Доктор, который одурачил весь мир. Наука, обман и война с вакцинами

Брайан Дир

Доктор, который одурачил весь мир: наука, обман и война с вакцинами

О, какую запутанную паутину плетем,

Когда мы впервые обманываем.

Уолтер Скотт, «Мармион»

Пролог

Воскрешение

В ночь вступления Дональда Трампа в должность президента в интернете появилось видео, которое потрясло все медицинское и научное общество: 60-летний мужчина в черном смокинге и галстуке под светом сине-белых огней бального зала Вашингтона ухмыляется в экран своего телефона.

– Прошу прощения, ребята, – говорит он с мягким британским акцентом, который подошел бы Джеймсу Бонду или персонажу из Гарри Поттера, – здесь есть кто-нибудь?

– Прошу прощения, – вскоре повторяет он.

Видно, как под каштановыми волосами его лицо блестит от пота, как вспышки света отражаются в его серых глазах. Мужчина говорит и идет, не останавливаясь, сначала в свете, затем в тени, поджимая полные губы, будто в поисках какой-то мысли. Вот он поднимает кулак, чтобы откашляться.

– Просто оглядываюсь, ищу кого-нибудь важного, – продолжает он, явно наслаждаясь своей близостью к власти, – чтобы убедить их, если это возможно.

Картинка становится нечеткой, и две с половиной минуты зритель наблюдает, как перевернутые изображения с самого эксклюзивного события той ночи транслируются в прямом эфире через специальное приложение Periscope. Раздается приглушенный удар. Вспыхивают прожекторы. Агенты секретной службы занимают свои места.

Некоторым из наблюдавших, например мне в Лондоне, мужчина казался идеальным гостем этой вечеринки. Поначалу говорили, что он красив, даже сексуален, со спортивным телосложением, харизматическим обаянием и уверенностью, которая внушала доверие. В ту ночь он мог бы сойти за дипломата, актера, посвященного в рыцари или звезду бейсбола на пенсии. Другие ахнули, будто на экранах появился Князь Тьмы. Они узнали Эндрю Уэйкфилда, опального врача, которого лишили лицензии по обвинению в мошенничестве, жульничестве и «жестоком пренебрежении» к детским страданиям.

«Это уже слишком», – твитнул техасский гастроэнтеролог. И это лишь одно из шквала сообщений, опубликованных в ту ночь. «Мне нужно что-нибудь от тошноты», – простонал химик из Лос-Анджелеса. Голландский исследователь аутизма: «Настали действительно страшные времена». «Администрация шарлатанов», – мнение бразильского биолога, которое поддержал аспирант с Севера. В Новой Зеландии кто-то надеялся, что Уэйкфилд «просто залез под камень, где и сидит по сей день».

Ага, держите карман шире. Этот человек упивался позором, как того требовала его природа и затруднительное положение, в котором он оказался. Со времени ареста некоего Гарольда Шипмана, убившего в 1990-х около двухсот своих пациентов, ни одного британского практикующего врача не презирали так, как Уэйкфилда. New York Times упоминала его как «одного из самых оскорбляемых врачей своего поколения». Журнал Time включил его в список «самых знаменитых мошенников в области науки». А Daily News осрамила его под заголовком:

«ГИППОКРАТА БЫ СТОШНИЛО».

Команда Трампа, которой было поручено проверить список гостей, спокойно пропустила его на вечеринку. К тому времени дурную репутацию Уэйкфилда можно было назвать одновременно острой, хронической и уж точно увековеченной в поп-культуре. Его изобразили как злодея даже в мультипликационной ленте («Факты по делу доктора Эндрю Уэйкфилда»). Ученики в старшей школе делали на этом имени работы («Был ли отчет доктора Уэйкфилда основан на надежных научных доказательствах?»). На имени, которое использовалось в публичных обсуждениях как нарицательное.

Эндрю Уэйкфилд в биологии

Эндрю Уэйкфилд в политике

Эндрю Уэйкфилд в логистике

Тем не менее в ту самую пятницу, 20 января 2017 года, этот человек присутствовал на Балу свободы. Позади него первые из гостей, которые уже прошли через охрану, направлялись к светящимся стойкам баров на втором этаже конференц-центра имени Уолтера Э. Вашингтона. А чуть позже Трамп с первой леди Меланией изобразили здесь танец под песню Фрэнка Синатры «Мой путь».

– Да, очень, очень занятное времечко, – хмыкнул Уэйкфилд, – мне бы хотелось, чтобы все вы были здесь, с нами.

Мне тоже.

Через четыре дня мне позвонили с вопросом, могу ли я набросать слов восемьсот об этой разработке? Тринадцать лет подряд я следил за Эндрю Уэйкфилдом и строчил новости в лондонскую газету Sunday Times. Со всеми полученными наградами от национальных изданий и званием почетного доктора я стал своеобразным Авраамом Ван Хельсингом, а этот граф Дракула, судя по всему, начал выбираться из своей могилы.

