Сказание о наших готских предках

Сам свирепый нехристь Радагайс и его язычники-дружинники — ядро «сообщества вооруженных странников» — были, как нам представляется, остготами. А вот как быть с этнической идентификацией их «бесчисленных» германских «попутчиков», пришедших с «другой» стороны Рена? «Другой» эта сторона Рена была, если смотреть со стороны римской Галлии. Значит, «попутчики» вождя язычников-остготов пришли из сердца нынешней Германии, области между реками Визургием-Везером и Альбисом-Эльбой. И присоединились к остготским «скитальцам» Радагайса, возможно, только на территории нынешней Нижней Австрии. Ибо некоторые историки приписывают разрушение римских городов Виндобоны и Карнунта именно этому скопищу «странствующих искателей приключений» (назвать их «странствующими рыцарями» как-то язык не поворачивается, несмотря на некоторые явные черты сходства). Да и расположенный на Истре восточнее современного Линца древний римский город Лавриак, лишь с трудом устоял под их натиском. Может быть, благодаря своему слишком западному (с точки зрения Радагайса «со товарищи») расположению. Так что его пытались штурмовать лишь германские племена, шедшие мимо него с севера (а от них, не столь многочисленных, гарнизону и жителям Лавриака было легче отбиться). Правда, веком спустя и этот древний город все-таки стал жертвой разрушения очередными «вооруженными мигрантами». Хотя, будучи резиденцией христианского епископа прибрежного Норика, он, конечно, пользовался определенным уважением даже у т. н. «варваров» и мог (теоретически) быть ими пощажен…

Несомненно, ратоборцы Радагайса спалили и город Флавию Сольву (расположенный близ сегодняшнего австрийского города Лейбница) на реке Мур. Основанный в 70 г. римским императором Веспасианом, родоначальником династии Флавиев и победителем восставшей Иудеи. Чей сын — «кроткий и человеколюбивый» Тит, прозванный «любовью и утешением человеческого рода» — «амор ак делициэ генерис гумани» — разрушил в том же 70 г. Иерусалим, разграбив иудейский храм Всевышнего Бога. Флавия Сольва уже была разрушена в 170 г. маркоманнами, но затем восстановлена. Чтобы в 405–406 гг. испытать на себе удар шедших на юг, уже объединенных под началом Радагайся новых германских «мигрантов». Не оставивших ей шанса на выживание. Римские надгробия и мозаики, найденные австрийскими археологами в ходе раскопок, начиная с 1911 г. близ Вагны на Муре, дают нам некоторое представление о трагедии, обрушившейся на многие римские города и селения с приходом Радагайса. В большинстве своем они возникли вдоль проложенных римлянами магистральных военных дорог, по которым передвигались легионы и торговцы. Как, например, Карнунт, расположенный на Янтарном пути. Теперь же по этим так прочно и основательно — на века (т. е. «навечно») построенным римлянами (для себя!) дорогам шли с севера германские «переселенцы». Несшие придорожным городам разрушение, а их жителям — смерть, обычно довольно мучительную. Ведь редко кто добровольно открывал пришельцам «сховы» с запрятанным добром…

Раскопанное пепелище Флавии Сольвы указывает нам на район перехода разбойничьего союза Радагайса через Альпы. И его вторжения, так сказать, по долинам и по взгорьям, вдоль по течению рек, с большим обозом, в северную Италию. Массовое бегство населения опустошаемых «варварами» провинций на юг поставило Западную империю перед лицом серьезных социальных проблем — еще до выхода на первый план проблем чисто военных.

Беженцев необходимо было накормить и где-то разместить…

Нам уже известно, что Стилихон стянул на угрожаемый участок все имевшиеся в его распоряжении войска. Что «совсем дикие» германцы Радагайса, не позаботившись о защите своих флангов и разведке местности, жгли, резали и грабили все на своем пути, пока не дали себя окружить и уничтожить.

Смерть, рабство, распад племенных связей, утрата привычного образа жизни, разрушение семей, члены которых продавались римлянами жадным до дешевой «челяди» работорговцам не только «оптом», но и «в розницу» …Это была катастрофа таких масштабов, что не нужно было дожидаться смерти готского вождя, чтобы убедить его обезглавленный народ в гибельности избранного им пути. Но вот язычник Радагайс, разбитый Стилихоном, сложивший оружие под Фезулами и закованный римлянами в цепи, был вероломно казнен своими «культурными» победителями. И молва, «быстрокрылая Осса» (как сказал бы Гомер), разнесла горестную (для «варваров») весть о гибели громадного племенного союза остготов по всем градам и весям. Достигнув северных и северо-восточных заданубских и заренских областей. Так что, по крайней мере, остготы, или остроготы, смирились с необходимостью жизни под гуннским игом. Пусть под игом, но все таки — жизни. Из двух зол всегда обычно выбирают меньшее. «Оставшиеся на месте (под гуннским контролем остготы — В.А.), ослабленные уходом большей части своих соплеменников (с Радагайсом — В.А.), оставив мысль о сопротивлении, склонились под гуннское иго» — писал Людвиг Шмидт, особенно скептически описывающий данную фазу истории готов. Слишком очевидно, что «третьего пути» у остготов просто не было.

Конечно, интересно было бы узнать чуть подробнее, в чем конкретно выражалось это самое гуннское иго. Но и так ясно, что представление о нем — явно мрачнее, чем оно было в действительности. В те беспокойные времена больше всего ценились хорошие воины. Поскольку готы были как раз хорошими воинами, их подчинение гуннскому «игу» и жизнь под этим «игом» вовсе не означало совершенно бесправного существования в сплошном «море крови и слез». А лишь утрату готами полного суверенитета в области принятия военных и политических решений. Но насколько свободен народ, не имеющий своей земли и своего царя? Так или иначе, такому народу необходимо куда-то податься и к кому-то приткнуться. Как пытался упорно «приткнуться» к римлянам даже великий вестгот Аларих. Хотя он был гигантом (и не только — половым) по сравнению с жалким (во всех отношениях) Гонорием. А его войско было единственной реальной военной силой на всем Италийском, или Апеннинском, полуострове. Порой трудно отделаться от впечатления, что народы, вторгавшиеся в римские пределы с севера, востока и северо-востока, перед лицом внешне столь прочной и впечатляющей, несмотря на свою внутреннюю слабость, военной и гражданской организации Римской «мировой» империи осознавали одну простую истину. Что они просто еще не способны сами занять место римлян в роли владык этой «мировой» империи. Первым «варваром», убежденным в своей равноценности и равнозначности римским императорам, и остервенело пытавшим добиться от них своего признания таковым, был гуннский царь с готским именем Аттила. До него все вожди «варваров» готовы были удовольствоваться меньшим. Поддержкой и покровительством римской власти, статусом римских военных поселенцев, римских союзников, римских должностных лиц и военачальников (пусть даже высочайшего ранга).

Гунны доаттиловской эпохи, эпохи первых союзов с неоднократно разбитыми ими остготами, были степными разбойниками. Такими же охотниками «за зипунами», какими были и сами готы всего за несколько десятилетий до гуннского нашествия. Гунны были язычниками. Что сильнее сближало гуннов с остготами (в большинстве своем — также язычниками), чем с вестготами (христианами-арианами, стараниями просветителя-епископа Вульфилы), уже давно живущими на римских землях и потому — волей-неволей — в той или иной мере романизированными. К тому же у остготов с момента загадочной во многих отношениях гибели Германариха, по существу, не было собственных царей. Конечно, были среди них еще Амалы, призванные властвовать храбрые воеводы. Враги гуннов, мечтавшие о продолжении или возобновлении сопротивления гуннам. Но были и другие. Смирившиеся с тем, что гунны их разбили, и продолжавшие сражаться под началом своих гуннских победителей.

