решился вопрос с засадой на Антуана. Его предок даже не принимал активного участия в уничтожении вампиров, сотворенных Антуаном, а был кем-то вроде казначея, но какое в сущности это имеет значение? Марэна убила всех, кто мог бы решиться отомстить через пару десятков лет. А если быть до конца откровенной, то она уничтожала и тех, кто просто мог бы говорить о вампирах, теперь уже ее клана.

Ей не было жаль стольких, на момент смерти, совершенно невинных людишек. Они все это заслужили. Люди — примерзкие твари, как их не учи, не заставляй уважать, а все равно слухи просачиваются в массы. Ну, и пусть, пусть знают, что такое убивать перворожденного вампира. Теперь, когда с прямой местью покончено — можно взяться за безопасность детей Антуана. Это не ее мир, но его суть, внутри ее сердца, молила о том, чтобы она позаботилась о сотворенных им вампирах. И она сделает это! Теперь она неспешно выкосит всех охотников этого вонючего мирка. Теперь ярость не подгоняет ее, а значит можно действовать с расчетом на будущее. Его дети — отныне и ее дети, и она не позволит этому скоту скалить зубы на них. Она объяснит людям, где их место. Они — корм, и не более. Бык может затоптать загонщика, но только в пределах определенной нормы, а значит ее задача сделать так, чтобы люди не имели возможности убивать больше, чем она им это позволит.

Люди похожи на полчища крыс. Толпой они порвут любого, даже самого сильного противника. Вариантов борьбы с людьми не так много, как могло бы показаться. Нельзя допустить, чтобы крысы обозлились. Им нужно давать ощущение победы. Пусть, редко и по случайности, но кто-то из них убьет вампира. Она сделает так, что об этом, единичном случае, будут слагать легенды и баллады, но никто больше не уничтожит целый клан порождений ночи за одну вылазку закованных в серебро воинов. Таких больше в этом мире не будет!

Рыжая вамп развернулась и быстро пошла по тропинке до ворот замка. Там, на незаметном выступе в каменной кладке одной из колон висел ее черный плащ. Она накинула тяжелую ткань себе на плечи и не оглядываясь двинулась в лес. Марэна могла бы перенестись к себе или в любое другое место, но сейчас ей требовалось подумать и успокоиться, а еще ей нужно оплакать Антуана. Она делала это после каждой значимой смерти, но сейчас это было особенно необходимо.

Кожу на руках чуть стянула высохшая пленка крови графа, а ладонь правой руки жег кол. Он делал это снова и снова. И вамп все-таки научилась терпеть боль от него. Она стала почти незаметной и привычной. Она стала необходимой ее душе, как и сама кровь. Левая рука непроизвольно гладила складки на старой юбке. Она всегда надевала именно этот наряд на казнь. За годы ткань поизносилась и стала больше походить на лохмотья, чем на изысканный туалет благородной девушки, но кровь Антуана на подоле и корсаже этого наряда стоили того, чтобы надевать его снова и снова. Ей хотелось чувствовать связь с ним, ощущать и четко понимать, почему она вспоминает прошлую себя.

На самом деле в ее мире практически не осталось тех, кто помнил ее в образе зловещей кары. Антуан был последним, кто знал о кровавом раздолье этой перворожденной. На самом деле любое существо, даже если жаждет смертей и упивается собственной мощью, рано или поздно понимает, что так существовать нельзя. И Марэна не стала исключением из этого правила. Ее детей убивали сотнями за века. Менялись эпохи и правила в мире людей, но она оставалась. В конце концов она сохранила вокруг себя небольшой клан высших вампиров, сотворенных ее кровью и ее магией. Те, в свою очередь, породили низших вампиров, но все равно клан больше походил на гнездо, чем на действительно что-то опасное для людей.

Ей стала не интересна борьба за достойное место, достаточно было и самого факта существования. За века перворожденная изменилась и стала много времени уделять изучению магии, мира вокруг и иных миров. Она не стремилась к власти или мести. Когда ее детей убивали, она оплакивала их, но после создавала новых, как правило из убийц же. Ей казалось интересным показать охотнику, закостеневшему в своей ненависти, что такое быть тем, кого ненавидят и боятся. Так было, и ее жизнь можно было бы назвать спокойной и умиротворенной. Она, даже стала забывать, кто она такая и ощущала себя скорее путешественником по мирам, чем непостижимым существом, дочерью самих Богов.