Изначально Уэйкфилд работал на моей стороне Атлантического океана, в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии. Тогда он был никем – врачом без пациентов в небольшой лондонской больнице при медицинской школе. Уэйкфилд работал в гастроэнтерологической лаборатории, пройдя резидентуру по общей хирургии. Правильнее было бы перечислить, кем он не был. Он не был ни вирусологом, ни иммунологом, ни эпидемиологом. Уэйкфилд не был неврологом, психологом, психиатром. Он не был ни педиатром, ни вообще клиницистом.

Тем не менее, этот человек со временем умудрился оставить свой след в каждой стране. Нет, это не было какое-то инновационное лечение или научное открытие. Он принес в мир страх, вину и болезнь. Уэйкфилд экспортировал все это в США, а оттуда – в каждый уголок мира, где рождаются люди. Как было написано в язвительной статье New Indian Express:

«Может ли один человек изменить мир? Спросите Эндрю Уэйкфилда».

Я впервые услышал его имя в феврале 1998 года, прочитав доклад, или «статью», которую опубликовал ведущий медицинский журнал The Lancet. На этих пяти страницах, а если точнее – в двух колонках из 4 тыс. слов, он утверждал, что обнаружил новый ужасающий синдром поражения мозга и кишечника у детей. «Очевидным провоцирующим событием», как отмечалось на странице 2, была вакцина, которую регулярно вводили сотням миллионов людей. Позже Уэйкфилд описывал это как эпидемию ятрогении. Со временем он собирался очернить каждую вакцину, от гепатита В до вируса папилломы человека. Но первой в его прицел попала вакцина «три в одном» против кори, паротита и краснухи (MMR), которая, как он заявлял, стала причиной нарастающей волны регрессивного аутизма. Именно от нее, по его мнению, маленькие дети постепенно теряли языковые и социальные навыки. «Больные дети окажутся совсем одни в своем тихом мире, и они не будут общаться с другими людьми», – предупреждал Уэйкфилд.

Неудивительно, что молодые семьи по всей Великобритании пребывали в полнейшем шоке. Из медицинской школы, в больнице которой он работал, он начал крестовый поход, что вызвало кризис общественного здравоохранения, не имеющий аналогов после скандалов со СПИДом. Показатели иммунизации населения резко упали. Вернулись побежденные ранее смертельные болезни. А родители детей с проблемами развития, которые вакцинировали их, следуя указаниям врачей, начали себя в этом обвинять.

Это горько и несправедливо. Я чувствую себя виноватым.

Восемь лет назад я, как родитель, совершил трагическую ошибку.

Мы убедили себя, что это судьба. Теперь мы знаем, что это наша вина.

Тогда я просто проигнорировал Уэйкфилда. Я разбирался в вакцинах и посчитал, что это очередное исследование «с душком». Его выводы были слишком простыми и однозначными. Но на тот момент мне казалось, что Уэйкфилда невозможно проверить. Я провел слишком много медицинских расследований (особенно часто сталкиваясь со случаями мошенничества в фармацевтической промышленности) и посчитал, что на поиск доказательств его некомпетентности уйдет больше жизни. И все равно их похоронят на том самом кладбище конфиденциальности, где хранятся налоговые декларации Трампа.

Но пять лет спустя все изменилось: разоблачить «великого доктора» было бы «прекрасным представлением», как писали журналисты в золотой век чернил и бумаги. Я взял интервью у матери мальчика с отклонениями в развитии, данные которого анонимно использовались в той статье. Для Уэйкфилда это стало началом конца. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Уэйкфилд отказался от интервью и убежал, когда я начал задавать вопросы. The Lancet защищал его, равно как и медицинские учреждения. Другие журналисты начали воевать со мной. Но я продолжал задавать вопросы, собирать документы и защищаться от исков, которые он подал, чтобы заткнуть мне рот. В итоге его статья была отозвана и признана «совершенно ложной». Дни славы Уэйкфилда истекли.

– Многие публиковали свои статьи в The Lancet, – язвительно подметил я с бесстыдной нескромностью, но безупречно выбрав для этого время, – однако только я отозвал одну из них обратно.

Это репортеры вроде меня называют «результатом», добившись которого, можно переходить к другим проектам. Со всем присущим мне энтузиазмом я планировал заняться статинами – антихолестериновыми препаратами, которые произвели фуррор и стали самыми назначаемыми на тот момент лекарствами. Не потому, что я знал что-то, чего никто не заметил, а потому, что в Big Pharma[1] всегда что-то происходит. Статины не стали исключением.

Но в отличие от убийцы Шипмана, который умер в камере, Уэйкфилд не ушел со сцены. Он много трудился, чтобы добиться успеха в Америке: появлялся в программе «60 минут», выступал в комитетах Конгресса и участвовал в конференциях, посвященных борьбе с вакцинами.