Даже поднаторевшему в генеалогии готских владык Иордану (не говоря уже о его многочисленных последователях или исследователях) порой было явно непросто разобраться во всех ее хитросплетениях:

«Первым из героев, как сами они передают в своих сказаниях, был Гапт (Гаут — В.А.), который родил Хулмула. Хулмул же родил Авгиса. Авгис родил того, которого называют Амал; ОТ НЕГО-ТО ВЕДУТ ПРОИСХОЖДЕНИЕ АМАЛЫ (выделено нами— В.А.). Этот Амал родил Хисарну; Хисарна же родил Остроготу; Острогота родил Хунуила, а Хунуил родил Атала. Атал родил Агиульфа и Одвульфа; Агиульф же родил Ансилу и Эдиульфа, Вультвульфа и Герменериха (Германариха — В.А.); а Вультвульф родил Валараванса; Валараванс родил Винитария; Винитарий же родил Вандилиария (Вандалария — В.А.); Вандилиарий же родил Тиудемера (Тиудемира, Тиудимира — В.А.) и Валамира и Видимира; Тиудемер родил Теодериха (Теодориха, Феодориха, Тиудереикса — В.А.); Теодерих родил Амаласвенту (Амаласвинту, Амаласунту, Амалазунту — В.А.); Амаласвента родила Аталариха и Матесвенту (Матасвинту — В.А.) от Евтариха, мужа своего, род которого соединен с ней следующим образом: вышесказанный Германарих, сын Агиульфа, родил Гунимунда, Гунимунд же родил Торисмунда, а Торисмунд родил Беримуда; Беримуд родил Ветериха, Ветерих же родил Евтариха, который, сочетавшись с Амаласвинтой, родил Аталариха и Матесвенту; Аталарих умер в отроческих годах, а с Матесвентой сочетался Витигис, от которого не восприняла она детей. Оба они были приведены Велезарием (восточноримским полководцем императороа Юстиниана I — В.А.) в Константинополь. Так как Витигис отошел от дел человеческих, Герман, патриций, племянник императора Юстиниана, взял [Матесвенту] в жены и сделал патрицианкой; от него и родила она сына, по имени также Герман. Когда же Герман скончался, [жена его] решила остаться вдовой. Как и каким образом было разрушено королевство (царство — В.А.) Амалов, я расскажу, если поможет Господь, в своем месте» («Гетика»).

Вероятно, гунны опирались, по меньшей мере, на одну линию Амалов. По крайней мере, одна линия этого древнего готского рода со своей дружиной была готова сражаться в составе великого разбойничьего союза, возглавляемого гуннами. И совместно с гуннами драться с другими племенами, в т. ч. и германскими.

Мало того! Не исключено, что тот или иной особо выдающийся готский властитель мог временами возглавлять весь этот разбойничий союз, т. е. обладать властью и над гуннскими военными контингентами, соединявшимися (пока их не сплотил «царь-батюшка» Аттила) с остготами в военных целях. На эту мысль наводит нас фигура упомянутого выше гуннского царя (или вождя) со странным именем Баламбер, о котором пишет Иордан. Еще Людвиг Шмидт обратил внимание на то, что это имя звучит как-то не по-гуннски. Само по себе это еще ничего не говорят. В конце концов, у германцев встречается — особенно во II половине V в. — немало гуннских слов и имен. Как и наоборот — немало звучных готских имен у гуннских девушек и женщин. И почему, коль скоро это так, гуннскому вождю было не взять себе не просто германское, но готское царское имя Валамир? Слегка изменив его, в целях сделать привычней для гуннского уха? Тем более, что, как мы знаем, он женился на готской царевне Вадамерке (или Валадамарке). Причем — дочери или племяннице павшего в бою с этим самым Баламбером готского царя Винитария (или Винитара). Однако сомнения все-таки остаются. Впрочем, гунны, не любившие предаваться иллюзиям и руководствовавшиеся в своих действиях исключительно соображениями целесообразности, вряд ли слишком переоценивали значение этнической принадлежности (как впоследствии — каан монголов Чингисхан). И потому гунны (как и римляне позднеантичной эпохи) вполне могли избирать или назначать главнокомандующими наиболее умных и опытных воинов, невзирая на их происхождение. Если это так, гуннский царь со звучащим столь по-германски странным именем Балам(б)ер-Валамир, да и гуннское «иго» над остготами предстают перед нами в ином, непривычном свете…

Понятно, что столь ненадежные и нестабильные отношения приводили к многочисленным, постоянно меняющимся военным комбинациям, к то более, то менее продолжительным военным союзам, совпадениям и конфликтам интересов, чередовавшимся со скоростью и неуловимостью чередования комбинаций разноцветных стеклышек в калейдоскопе. Эту картину следовало бы признать исключительно сложной по композиции даже в случае, если бы у нас имелись не менее надежные сведения обо всех народах, племенах, властителях и битвах той поры, чем о столь же пестрой картине борьбы между итальянскими городами-государствами эпохи Возрождения. Но это, к сожалению, не так. Поскольку единственная более-менее связная и последовательная история готов, вышедшая из-под пера готоалана Иордана, с учетом вышесказанного, естественно, полна противоречий. Вот и приходится позднейшим ученым разных стран сотнями лет корпеть над гигантским, подлинно головоломным «паззлом», в тщетных попытках собрать его полностью.

В центре этого загадочного скопления быстро сменяющих друг друга легенд, событий, фактов, слухов, находится разыгравшаяся в середине V в. на Каталаунских полях битва большинства средне-и восточноевропейских народов-мигрантов, сошедшихся в смертельной схватке на западной окраине области их долгого взаимодействия. Дело было в 451 г. Наряду с двумя Римскими империями (формально продолжавшимися считаться двумя половинами одной, по-прежнему единой-неделимой Римской «мировой» державы) к тому времени сложился жестко организованный и обладающий огромным военным могуществом союз народов под верховной властью гуннского правителя Аттилы. Являющийся, хоть и не «унитарным» царством или государством в полном смысле слова, но военным фактором номер один во всей тогдашней Экумене. Именно это гуннское военное превосходство многие историки пытались (и пытаются сегодня) отрицать. Хотя от римского военного превосходство к тому времени тоже ничего, на самом деле, не осталось. Там, где римляне еще оказывались способными сдерживать гуннский натиск, это удавалось им лишь с помощью контингентов своих германских «федератов». И когда Аттила начал постепенно отзывать гуннские наемные отряды, сражавшиеся за Рим под римским командованием, в свою собственную «Великую армию», римско-гуннское военное равновесие стало быстро сменяться все большим гуннским военным превосходством.