А теперь его заметил Дональд.

– В моем детстве проблемы аутизма не было, а теперь он внезапно стал эпидемией, – заявлял в реалити-шоу будущий 45-й президент США, будучи еще бизнесменом-миллиардером.

– У каждого есть своя теория, – сказал он местной газете перед тем, как в Twitter по этому поводу поднялась буря, – и я изучаю свою теорию, потому что у меня есть маленькие дети.

Но это не его теория. Она досталась ему от Уэйкфилда, неважно, знал ли он ее происхождение или нет. И всего за три месяца до выборов, потрясших весь мир, хиропрактик-республиканец и богатый спонсор объединенной медицинской и юридической службы помощи для людей, попавших в автокатастрофы, свели их вместе. Они почти час провели за закрытыми дверями в Киссимми (центральная Флорида), а затем позировали фотографам на фоне государственного флага. На фото рот Трампа приоткрыт, будто он не может не говорить, а Уэйкфилд ухмыляется, сцепив руки внизу живота, одетый в черный пиджак, синие джинсы и коричневые ботинки с потертостями на пальцах ног.

У них оказалось так много общего, и я уверен, Уэйкфилд это почувствовал. Эти двое были людьми одного рода, и на тот момент они оба лихорадочно разъезжали по стране (один на личном «Боинге 757», другой на черном туристическом автобусе), преследуя невероятно похожие цели. Мишенью кандидата в президенты были белые люди рабочего класса. Причинить боль. Рассердить. Навязать ощущение обделенности. Тем временем бывший врач искал родителей детей с аутизмом и подобными проблемами, которые тоже были обижены, злы и одиноки со своей проблемой.

Люди иногда говорят, что быть «особенными» сейчас модно. Может быть. Но для матерей и отцов детей, страдающих аутизмом, первые его симптомы предвещают страх и отчаянные поиски едва брезжущей надежды. Если Вы не переживали подобный опыт, просто сделайте паузу, чтобы представить – самый дорогой в жизни человек, рожденный таким совершенным, его первые слова и шаги. И вдруг потихоньку, а иногда и внезапно, что-то идет не так. Ребенок не разговаривает, не хочет, чтобы его держали на руках, он сидит и часами следит за своими пальцами. Припадки, которые, кажется, возникают из ниоткуда. Возможно, это проявление глубокой инвалидности. Затем появляется герой, который разгадывает загадку, не подвластную другим. В интервью The New York Times один из сотрудников назвал Уэйкфилда «Нельсоном Мандела и Иисусом Христом в одном лице». Люди сравнивали его с итальянским астрономом Галилео, который боролся с римско-католической церковью. «Один из последних честных врачей в западном мире… гений… памятник научной честности… блестящий ученый-клиницист с высокими моральными качествами… невероятное мужество, честность и смирение».

Согласно подобным версиям, этот человек был провидцем, против которого сплели циничный заговор. По словам самого Уэйкфильда, он не сделал ничего плохого. Каждую жалобу на себя он назвал ложью. По его версии, он стал участником отвратительного заговора, частью которого стали правительство, фармацевтические компании и, конечно же, я. Нашей целью было сокрыть причинение детям страшнейшего вреда. «Это была стратегия», – заявил он о разоблачениях, которые его погубили. «Обдуманная стратегия. Мы просто дискредитируем его человека, изолируем его от его коллег, разрушим его карьеру и скажем другим врачам, которые осмеляться вмешаться, что это же произойдет и с ними».

Но Трамп, по крайней мере, говорил о надежде. Лозунгом его кампании было «сделать Америку снова великой». Уэйкфилд, напротив, нес с собой по США лишь страдания. Всего за несколько недель до бала социологический опрос YouGov показал, что почти треть американцев опасаются, что вакцины «определенно» или «вероятно» вызывают аутизм. Показатели иммунизации населения неуклонно падали. Родители спешили к педиатрам, чтобы отказаться от прививок для своих детей. Не прошло и трех месяцев после ночи инаугурации, как по всей планете вспыхнула новая вспышка кори. То, что, как мне казалось, я подавил в корне, вспыхнуло с новой силой. Сообщения о кори появились в Миннесоте, где проводил кампанию Уэйкфилд. Вскоре они хлынули отовсюду – из Европы, Южной Америки, Азии и Австралии – болезнь, которую когда-то планировали полностью искоренить, вернулась, чтобы убивать людей. К тому моменту, когда новый президент начал добиваться своего переизбрания, США пережили несколько сильнейших вспышек кори за последние три десятилетия. При этом международные агентства описали «нерешительность в отношении вакцин» как одну из десяти основных угроз здоровью человека.

К сожалению, этот человек оказался не единственным в своем роде. Были и другие гуру, в первую очередь, актер Дженни Маккарти и юрист Роберт Кеннеди. И неудивительно, подобные споры начались около тысячи лет назад, когда китайцы научились защищаться от оспы. Но именно Уэйкфилд получил звание «прародитель движения против прививок». И, как и в случае с Л. Роном Хаббардом, который изобрел саентологию, или Джозефом Смитом, получившим мормонские золотые листы, чтобы оценить достоинства вероучения, не нужны были даже сами проповеди. Нужно было просто познакомиться с проповедником. Мне его история напоминает «Волшебника из страны Оз». Главный герой оказывается на извилистой дороге вместе с реальными людьми и конкретными фактами, которые должны удивить или рассердить любого здравомыслящего читателя. И вот раскрывается тайна, как были выполнены трюки. Занавес поднимается, видны декорации. Мастер разоблачен.

Уэйкфилд знал, что делает. Он чувствовал себя на своем месте, в своем праве. Правила ведь писаны для неудачников, а он особенный. Но его путь на бал Трампа был проложен по зловещей стороне науки, которая угрожает всем нам. Если бы он мог продолжить то, что делал (а я расскажу вам, что именно он делал), кто бы в больницах и лабораториях продолжил заботиться о наших жизнях? Сколько еще подобных людей обманывает мир, прячась за харизмой и разговорами о заговоре?

Смеясь в экран телефон на балу Свободы, Уэйкфилд радостно пообещал: «Я просто несколько раз сфоткаю Дональда».

Бывший врач без пациентов вернулся.

Грандиозные идеи

1. Момент Гиннесса

В какой-то альтернативной реальности этого человека могли бы почитать как профессора сэра Эндрю Уэйкфилда. За два десятилетия до бала Трампа он грезил не о Вашингтоне и в целом не об Америке, а о концертном зале в центре Стокгольма. Говорят, его сокровенной мечтой было прийти на церемонию вручения Нобелевской премии одетым, как Фред Астер, в белый галстук и фрак, и получить золотую медаль из рук шведского короля.

– Вы бы слышали их разговоры в столовой, – рассказывал мне его бывший коллега, – все вертелось вокруг Нобелевской премии.

Но и в этой, и в любой другой реальности путь его начинался бы из одного и того же места: Бикон-Хилл над городом Бат, графство Сомерсет, который расположен в 90 минутах езды на поезде к западу от Лондона. Здесь стоит дом Уэйкфилдов, откуда начинался Эндрю.

И это забор не Тома Сойера. Этот особняк обнесен отнюдь не деревянными колышками. Думаю, забор весит больше тонны. С двумя трехметровыми дорическими колоннами, соответствующими пилястрами и витиеватым резным бюрдюром на многоярусном архитраве, он напоминает вход в викторианский мавзолей или боковую дверь в римском Колизее. Весь дом кричит о богатстве, классе, авторитете и правах. Заглавными буквами на воротах написано:

Хитфилд

«ХИТ» – это отсылка к Джеймсу Хиту, предпринимателю, который запатентовал свой вариант инвалидного кресла. Оно напоминает, скорее, изящную небольшую карету-кабриолет, которую можно толкать вручную или запрячь в нее лошадь. Прибыль от патента пошла на покупку дома (правда, говорят, что он здесь никогда не жил) на крутом склоне, богатом мореной. Виды здесь не уступают лучшим панорамам Сан-Франциско. Окна дома выходят на долину реки Эйвон, где стоит бледно-желтый город, построенный из оолитового известняка, который сегодня внесен в Список Всемирного наследия ООН.

Каменная резиденция с шестью спальнями – «вилла в итальянском стиле» – была построена в 1848 году. Под синей шиферной крышей с очень высокими дымоходами располагаются два этажа спален с высокими потолками и французскими окнами, а под ними этаж, наполовину вырытый в морене, там когда-то селили горничных и поваров. Эти два мира были связаны скрытой сетью проводов, с металлическими рычагами на каминах на одном конце и колокольчиками на другом. Правда, к середине XX века эти устройства заржавели, но забыть об их наличии достаточно сложно.

Здесь в 1960–70-х годах и жила семья Уэйкфилдов – оба родителя и пятеро детей – и, по всеобщему мнению, довольно неплохо. В доме царил хаос: с дверного косяка свисали качели, а по паркету стучали собачьи лапы. Мать будущего крестоносца, Бриджит Мэтьюз, позже описывает своего второго сына, как островок спокойствия и покорности среди всей этой суеты и неразберихи.

– Эндрю был наименее проблемным ребенком, на самом деле он всегда был конформистом, – рассказывает она мне, будто пытаясь что-то объяснить. – Если в детстве я на него кричала и ругала за бардак в комнате, он мог посмотреть на меня и сказать: «Мне очень жаль, мама». Он никогда не оправдывался, никогда не говорил, что у него не было времени на уборку. И злость, и раздражение исчезали сами собой.