Поэтому-то хитроумный римский военный магистр патриций Флавий Аэций (Эций, Аэтий), получивший от восточноримского историка Прокопия Кесарийского звучное прозвище «последний римлянин» — отнюдь не новый Стилихон, да и вообще не германец, а сын римского военачальника, родом из римской колонии Дуростора (Доростора) на нижнем Данубе, избрал местом решающей битвы с гуннами равнину в самом сердце ценнейшей римской провинции. Полностью романизированной Галлии. Очень далеко от главной операционной базы гуннов и остготов. Поскольку галлы уже давно превосходили своей боеспособностью выродившихся до предела италийцев. И поскольку часть римской Галлии была к тому времени уже заселена вестготами, не желавшими порывать с Римом даже после Алариха, и готовыми поддержать римлян своим оружием против гуннов «со товарищи». С учетом этих обстоятельств, у Аэция имелись шансы устоять под всесокрушающим гуннско-остготским напором.

Чудовищная по кровопролитности «битва народов», форменная мясорубка, разыгравшаяся в конце лета 451 г. под современным Шалоном-на-Марне, там, где сегодня свекловичные поля окружают французский военно-учебный лагерь, закончилась (так и хочется сказать «как и следовало ожидать»!), вообще-то говоря, вничью (а не «победой римлян над гуннами»). Возможно, потому, что руководство битвой ускользнуло из рук главнокомандующих обеими армиями — римлянина Аэция и гунна Аттилы. Ибо германцы, несшие на себе ее основное бремя и составлявшие главную боевую силу обеих армий, дрались не столько за римлян или гуннов, сколько за самих себя. Отстаивая не столько римские и гуннские, сколько свои собственные интересы. Под Каталауном друг другу противостояли две бургундские «партии» (или, как сказали бы римляне — «факции»). Две «партии» франков сражались на двух разных сторонах за право выставить из своих рядов наследника умершего франкского царя. В смертельной схватке сошлись и две части готского «братского» народа (еще решавшего в Причерноморье более-менее согласованно общие задачи по «добыванию зипунов»). Царь вестготов Теодорих (Феодорих, Теодерих, Теодор, Феодор, у Иордана — Теодорид), дравшийся на стороне «последнего римлянина» Флавия Аэция, пал, сраженный метательным снарядом (то ли дротиком, то ли стрелой), пущенным в него рукой Андаг(ис)а из рода Амалов, т. е. остгота царской крови.

Теодорих I был похоронен со всеми почестями неподалеку от поля сражения. После тризны по павшему, «осиротевшие» вестготы ушли в свое созданное ими к тому времени на землях римской Галлии царство (занимавшее территории Аквитании и Толосы). Чтобы избрать там, в спокойной обстановке, нового царя. Оставшийся без их поддержки доблестный Аэций оказался (как и следовало ожидать) не в состоянии причинить гуннам и остготам никакого вреда. Но и последние, несколько выбитые римско-вестготской коалицией из колеи (ведь до сих пор им приходилось, в первую очередь, совершать грабительские набеги, а не вести серьезные боевые действия), не думали завоевывать Галлию. Так что хитрый план Аэция вполне осуществился. «Варвары» вернулись к себе в Паннонию. Понеся тяжелые потери. Зализывая многочисленные раны. И, несомненно, преодолев свое совсем недавнее «головокружение от успехов». Ибо, хотя гунны воевали часто и повсюду, это тяжелейшее полевое сражение, в ходе которого им не удалось использовать свое главное оружие, всегда обеспечивавшее им успех — внезапность, быстроту, страх и жестокость — было не просто предупреждением. А прямо-таки предвкушением того, что предстояло им, в случае объединения Европы для организованного сопротивления новым нашествиям кочевников.

Объединенное, возглавляемое опытным и одаренным полководцем, сплоченное римско-германское союзное войско не смогли бы одолеть даже гунны «со товарищи», сплоченные железной волей Аттилы. Однако между теорией и практикой — «дистанция огромного размера» (А.С. Грибоедов). История не знает сослагательного наклонения…Даже остготы не смогли вырваться из «дружеских объятий» главаря разбойничьего союза Аттилы, сражаясь на его стороне против своих же братьев — вестготов. И с какой отвагой!

Неясный исход «битвы народов», подробности хода и даже место которой служили и служат по-прежнему поводом жарких дискуссий, порой побуждали скептиков вообще отрицать ее историчность. Т. е. ставить под сомнение сам факт сражения на Каталаунских полях. Так, например, французский ученый профессор Бернар Шертье писал своему немецкому коллеге Герману Шрайберу тоном человека, которому хотелось бы поверить, но который поверить не в силах: «Не существует доказательств того, что эта битва произошла на равнинах в окрестностях Шалона. Да и вообще, было ли такое сражение? Я часто задаюсь этим вопросом. Возможно, имели место лишь разного рода мелкие стычки между отдельными военными отрядами. Бои, впоследствии превращенные народной фантазией в одно большое сражение».

При всем уважении к беззаветно трудившемуся всю свою долгую жизнь на ниве древней истории хранителю музея в Шалон-сюр-Марн, поспешим успокоить всех авторов и читателей исторической литературы. На месте битвы трехсот спартанцев (и примкнувших к ним семисот феспийцев, о которых почему-то часто забывают, несмотря на популярный голливудский фильм) царя Спарты Леонида с евразийскими полчищами персидского «царя царей» Ксеркса Ахеменида при Фермопилах также до сих пор не найдено ни ископаемых скелетов, ни оружия, подтверждающих историчность этой поистине «хрестоматийной» битвы. Не осталось также «вещественных доказательств» реальности сухопутных битв между греками и персами при Марафоне и Платеях, между македонянами и греками при Херонее, между греко-македонянами и персами при Гавгамелах, между карфагенянами и римлянами при Каннах, морских битв между греками и персами при Саламине, между Октавианом и Антонием при Акции. Как и множества иных битв и сражений, которыми столь богата всемирная история. Мы верим в реальность многих исторических фактов, сохраненных нам всего лишь несколькими хронистами и историками. Событий, не поддающихся реконструкции естественнонаучными методами. Очень долгое время на местах сражений не воздвигались памятники (исключения вроде памятников на месте Фермопильской или Херонейской битвы только подтверждают правило!), не вделывались в бетон (изобретенный только римлянами) образцы вооружения, таблички с указанием численности противоборствующих войск и т. д. Однако же не подлежит сомнению одно. Аттила и Аэций «со товарищи» сошлись на поле битвы (то ли близ нынешнего Шалона, то ли близ нынешнего Труа, то ли где-то между этими двумя городами французской провинции Шампань), чтобы, основательно пустив друг другу кровь, вновь разойтись (подобно Стилихону и Алариху).