Родители Эндрю были врачами, как и отец и дед Бриджит, что позволило молодому человеку стать медиком в четвертом поколении. И если такая прекрасная родословная не гарантирует успех, то она, по крайней мере, порождает амбиции. В классовой Англии человеку такого происхождения суждено давить на рычаги, а не ждать звонка колокольчика.

Примером для подражания номер один для Эндрю был его отец, Грэхем Уэйкфилд, истинный аристократ и известный невролог, который был удостоен высшей должности Национальной службы здравоохранения – звания консультанта во всех больницах близлежащей долины. Он занимался лечением болезней головного мозга до появления методов его визуализации, и некоторые считали, что это развило в докторе склонность к принятию решения еще до получения всей информации. Без компьютерной или магнитно-резонансной томографии его диагнозы основывались не столько на доказательной базе, сколько на наблюдении, опросе пациента и интуиции.

Неврологи-консультанты были богами среди равных. Обход палат напоминал величественную процессию. «Он выспрашивал у пациентов малейшие детали, – вспоминает бывший помощник врача, – но не для того, чтобы унизить их или смутить. Ему требовалось время. Каждый пациент был для него еще одним способом обучения: что это означает, на каком уровне находится поражение, как вы думаете, что послужило причиной такой симптоматики?»

Помимо того что Грэхем много практиковал, он пробовал себя и в науке. В одном из исследований, опубликованном в журнале The Lancet в октябре 1969 года, он выступил в качестве второго из трех авторов трехстраничной статьи о витамине B₁₂ и неврологических осложнениях диабета. В этой статье были приведены таблицы с данными о восьми пациентах, а также «дополнение» с четырьмя более поздними случаями. Если Уэйкфилды выписывали журнал The Lancet на дом, то он бы упал на коврик под дверью особняка Хитфилд, когда юному Энди было еще 13.

Бриджит д’Эстутевиль Мэтьюз (также известная как «миссис Уэйкфилд») отличалась от своего мужа и в то же время идеально дополняла его. Их семейная пара олицетворяла древний символ «инь – ян». Бриджит была семейным врачом, или «терапевтом». Эта решительная, серьезная дама была не лишена чувства юмора и некоторого озорства. Они познакомилась с Грэхемом в студенческие годы в медицинской школе Святой Марии, расположенной в районе Паддингтон на западе Лондона. У Бриджит были стальные нервы, ее характер был проверен на прочность еще в возрасте 10 лет, во время Второй мировой войны, когда их с тремя сестрами эвакуировали в Нью-Мексико. Четыре года спустя она вернулась на военном корабле.

«Бриджит ничего не боится, у нее решительный подбородок, сильная воля и пиратский темперамент», – предупреждал ее отец, Эдвард Мэтьюз, отправляя своих детей пересекать океан.

«В ней есть толика жесткости, которой она прикрывает свою чувствительность. Бриджит может очень тонко съязвить, чтобы поставить на место несогласных».

Но на формирование личности Эндрю повлияли не только его родители. Нельзя не упомянуть еще об одном жильце Хитфилда – дедушке Эдварде («зовите меня Тед»). Известный психиатр-консультант в больнице Объединенного Королевства, он обучался в той же школе Святой Марии (как и его отец до него). Когда его зять повзрослел и стал специалистом по головному мозгу, Эдвард уже был известен в области психических болезней. Самым большим проектом Эдварда стала книга для мальчиков на 200 страниц под названием «Секс, любовь и общество». Опубликованная в 1959 году, когда автору исполнилось 60, она претендовала на «попытку раскрыть основные паттерны разума». Но речь шла по большей части о его собственной психике. По мере приближения «свинговых 60-х» он использовал свои страницы для агитации введения запрета на секс до брака, проституцию, гомосексуализм и «возрастающую агрессивность» женщин.

«На воду тысячу кораблей спустило лицо Елены Троянской, – анализировал он в одном из отрывков известный греческий миф, – а не острота ее языка или сила ее бицепсов». Его книга, посвященная внукам Эндрю, Чарльзу и Ричарду, была этаким противоядием от праздных удовольствий. «Мальчик, который мастурбирует, всегда накормлен и утомлен», – предупреждал он. «Если вы чувствуете, что вам необходимо мастурбировать, несмотря на ваши добрые намерения, покончите с этим как можно быстрее».

Маленькому Энди было почти три года, когда был выпущен этот самородок. Как позже повлияла эта книга на сознание ребенка, неясно. Эндрю Джереми Уэйкфилд родился в понедельник, 3 сентября 1956 года, в Мемориальной больнице Канадского общества Красного Креста, недалеко от Таплоу, графство Беркшир, в 40 милях к западу от Лондона. Эта больница была построена на земле, подаренной семьей Астор из Нью-Йорка, за счет правительства Оттавы. Она символизировала благодарность Северной Америки за титанический вклад Великобритании в победу в Первой и Второй мировых войнах. На момент рождения ребенка у родителей, тогда еще помощников врачей, уже был сын. Они жили в коттедже в Глостершире, а затем переехали в Бат и в конечном итоге вошли в величественные ворота Хитфилда, так начался их личный период безмятежности.

Начальное образование Эндрю получил в самом городе Бат, где располагалась школа короля Эдуарда – эксклюзивное независимое образовательное учреждение, основанное в 1552 году. На самом деле, мальчик не проявлял там особой сообразительности. Его мать признается, что он дважды сдавал выпускные экзамены в школе, чтобы, по примеру семьи, поступить в медицскую школу Святой Марии. «Не буду врать, что он сразу хорошо сдал экзамены, он действительно их пересдавал», – призналась она мне.

Но уже в школе короля Эдуарда проявилась естественная харизма Уэйкфилда, о которой так часто говорят, и которая подготовила его к последующим событиям. Обладая замечательной способностью завоевывать сердца людей, он наиболее ярко проявил себя в спорте. «В средней школе Эндрю был капитаном команды по регби, а потом и старостой класса», – вспоминает Бриджит. История повторилась в медицинской школе Святой Марии: парень без особого таланта в учебе сумел расположить к себе абсолютно всех. Уэйкфилд снова возглавил команду по рэгби и бегал по полю в желанной футболке с цифрой «8». У других игроков быликлички, например Опора или Мухоловка, но Уэйкерс, как его окрестили, был единственным игроком под простым числом. Для этой позиции – эпицентра боевых действий – требовалась грубая сила, великолепная физическая подготовка, ловкость и бесстрашие.

– Он типичный парень из школы Мэри, – рычит старый автор истории регби-клуба, когда я звоню, чтобы выспросить подробности об Уэйкфилде-игроке. – Прочтите книгу лорда Морана.

– Точно, не подскажете, как она называется?

– «Анатомия мужества».

– Ясно, спасибо.

Как раз мужества Уэйкфилду было не занимать. Оно, безусловно, необходимо, чтобы пережить два уик-энда в позиции «8», не говоря уже о двух десятилетиях уничтожения вакцин. Но храбрость, подпитываемая амбициями, может завести на опасную дорожку. Успех или неудача. Хвала или порицание. Слава или дурная репутация. Удовольствие или боль. Все или ничего.

Планом А для Уэйкфилда была карьера профессора хирургии. «Если сомневаешься, вырежь» и все такое. На тот момент это была самая эгоистичная отрасль медицины. В Англии до сих пор сохранилась причудливая средневековая традиция награждать имена хирургов приставками «мистер» или «мисс/миссис», в отличие от простых «докторов». Этот снобизм зародился еще в те времена, когда хирурги настолько ассоциировались с кровью и увечьями, что удалять части тела люди предпочитали у цирюльников.

– Эндрю всегда хотел быть хирургом, – рассказывает мать. – Еще маленьким мальчиком он любил нашивать заплатки на свои брюки, и у него это получалось ровно и красиво. Да, именно хирургом он хотел быть всегда, никаких других вариантов я от него не слышала.

Уэйкфилд поначалу стремился к профессуре. Если бы он окончательно решил связать свою жизнь с хирургией, думаю, он бы добился успеха. Будучи студентом, а затем и помощником врача, он старательно изучал это ремесло. Но даже самое героическое кромсание и шитье не удовлетворяло его амбиции. Резекция кишечника может спасти пациента. Но мечты доктора были глобальнее. Уэйкфилд распрощался со скальпелями и зажимами уже после 30 лет. Окончив университет Святой Марии в 1981 году, он прошел несколько резидентур в Лондоне, а затем поехал в Канаду на двухлетнюю стажировку в широкопрофильную больницу Торонто.

В то время хирурги всего мира сражались за звание первопроходцев в области трансплантации всего кишечника, ставки были велики. Уэйкфилд, однако, решил заняться лабораторными исследованиями. Это был тот самый ключевой момент, после которого, по словам матери, «все пошло так, как пошло», ведь ему открылись перспективы спасения не просто пациентов, но и всего мира в целом.

Первая журнальная статья, в которой Уэйкфилд был упомянут, как седьмой из восьми авторов, описывало отравление ртутными батареями. Затем он поучаствовал в работе по иммунной системе крыс, в этот раз оказавшись на четвертом месте в списке из семи авторов. «Уэйкфилд провел много хороших исследований, – сказал в своем интервью Toronto Star профессор Зейн Коэн спустя годы, – и он определенно не коррумпированный человек».