Кроме того, трудно отрицать историчность «битвы гигантов», приведшей к победе Меровингов (ибо предводитель знатного рода, соперничавшего с Меровингами в борьбе за власть над франкским племенем, пал под Каталауном, сражаясь на гуннской стороне). В результате чего франки с того самого дня и на протяжении многих поколений могли похвастаться наличием у них исторически достоверного царского дома, обязанного своей властью именно победой над гуннами на Каталаунских полях. Трудно измыслить иной способ ухода из жизни вестготского царя Теодориха I, чья гибель в мясорубке под Шалоном подтверждается всеми имеющимися у нас источниками. Как не поверить не только хронистам поздней Античности и раннего Средневековья, но и житиям святых! Сохранившим более чем достаточно сведений о нашествии гуннов на Дурокортор (ныне — Реймс), Каталаун (сегодняшний Шалон), Аврелиан (нынешний Орлеан), Трикассий (сегодня — Труа), Диводур (современный Мец) и Августу Треверов (сегодняшний Трир). Проявляя последовательность в отрицании вызывающих сомнение фактов, следовало бы вычеркнуть из ранней истории европейского Средневековья все эти жития святых. Что привело бы к радикальному сокращению числа наших источников и катастрофическому ухудшению нашей базы знаний о «темных веках», отделяющих распад Римской «мировой» империи от возникновения на ее развалинах национальных государств. Даже такой признанный авторитет в данной области, как немецкий историк, источниковед, палеограф Вильгельм Ваттенбах, указывал в свое время в своем труде о средневековых письменных источниках, что религиозные тексты — к примеру, жития святых — достойны доверия в первую очередь. Ибо подвергались гораздо более тщательной проверке, в процессе их неоднократного копирования, чем светские источники (и потому многие древние судебники содержат, в дошедшем до нас виде, гораздо больше неточностей и ошибок, чем т. н. священные тексты).

«Битва народов» на Каталаунских полях привлекла к себе всеобщее внимание своих современников (и «почти современников»), должно быть, также потому, что гунны (и, возможно, часть их остготских союзников) были язычниками, а римляне и вестготы — христианами (кафоликами или арианами — в данном случае было неважно). И битва между ними стала как бы повторением решающей битвы, выигранной в свое время у язычников святым равноапостольным царем Константином I Великим и обеспечившей победу христианства. С той только разницей, что в историчности победы над нехристями первого императора-христианина (как и самой битвы) никто не сомневался.

После «битвы народов» под Каталауном военно-политическая ситуация не стала менее сложной. Но позднеантичный мир, который она всколыхнула, стал снабжать последующие поколения землян несколько большим объемом данных. Так что мы можем хотя бы частично прослеживать взаимосвязь в цепи исторических событий. Вопервых, явственно обозначилось разделение остготов на три части (намеки на которое появлялись в разных источниках десятилетиями раньше, но с недостаточной четкостью и ясностью). Сомневаться в историчности остготских царей Валамира, Тиудимира и Видимира у нас не больше оснований, чем в историчности факта принадлежности всех трех царей к династии Амалов. Возможно, они были даже братьями. По крайней мере, сыновьями одного отца. Чье имя нам, впрочем, известно не больше, чем его историческая роль. Утверждение (Кассиодора/Иордана и др.), что его звали Вандаларием, и что он был сыном Винитария, павшего в битве с гуннами в 376 г., вызывает большие сомнения. Поскольку «Вандаларий», как мы помним, означает «Победитель» (покоритель) вандалов». Вандалов же к тому моменту ветер времени давно уже унес далеко не только от остготов, но и от вестготов — в римскую (Северную) Африку.

За разделением остготов на три части вскоре последовало и разделение гуннской великой державы. В свою (очередную) первую брачную ночь с красавицей Ильдико, Гильдико или Хильдико (возможно — германкой, судя по имени) «царь-батюшка» Аттила умер, задушенный внезапным носовым кровотечением (а по легенде — косами тайно ненавидевшей его юной супруги-германки). Это событие датируется почти всеми источниками 453 г. Следовательно, владыка гуннов пережил свое поражение (?) на Каталаунских полях лишь на два года.

Сыновья скончавшегося при неясных обстоятельствах на брачном ложе «царя-батюшки» составляли, по мнению ряда авторов, «целое войско» (по словам Иордана, сыновей Аттилы «насчитывались целые народы»). Нам известны имена, по крайней мере, дюжины из них. Однако что-то представляли собой только отважный Эллак и неистовый, упорный, дравшийся с врагами до последнего Денгизик. А харизматичный царевич Гиесм, сын Аттилы от сестры царя гепидов Ардариха, породил долгую цепь потомков, прослеживаемую вплоть до VI в. и одарившую мир, по меньшей мере, двумя славными представителями дома Аттилидов.

После того, как остготы на протяжении целого поколения, судя по всему, не могли противопоставить Аттиле никого, сразу три остготских царя выступили объединенным фронтом против сыновей Аттилы. И не только продолжили готскую традицию одерживать великие победы в битвах. Но и продемонстрировали столь очевидное военное превосходство над гуннами, что одному из них однажды даже удалось разбить гуннов, не дожидаясь подхода двух других царей (братьев?) ему на помощь.

Подобный поворот событий был, возможно, связан с тем, что со смертью Аттилы гунны потеряли очень-очень много. В то время как их «добровольно-принудительные» союзники остготы восстановили свое утраченное, после подчинения гуннам, царство (пусть даже разделенное натрое). А также с тем, что многочисленный клан отвыкших от войны сынов Аттилы, а именно — происходившие от иных матерей, чем Эллак и Денгизик (Дингизих), царевичи Эрнак (Ирна, Эрнек, Ирник), Эмнедзар и Узендур (которого некоторые авторы отождествляют с Эмнедзаром), предпочли воевать не с Римом, а за Рим. В качестве военных колонистов — земледельцев-«федератов», поселившихся в нижнем течении Истра, и «мирных» кочевников, готовых к бою «к вящей славе Рима», они вернулись под крыло Восточной Римской империи.

Относительно неясным был исход лишь первой (и крупнейшей) из многочисленных битв остготов с гуннами, пытавшимися снова подчинить их своей власти. Битв, в которых на стороне гуннов дрался и мудрый царь гепидов Ардарих, главный советник Аттилы, ратоборствовавший за то, чтобы наследником Аттилы стал его, Ардариха, родной племянник — сын гуннского «царя-батюшки» Гиесм. Эта великая битва произошла в 453 г., т. е. вскоре после кончины Аттилы, на реке Недао, протекавшей по территории Паннонии и до сих пор не поддающейся точной идентификации. В своей предыдущей книге, посвященной гуннам, автор этих строк предположил, что под гидронимом «Недао» скрывается современная венгерская река Капош, правый приток Дуная. В битве при Недао пал Эллак, сын-первенец великого Аттилы. После его гибели разбитых гуннов оттесняли все дальше на восток. Место их кочевий и стойбищ в Паннонии заняли остготы и гепиды.

Столь важные события редко искажались или фальсифицировались даже падкими на всяческие вымыслы античными историками. И потому Иордан, опираясь, как обычно, на Кассиодора, дает нам вполне связное описание гигантомахии между Ардарихом и враждебными ему (а точнее — его племяннику и прижизненному любимчику «Бича Божия» Гиесму) сыновьями Аттилы, приведшей, в конце концов, к свержению остготами гуннского ига:

«Туда сошлись разные племена, которые Аттила держал в своем подчинении; отпадают друг от друга царства с их племенами, единое тело обращается в разрозненные члены; однако они не сострадают страданию целого, но, по отсечении главы, неистовствуют друг против друга. И это сильнейшие племена, которые никогда не могли бы найти себе равных [в бою], если бы не стали поражать себя взаимными ранами и самих же себя раздирать [на части]». («Гетика»).

Иордан описывает битву при Недао (возможно, мало уступавшую или совсем не уступавшую по своему размаху и числу участников «битве народов» под Каталауном) в классически-риторической манере. Под его пером в качестве активных участников титаномахии выступают и (ост)готы (без которых, по твердому убеждению отъявленного «готофила» Иордана, не могло обойтись ни одно мало мальски значительное событие мировой истории):

«Думаю, что там было зрелище, достойное удивления: можно было видеть и гота, сражающегося копьями…» («Гетика»).