Но в 1987 году Уэйкфилда постигло наследие Хитфилда. Я назову это «моментом Гиннесса», когда мирские ветры впервые подули в его дверь. Насколько мне известно, публично он это рассказывал лишь единожды в интервью лондонскому журналисту Джереми Лоранс, с которым мы недолго делили один офис. Момент Гиннесса случился в баре в центре Торонто одной холодной зимней ночью. Говорят, что Уэйкфилд сидел совсем один с пинтой своего любимого ирландского пива и скучал по своей молодой жене Кармел. Именно тогда ему впервые пришла на ум череда жизненно важных идей, в результате чего начала разворачиваться остальная часть этой истории.

В то время Святым Граалем гастроэнтерологии считались воспалительные заболевания кишечника. Из двух главных нозологий – неспецифического язвенного колита и болезни Крона – вторая стала его главной целью. Она была впервые систематически описана в 1930-х годах и названа в честь самого пронырливого и напористого из ее исследователей, Беррилла В. Крона. И все же ученые не могли прийти к единому мнению о причине этого недуга, иногда настолько тяжелого, что пораженным оказывается весь желудочно-кишечный тракт. Большинство считало, что в основе патогенеза болезни Крона лежит аутоиммунная реакция, возможно, вызванная бактериями или пищей.

Но за океаном, вдали от дома, отведав сливочной пенки Гиннесса, Уэйкфилд прозрел. «Что, если это воспалительное заболевание вовсе не кишечное, – уловил Лоранс главную мысль этого момента, – а сосудистое, и поражение обусловлено нарушением кровоснабжения кишки?» Это предположение серьезнее, чем вы думаете. На самом деле, оно эпичное. Тогда, в Канаде, Уэйкфилд пошел еще дальше. Он выдвинул гипотезу, что главным виновником болезни Крона может быть вирус, вызывающий воспаление и гибель эндотелия в кровеносных сосудах. Это было смелое заявление, которое определило его дальнейшую жизнь. Но если бы Уэйкфилд оказался прав, особенно, если бы он смог конкретно назвать возбудителя, тогда ему бы действительно пришлось бы купить белый галстук и фрак на церемонию в Стокгольме.

Вирус? Почему нет? Это были 1980-е годы, эпоха СПИДа. Да, попытки связать загадочные болезни с определенными инфекционными агентами на протяжении веков ставили в тупик дальновидных врачей и ученых, но тому, кто разгадал причину болезни Крона, явно светила золотая медаль. Дело даже не в том, что недуг поражает огромное количество людей, наоборот, показатель заболеваемости не превышает 6 на 100 тыс. в год. Скорее, эта патология не поддавалась объяснениям даже самым храбрым и ярким звездам гастроэнтерологии. Она чаще встречается на севере, чем на юге, причем в городах, а не в сельской местности. Болезни Крона подвержены курильщики, часто ее обнаруживают у целых семей и, что наиболее заманчиво, у небедных семей, чьи дома одними их первых снабжаются горячей водой.

Пришло время продемонстрировать свое мужество. В конце резиденуры Уэйкфилд навсегда отказался от скальпеля. Вместо этого ему выдали халат лабораторного исследователя в одной из наименее уважаемых медицинских школ Лондона. Royal Free – именно там в течение следующих 13 тревожных лет он будет стремиться выполнить обещание, данное самому себе той ледяной ночью в Торонто.

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что многое было на стороне Уэйкфилда. Эта комбинация уверенности и личной харизмы позволяла бегать с мячом и возглавлять команды. Медицинские исследование – это как раз сочетание вдохновения и командной работы, наиболее продуктивной, когда ее лидеры обладают достаточным мужеством. Все это у него было, плюс спокойная решимость доказать, что его идеи верны. Но смелость в науке – это еще и способность признать свою неправоту. Именно этот момент вызывал у сына Бриджит главную проблему, а это могло повлиять на многие жизни, не только на его собственную.

2. Должно быть, это корь

Больница и медицинская школа Royal Free в Хэмпстеде располагаются в 6 километрах к северу от Трафальгарской площади, на склоне одного из самых больших лондонских холмов. Комплекс, окруженный террасами таунхаусов XVIII века, кирпичными церквями XIX века, лугами и лесами Хэмпстед-Хита, возвышался над окрестностями, как бетонный замок. Эти четырнадцать этажей брутального модерна с воздуха смотрелись как огромный крест неправильной формы.

Royal Free – это табличка, прямо как USS Enterprise, которую переносят с одного корабля на другой. В 1830-х годах госпиталь под таким названием стоял абсолютно в другом месте. Слово Royal на табличке появилось в честь оплатившей его молодой королевы Виктории, а Free означало, что в этой больнице помощь оказывалась бесплатно, хотя до формирования Национальной службы здравоохранения оставалось еще около 100 лет. На протяжении веков это было единственное в столице учебное заведение, готовившее женщин-врачей, этакая Лондонская школа медицины для женщин.

Однако в конце 1980-х годов, когда Уэйкфилд приступил к работе, госпиталь уже не считался передовым образовательным и лечебным учреждением. По словам декана, медицинская школа почти обанкротилась, а в больнице (которая сдавала под школу четверть здания) сильным считали одно отделение – гепатологию.

Уэйкфилд приехал сюда в ноябре 1988 года, когда ему стукнуло 32 года. В том году на место Рональда Рейгана в Белый дом пришел Джордж Буш-младший. Голливуд представил свой первый фильм про аутизм – «Человек дождя», который в итоге получил «Оскар», а всего через несколько месяцев британец Тим Бернерс-Ли изобретел всемирную паутину.

За два года до своего переезда Уэйкфилд женился на Кармел. Кармел Филомена О’Донован – этакая стройная светловолосая Зельда для своего Скотта. Они познакомились во времена студенчества в школе Святой Марии. Как и Уэйкфилд, она не стала практикующим врачом и быстро переключилась на работу в Союзе медицинской защиты, который занимался врачебными ошибками. «Это дама из тех людей, которых запросто возьмешь с собой в драку», – оценил ее очарование один из поклонников.

Пара жила со своим первенцем, Джеймсом Уайеттом Уэйкфилдом, в двухэтажном доме с террасой недалеко от приливного участка лондонской Темзы в западном районе Барнс-Бридж. Пока молодой папаша добирался на новое место работы на поезде (13 километров!), у него было время обдумать свою миссию – найти загадочного возбудителя болезни Крона.

В избранной им области медицины настали интересные времена. Воспалительные заболевания кишечника все еще не раскрыли своих секретов, но чуть выше по пищеварительному тракту, в желудке и двенадцатиперстной кишке (самая верхняя часть тонкой кишки), два австралийца обнаружили нечто интересное. В Королевской больнице Перта патологоанатом Робин Уоррен и клиницист Барри Маршалл начали публиковать статьи о спиралевидной бактерии (которая затем получила название Helicobacter pylori), причем они утверждали, что именно она вызывала язвенную болезнь. И самое главное, оказалось, что ее можно убить совсем дешевыми антибиотиками.

Ученые оказались правы и позже разделили за свое открытие Нобелевскую премию. Тем не менее на тот момент в медицине с их мнением никто не считался. Любой терапевт сказал бы вам, что язвы вызваны избыточной секрецией желудочного сока, стрессом, неправильным питанием, курением, алкоголем или плохими генами. Затем вам прописали бы пригоршню антацидных таблеток, которые надо принимать бесконечно долго. Они, скорее всего, облегчили бы симптомы, если, конечно, верить рекламе производителя.

И все же исследование этих докторов из Перта опубликовал The Lancet, второй по значимости медицинский журнал во всем мире. Впервые его выпустил в Лондоне в 1823 году известный смутьян, политик-хирург Томас Уакли, который любил скандальные постулаты. Он оценил исследование Уоррена и Маршалла, и в июне 1984 года на самом престижном месте, практически сразу за обложкой, была напечатана их четырехстраничная статья

«Неопознанные изогнутые бациллы в желудке у пациентов с гастритом и пептической язвой».

Уэйкфилд много лет наблюдал за Уорреном и Маршаллом, ведь он задавался такими же серьезными вопросами. И всего через несколько недель после того, как он устроился в небольшом кабинетике на втором этаже Royal Free, рядом с ужасным музеем патологии, ему достался рождественский двойной выпуск The Lancet. Теперь австралийцам вместе с семью соавторами достались пять страниц в самом начале журнала.

Хитфилд… Момент Гиннесса… Уоррен и Маршалл… все это стало началом истории Уэйкфилда. Спустя годы всевозможные кабинетные эксперты будут искать объяснение в средствах массовой информации, социологии и мистическом духе того времени, почему же миллионы людей заинтересовались вакцинами. Но и причинами, и следствием были только реальные люди и конкретные факты.

Уже через 11 месяцев последовала ожидаемая реакция: вдохновленная австралийцами команда под руководством Уэйкфилда разродилась статьей, которая заняла шесть страниц в самом начале The Lancet. С помощью электронных микроскопов они фотографировали архивные препараты кишечника пациентов с болезнью Крона и обнаружили там воспаление эндотелиальных клеток с их некрозом, а также закупорку кровеносных сосудов, снабжающих стенку кишки.

Шесть страниц в медицинском журнале № 2! Уэйкфилд свершил чудо. Публикация стала первым из двух результатов его работы. The Lancet мог изменить его карьеру, ведь самым важным показателем для декана и менеджеров Royal Free (что определило их поведение в будущем) была популярность их больницы в научной среде. В то время медицинские школы участвовали в национальном исследовательском конкурсе. Их оценивали по шкале от 1 до 5, основанной на количестве публикаций в престижных журналах. Эта шкала определяла долю государственных грантов, размер которых достигал сотней миллионов долларов. Лондонский университетский колледж, расположенный в 5 километрах к югу, получил пять баллов в двух важных областях. Школа Хэмпстед: 2 и 3 балла.