Между тем, современные историки придерживаются мнения, что, хотя в битве при Недао и решалась судьба остготов, сами остготы в ней активно не участвовали, сохраняя своего рода «вооруженный нейтралитет» (как и римляне патриция Аэция — под Каталауном, по мнению, скажем, Исидора Севильского). Этой крайне подозрительной, для союзников и данников, пассивностью остготских войск, видимо, и объясняется подтверждаемый всеми источниками гнев сыновей Аттилы на своих неверных «улусников». И замечание одного из хронистов, что с тех пор гунны стали охотиться на остготов, как на беглых рабов. При активной поддержке остготских союзников гунны наверняка разбили бы Ардариха, несмотря на то, что гепиды проявляли во всех сражениях исключительную отвагу и высочайший боевой дух.

Иордан завершает свое описание битвы при Недао знаменательными словами: «Итак, после многочисленных и тяжелых схваток, победа неожиданно оказалась благосклонной к гепидам: почти тридцать тысяч как гуннов, так и других племен, которые помогали гуннам, умертвил меч Ардариха вместе со всеми восставшими. В этой битве был убит старший сын Аттилы по имени Эллак, которого, как рассказывают, отец настолько любил больше остальных, что предпочитал бы его на престоле всем другим детям своим. Но желанию отца не сочувствовала фортуна: перебив множество врагов, [Эллак] погиб, как известно, столь мужественно, что такой славной кончины пожелал бы и отец, будь он жив. Остальных братьев, когда этот был убит, погнали вплоть до берега Понтийского моря, где, как мы уже описывали, сидели раньше готы. Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная. Настолько губителен раскол, что разделенные низвергаются, тогда как соединенными силами они же наводили ужас. Дело Ардариха, короля (царя — В.А.) гепидов, принесло счастье разным племенам, против своей воли подчинявшимся владычеству гуннов, и подняло их души, — давно пребывавшие в глубокой печали, — к радости желанного освобождения. Явившись, в лице послов своих, на римскую землю (т. е. на территорию Восточной Римской империи — В.А.) и с величайшей милостью принятые тогдашним императором (Востока — В.А.) Маркианом, они получили назначенные им места, которые и заселили. Гепиды, силой забравшие себе места поселения гуннов, овладели как победители пределами всей Дакии и, будучи людьми деловыми, не требовали от [Восточной] Римской империи ничего, кроме мира и ежегодных даров по дружественному договору. Император (Востока) охотно согласился на это, и до сего дня (т. е. до времени жизни Иордана — В.А.) племя это получает обычный дар (т. е. дань — В.А.) от [восточно-] римского императора. Готы же, увидев, что гепиды отстаивают для себя гуннские земли, а племя гуннов занимает свои давние места, предпочли испросить земли у Римской империи, чем с опасностью для себя захватывать чужие, и получили Паннонию, которая, протянувшись в длину равниною, с востока имеет Верхнюю Мезию, с юга — Далмацию, с запада — Норик, с севера — Данубий. Страна эта украшена многими городами, из которых первый — Сирмий (ныне — Сремска Митровице в сербской Воеводине — В.А.), а самый крайний — Виндомина (или Виндобона, нынешняя Вена — В.А.)» («Гетика»).

Вот, значит, куда переместилась «кочующая» родина, «странствующий удел (одал)» братьев (?) Амалов — Валамира, Видимира и Тиудимира (если считать по порядку с юга на север). Автор этих строк просит, однако, уважаемых читателей сфокусировать свое внимание на последнем из этой остготской «троицы» — Тиудимире (Тиудемире, Теодемире, Теодемере). Ибо в его ставке (расположенной, скорее всего, на берегу сегодняшнего озера Нойзидлерзее в австрийской федеральной земле Бургенланд, на границе с Венгрией) в 454 г., т. е. в год (а по легенде — даже в день) разгрома гуннов и гепидов Валамиром в битве при Недао, и за год до разграбления Первого Рима на Тибре царем вандалов и аланов Гензерихом, появился на свет младенец Теодорих (Феодорих, Тиудиреикс). Прозванный впоследствии Великим.

Гунноскир против остгота

О готском царе Теодорихе автор этой книги впервые узнал, когда пришел с папой за ручку в московский музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина (в просторечии — Пушкинский музей) в шестилетнем возрасте. Мы тогда жили совсем близко от музея, на улице Фрунзе (называющейся ныне, как и при Царе-батюшке — не гуннском, разумеется, а нашем, русском — Знаменкой). В т. н. Итальянском дворике музея на первом этаже папа подвел меня к двум бронзовым статуям в человеческий рост, одетым в кованые рыцарские доспехи в позднесредневековом, т. н. «максимилиановском», стиле. Одна из них изображала короля Британии Артура Пендрагона (как было написано на круглом постаменте). Другая — усатого рыцаря в остроконечном шлеме с поднятым забралом, в задумчивости опирающегося на небольшую алебарду, с надписью на круглом постаменте «THEODERICH DER GOTTH» («ТЕОДОРИХ ГОТ», хотя написание этнонима с двумя «Т» формально позволяет перевести надпись с немецкого на русский и как «ТЕОДОРИХ БОГ»). Папа в доступной моему тогдашнему восприятию форме рассказал мне, что жил, мол, давным-давно такой великий король готов Теодорих, покоривший всю Италию и державший в подчинении даже Столицу Мира — город Рим.

Так состоялось наше первое знакомство с героем этой главы. Позднее я узнал, что в Пушкинском музее стоят лишь копии. Что подлинники обеих статуй — как Артура, так и Теодориха — изваянные немецким скульптором эпохи Возрождения Петером Фишером Старшим в 1514 г., украшают надгробие владыки «Священной Римской империи», «последнего рыцаря» — императора Максимилиана I Габсбурга — в дворцовой церкви австрийского города Инсбрука. Что на самом деле Теодорих не носил таких кованых доспехов (да и не мог носить, ибо жил задолго до их изобретения), а уж король Артур — и подавно (ибо вообще вряд ли существовал). И все равно память о первой встрече с Теодорихом Великим оказалась для меня неизгладимой. Но это так, к слову…

Ни одна эпоха мировой истории не была связана со столь большим и быстрым расходом человеческого, или, если можно так выразиться, этнического материала, как эпоха Великого переселения народов. Возможно славяне обязаны своей силой, во многом, тому, что почти не участвовали в этой кровавой войне всех против всех, в этой кажущейся порой беззаботной и даже бесцельной смене ареалов, сред обитания народов и племен. Их время пришло несколько позднее, в конце правления Юстиниана I Великого.

У италиков и романизированных подданных двуединой Римской «мировой» империи не было иного выбора, кроме как стать «терпилами», «благодарно (или, во всяком случае — покорно) принимая все, что им назначено природой», и играя на арене мировой истории по преимуществу страдательную роль. Будучи обитателями главного места действия, попав в «мясорубку истории», они силой вещей были вынуждены примириться с этим фактом. И лишь германцы с воодушевлением и неиссякаемым желанием «побольше есть, побольше пить, побольше драться», бросались в бесчисленные битвы между переселяющимися народами и племенами, сотрясавшие, заливавшие кровью и удобрявшие человеческой плотью всю Европу к югу от реки Мена, нынешнего Майна, с 270 г. п. Р.Х. до конца VI в.

Выдающиеся деятели этого века бесконечных схваток, выделяющиеся на их кровавом фоне и возвышающиеся над ними, не были окружены полным мраком неизвестности. Их происхождение не было совершенно «темным» (как нередко — происхождение узурпаторов последующих столетий). Но, с другой стороны, их возносила на престол не «легитимность», не «законный брак» венценосных родителей, не слепой автоматизм передачи власти по наследству («одарившей» Рим самыми слабыми императорами за всю его долгую историю). Знатные герои этого столетия очень скоро погибли бы, не обладай они куда большим запасом ума, силы и мужества, чем многие «высокородные» и «легитимные» кретины. Эти люди обладали наилучшими исходными позициями, какие только можно было себе представить. По отцу они происходили из призванных к владычеству родов. Так что в младенчестве, когда всякая кормилица, всякий придворный евнух (римское влияние давало себя знать и у «варваров») могли бы устранить их, несмышленышей хранила мощная длань отца и владыки. Матери же их могли быть рабынями (как в случае Гейзериха), наложницами-конкубинами (как в случае Аттилы), или просто царскими возлюбленными без определенного статуса — как, например, прекрасная Эливира (Эрелеува, Эрелиева), родившая Тиудимиру в 454 г. сына Теодориха.

Никто особо не интересовался знатностью и вообще происхождением этих т. н. «жен левой руки», «младших жен» или «полюбовниц». Положение, занимаемое этими избранницами судьбы, определялось совсем иными факторами — красотой, темпераментом, телосложением и другими чисто женскими достоинствами. Так и происходило смешение народов, столь часто приводившее к весьма удачным комбинациям свойств родителей с особым упорством, стойкостью и неутомимой силой, необходимыми для успешной борьбы за выживание. Упоминавшийся неоднократно выше царь вандалов и аланов Гейзерих, вероятно, унаследовал от матери иранскую или кавказскую кровь. Родителями Одоакра были гунн Эдекон (Эдика), советник «Бича Божьего» Аттилы, и неизвестная нам по имени рабыня, происходившая, однако, из знатного скирского рода. Мундзук (Мундиух), отец Аттилы, набрал себе форменный гарем из иноземок, захваченных им в бурные годы «наездов» на «ромеев» и германцев, и следовавших за ним в целом караване из кибиток. Мать Теодориха Остготского, Эриулива-Эливира, вероятно, была тоже не германкой, а скорей пригожей полонянкой из числа «челяди», захваченной остготами в те годы, когда остготы и гунны плечом к плечу жгли, грабили, насиловали, убивали в греко-римских областях (прежде всего — на нынешних Балканах).

В восьмилетнем возрасте, Теодорих был отправлен заложником в Константинополь. При царьградском дворе готский царевич, проведший в Новом Риме десять лет, получил изысканное воспитание. Там повторился процесс, уже принесший плоды, когда он начался несколькими десятилетиями ранее. Готский епископ Вульфила, глава осевших у «ромеев» мирных «готи минорес», «малых готов» (кстати говоря, довольно многочисленных, хотя и мирных), был, как нам известно, метисом, в чьих жилах смешалась греко-каппадокийская и готская кровь. Теодорих, происходивший по отцу из готского царского рода Амалов, проделал тот же путь, что и Вульфила, но в обратном направлении. Направившись в Новый Рим на Босфоре, где римская императорская власть, проникнутая греческой культурой, вызвала к жизни роскошный расцвет позднеантичной цивилизации.

Вне всякого сомнения, этот громадный, шумный и многоязычный город, чьи стены, башни, храмы и дворцы так живописно отражались в переливающихся перламутром водах Пропонтиды, поразил готского отрока, прежде всего, обилием блестящих памятников из мрамора и бронзы, которыми святой равноапостольный царь Флавий Константин I поспешил украсить свою новую столицу (ограбив ради этого все города Средиземноморья). Охваченный стремлением не на словах, а на деле превратить свою новую, христианскую, столицу в Новый Рим, сын Констанция Хлора свез туда множество, не менее двух тысяч, еще сохранившихся в Греции шедевров эллинских ваятелей. И, когда юный Теодорих прогуливался по площадям Царьграда, его окружал настоящий музей под открытым небом. Из Афин, Дельф, Додоны, из священных рощ Геликона, изо всех частей Эллады, Смирны, Эфеса, с Хиоса, Родоса и Крита, первый христианский император собрал в Константинополе всю гордость и красу языческого мира. Выставив ее напоказ эллинам, римлянам и «варварам». На Форуме Теодорих любовался знаменитой порфирной колонной, возвышающейся по сей день близ Святой Софии. Сегодня оная колонна, почерневшая от удара молнии, лишена своего былого навершия. Но во времена заложничества Теодориха ее венчала колоссальная статуя первого императора-христианина Константина Великого, с челом, обрамленным нимбом из семи мистических лучей божества Солнца — Митры-Аполлона, именуемого римлянами, со времен мудрых и бесстрашных августов-воителей Септимия Севера и Домиция Аврелиана, «Соль Инвиктус». И юный заложник видел, как перед этим образом святого равноапостольного царя, украшенного атрибутами языческого бога Соля-Аполлона, преклоняли главу и христиане, и язычники.

В Константинополе юный Амал находился под влиянием самых разных верований, сил, идей, или, говоря по-современному — идеологий.

Господствующей на тот момент в обеих частях Римской империи религией был кафолический вариант христианства, исповедуемый матерью Теодориха. Сохранились сведения о том, что она была крещена под именем Евсевии. Возможно, это греческое имя выбрала себе она сама. Ибо Эливира (или Эрелива), как и ее небесная покровительница, была, по мнению многих, греко-карийского происхождения. Сам же Теодорих-Феодорих был крещен по арианскому обряду и оставался арианином всю свою жизнь, даже став повелителем Италии. Он и в других отношениях держался на некотором расстоянии от константинопольских учителей (и в первую очередь — законоучителей). Похоже, он не получил законченного школьного образования в тогдашнем греко-римском понимании. Чего ему не могли простить иные комментаторы из числе современников Теодориха и представителей последующих поколений. Доходящие даже до утверждения, что он не умел ни читать, ни писать. Подобно императору Юстину (дяде Юстиниана I Великого), лишь ставившему на зачитанных ему вслух документах пурпурный штемпель «ЛЕГИ», что означает по-латыни: «ПРОЧИТАЛ». Но даже если это было так, за годы, проведенные в Царьграде, Теодорих осознал всю важность образования, научился уважать духовные и культурные достижения античности. Без этого понимания, без этого духовного оружия, без этого уважения к учености, его правление Италией в зрелые годы было бы немыслимым. Весьма положительно сказалось на Теодорихе то обстоятельство, что, с одной стороны, в Константинополе все еще очень сильно было германское влияние, а с другой — император Востока Лев I Великий (имевший и другое, весьма характерное, хоть и не официальное, прозвище — «Макелла», т. е. «Мясник») покровительствовал смышленому «варваренку». Царствие этого восточно-римского василевса было крайне неспокойным. Шли боевые действия против персов на Кавказе и в Аравии. Авары, булгары (тюркское кочевое племя пра- или протоболгар) и славяне, вторгаясь в империю, самовольно заселяли земли, прилегающие к Истру. Чтобы противостоять вандалам, Лев возвел на престол Западной Римской империи своего ставленника патриция Анфимия (Антемия). Восседавший на царьградском троне василевс «ромеев» послал в поддержку Анфимию (пытавшемуся, кстати говоря, восстановить язычество) огромный флот со стотысячным войском для разгрома вандалов на Западе. Но коварный царь вандалов Гейзерих перехитрил возглавлявшего «ромейское» войско малоспособного полководца Василиска (шурина императора Льва, впоследствии взбунтовавшегося и пытавшегося захватить престол), и эта экспедиция, так же как и последующая, потерпела поражение. По смерти очередного западноримского императора Олибрия (Оливрия), василевс «ромеев» Лев послал экспедиционный корпус в Италию, чтобы сместить его наследника Гликерия (Глицерия). Гликерий, возведенный на престол военным магистром Западной империи бургундом Гундобадом, был свергнут, с помощью восточноримских войск, Юлием Непотом, племянником супруги василевса Льва (вскоре убитым заговорщиками). Восточно-римскую Фракию в правление Льва I неоднократно разоряли остготы и гунны, которые, однако, не смогли взять Константинополь благодаря стенам, укрепленным при императоре Феодосии II «Каллиграфе». В 459 г. Лев сумел заключить перемирие с готами Валамира. Но оно было достаточно непрочным. И василевс надеялся воспитать жившего у него в заложниках племянника Валамира так, чтобы сделать его другом и слугой империи «ромеев».

Некоторые исследователи эпохи Теодориха предполагают, что и могущественный гот (или алан — за время совместных скитаний, боев и походов готы настолько сроднились с алано-сарматами и так много у них переняли, что их часто путали друг с другом) Флавий Ардавур Аспар, магистр милитум, занимавший высокие командные посты в римском войске при трех императорах и возведший не престол императора Льва I Великого, тоже покровительствовал Теодориху (будучи, как и остготский царевич, не кафоликом, а арианином). В описываемое нами время царьградский престол был плотно окружен целым готским кланом, видное место в котором занимали не только мужчины, но и женщины. К этому клану принадлежал и другой, старший по возрасту, Теодорих — т. н. Теодорих Страбон (не путать с одноименным античным географом, имевшим не готское, а греческое происхождение!), отпрыск знатного готского рода (то ли Амал по крови, то ли нет). Сестра гота Страбона, отличавшаяся ослепительной красотой, была возлюбленной гота Аспара. Беспощадные в своей сухости историки именуют ее наложницей (или, на римский манер, «конкубиной»), как и мать «нашего» Теодориха — Евсевию-Эреуливу-Эливиру. У нас нет достоверных сведений о «крышевании» готами, проникшими, похоже, во все поры новоримского государственного организма, «ромейских» торговых и промышленных предприятий, но вполне можно представить себе нечто подобное. Да и вообще в граде Константина было в моде все готское. «Мажоры» из числа золотой «новоримской» молодежи щеголяли в готских меховых «прикидах» и штанах, красили волосы в модный белокурый или рыжий «готский» цвет и уснащали свой великосветский греколатинский жаргон модными готскими словечками. Эти константинопольские франты, разумеется, не упускали в то же время случая высмеять по-ювеналовски или по-лукиановски без счета «понаехавших» в «столицу мира» готских (и не только готских) «варваров». Но не в лицо, а за глаза — кто знает, что тупому «варвару» вдруг в голову придет? Еще, того гляди, пырнет ножом или кинжалом! А попробуй сдачи дай — хлопот не оберешься. Всем известно, что благочестивый православный император к своим «варварским» телохранителям (даром что арианам!), так сказать, «неровно дышит», «каждую пылинку с них сдувает», холит и лелеет, осыпая римскими наградами, чинами, званиями, титулами. Так что лучше не дразнить гусей…

Историки до сих пор спорят о том, когда же завершился царьградский период жизни молодого Теодориха. Одни датируют его окончание 471-м, другие — 472 г. п. Р.Х. Т. е. Теодориху было лет семнадцатьвосемнадцать, когда он — вполне образованный (для гота) царевич, вернулся из Второго Рима под крыло своего отца Тиудимира. Если Царьград надеялся, что этот юноша позаботится об улучшении отношений между восточными готами и Восточным Римом (ибо остготы были, пожалуй, единственным «варварским» племенем, пригодным для глубокой интеграции в римские традиции), царивших на Босфоре императоров ждало большое разочарование. В ходе целого ряда военных походов (в подробности которых мы в нашей книге вдаваться не будем) сын Тиудемира не раз скрещивал оружие со своим тезкой Теодорихом Старшим (Страбоном). Выступавшим, после ликвидации Аспара (убитого по воле подозрительного василевса-«мясника», как видно, возжелавшего избавиться от угрожавшего стать чересчур влиятельным военного магистра — даром, что благоверный август Лев был обязан Аспару престолом!), то в качестве врага восточных римлян, то в качестве их союзника и оруженосца. После гибели Аспара его сторонники («готская партия») не сложили оружия, пытаясь спасти все, что возможно. Но, когда борьба за императорский двор и Царьград была ими окончательно проиграна, Теодорих Страбон остался единственным, кто мог стать преемником Аспара. Он потребовал от Константинополя признать себя «единственным правителем всех готов», которому следовало выдавать перебежчиков и разрешить селить своих людей по всей Фракии. Но имперское правительство сочло Страбона мятежником и узурпатором. Возможно, сложные интриги императора Востока Льва I, без устали натравливавшего двух готских князей-тезок друг на друга, привели бы, в конце концов, к преследуемой благочестивым василевсом цели — взаимоистреблению готского народа. Хороший «варвар» — мертвый «варвар». И чем больше «варвары» будут убивать других «варваров» к вящей славе великого Рима, тем лучше. Знакомая, старая песня. Дивиде эт импера …Но против практики братоубийственных войн в конце концов возмутились сами вынужденные участвовать в них готские воины. Ибо в ходе этих войн оба Теодориха попеременно получали высокие римские чины и награды, но готские воины, которыми они повелевали, слишком часто оставались без добычи (если им вообще удавалось сохранить здоровье и жизнь). Наконец, с готами Теодориха Страбона, разорившего Филиппополь (Пловдив в нынешней Болгарии) и Аркадиополь (Люлебургас в современной европейской Турции), был заключен мир. Страбон добился от константинопольского автократора признания своего княжества (именуемого порой даже «царством») на имперских землях, чина магистер милитум презенталис и ежегодной субсидии (размером чуть ли не с ежегодную дань, выплачиваемую «ромеями» в свое время гуннскому «царю-батюшке» Аттиле, или отступные деньги, некогда полученные визиготским повелителем Аларихом от римлян под нажимом Стилихона) за верную службу подчиненных ему остготов императору Льву I в рядах имперских римских войск против всех врагов империи, кроме вандалов (видимо, Страбон намеревался продолжать дружественную в отношении вандалов политику Аспара).

Мир-миром, но вести хоть какую-нибудь войну было все же необходимо. Поскольку остготы умудрялись, вследствие прогрессирующей лени и постоянных мелких усобиц, голодать даже в богатой Паннонии. Старый Тиудимир пал жертвой какой-то болезни (?) в каком-то не поддающемся точной идентификации местечке. Едва успев созвать дружинников к своему смертному одру и добиться от них присяги на верность своему любимому сыну и наследнику Теодориху. Который уже в возрасте Зигфрида (по выражению Бирта) успел покрыть себя воинской славой в боях с «ромеями» и с готами Страбона (напоровшегося, в конце концов, на копье в собственном лагере в 481 г. — очередная странная смерть!). Сын Тиудимира был достаточно хорошо знаком с греко-римским миром, чтобы не пытаться, в приступе бешенства, разрушить его, как это делали другие «варвары». Короче, он был самым лучшим (во всяком случае, среди уцелевших к тому времени Амалов). И потому именно Теодорих в 474 (по мнению Людвига Шмидта — в 471) г. стал владыкой остготов — вопреки интригам своего «заклятого друга» и тезки Страбона.

Самый насущный и жизненно важный вопрос, на который Теодориху необходимо было найти незамедлительный ответ, заключался в следующем. Где его верный остготский народ мог найти, во-первых, добычу, и, во-вторых — землю? Причем, по возможности, землю, которую готам не пришлось бы обрабатывать самим. И на которой им не пришлось бы самим вести хозяйство. Ибо за два с половиной века почти непрерывных скитаний, перемежающихся бесконечными вооруженными схватками разного масштаба, готы, очевидно, утратили все качества мирных крестьян, которыми, конечно, обладали в период своего пребывания в «Скандиии», на острове Готланд или в дельте Вистулы. И потому Теодорих обратил свой взор на Италию.

Дело было в том, что на Апеннинском полуострове неизбежная в условиях разложения Римской «мировой» империи и все большая интеграция германцев (или, если угодно, германизация) достигла к описываемому времени своего апогея. Теодорих Отсготский извлек из сложившейся ситуации необходимые уроки. Странным образом, в «римской» Италии, кичившейся победою над гуннами, одержанной «последним римлянином» Флавием Аэцием в союзе с «варварами», пользовались большим влиянием два «обломка» былой гуннской державы, два бывших приближенных «Бича Божьего» Аттилы.

Один из них, Флавий Орест, родившийся римским подданным, но перебежавший к гуннам, служил, в свои лучшие годы, при дворе гуннского «царя-батюшки», если можно так выразиться, по дипломатической части, в должности главного толмача-переводчика и одновременно — «начальника протокольного отдела». А также «юрисконсульта службы внешних сношений». После смерти Аттилы и распада его царства в ходе разгоревшейся кровавой смуты, этот Орест перебрался от гуннов в римскую Равенну, где, благодаря своим приобретенным еще со времен службы гуннам связям, смог подчинить своему влиянию германские наемные войска. Провозгласившие, по указке Ореста, его сына Ромула (западно)римским императором.

Другой бывший приближенный и советник Аттилы — гунн Эдекон — был особо доверенным лицом «Бича Божьего». Именно Эдекон не раз успешно возглавлял гуннские посольские миссии в Константинополь. И разоблачил организованный «ромеями» (с ведома императора Востока Феодосия II Младшего) заговор на жизнь гуннского царя (для вида согласившись принять в нем участие). Верный гунн спас жизнь Аттилы (хотя в случае своего реального, а не притворного, участия в цареубийстве мог бы несказанно обогатиться и получить высокий пост в Новом Риме). В благодарность Аттила назначил Эдекона правителем германского племени скиров. Верный гунн взял в жены скирскую княжну (или царевну), родившую ему (наряду с другими детьми) сына по имени Одоакр (Отокар, Оттокар, Отакар, Отакер, Одоакер, Одоацер). Этот энергичный, рослый, «беспощадный к врагам рейха» полугунн-полугерманец вступил в ряды телохранителей (западно)римского императора. И дослужился до начальника всех германских «федератов» на западноримской службе. Подчинив себе, таким образом, единственную реальную военную силу в тогдашней Италии. В битве при Тицине (нынешней Павии) Одоакр разбил Ореста, убил его и сослал плененного в Равенне пятнадцатилетнего сына убитого советника Аттилы — Ромула Августа (прозванного римскими насмешниками «Августулом», т. е. «Августиком», «Августишкой», «Августёнком») — в кампанское имение богача-сибарита Лукулла. Предварительно низложив его с (западно)римского престола. Из уважения к традициям — не собственным распоряжением, а указом римского сената.

Марцеллин Комит впоследствии писал: «Западная империя Римского народа, которой в 709 году от основания Города (Рима) начал править Октавиан Август, первый из императоров, пала на 522 год правления императоров с этим Августулом. С этого времени власть в Риме в руках готских королей (царей — В.А.)».

Конечно, Марцеллин, оценивавший события в «Гесперии» из безопасного «константинопольского далека», был не совсем точен в своем данном задним числом утверждении, ибо готским царям для захвата власти в Ветхом Риме нужно было предварительно избавиться от гунноскира Одоакра.

«Одоакр был первый варвар, царствовавший в Италии над народом, перед которым когда-то преклонялся весь человеческий род» (Гиббон).

Как и все его предшественники из числа германцев на римской военной службе, гунноскир Одоакр не стремился сам занять римский императорский престол. Он отослал (восточно)римскому императору исаврийского происхождения Зенону (Зинону) в Царьград отнятые у «Августула» (которого, по иронии судьбы, звали Ромулом, как и основателя Рима на Тибре) знаки императорского достоинства. Объявив (внимание, уважаемый читатель!), что «ЕДИНСТВО РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ВОССТАНОВЛЕНО, и в мире опять есть лишь один римский император, как лишь одно солнце на небе». И заставив римский сенат принять указ, по которому титул «императора Запада» навеки упразднялся и единственным римским императором объявлялся навеки владыка Нового Рима — Константинополя. Иными словами: то, что впоследствии стало восприниматься как «падение (конец) Западной Римской империи», воспринималось современниками этого «падения» как ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЕДИНСТВА Римской империи. Одоакр присягнул константинопольскому императору на верность, получил от него высокий титул римского патриция и стал управлять Италией от имени василевса Зенона, чей профиль гунноскир, как честный верноподданный, чеканил на своих монетах.

«Несчастного Августула сделали орудием его собственного падения; он заявил сенату о своем отречении от престола, а это собрание — В СВОЕМ ПОСЛЕДНЕМ АКТЕ ПОВИНОВЕНИЯ РИМСКОМУ МОНАРХУ (каково лицемерие! — В.А.) все еще делало вид, как будто РУКОВОДСТВУЕТСЯ ПРИНЦИПАМИ СВОБОДЫ И ПРИДЕРЖИВАЕТСЯ ФОРМ КОНСТИТУЦИИ (здесь и выше выделено нами — В.А.). В силу единогласного решения оно обратилось с посланием к зятю и преемнику Льва (Макеллы — В.А.) — Зенону, только что снова вступившему на византийский (т. е. восточно-римский — В.А.) престол после непродолжительного восстания. Сенаторы формально заявили, что они не находят нужным и не желают сохранять в Италии преемственный ряд императоров, так как, по их мнению, величия одного монарха достаточно для того, чтобы озарять своим блеском и охранять в одно и то же время и Восток и Запад. От своего собственного имени и от имени населения они соглашались на то, чтобы столица всемирной империи была перенесена из Рима в Константинополь (как будто это не было совершенно официально сделано еще в 330 г. императором Константином I Великим, даже повелевшим именовать Византий «Римом», в честь чего были установлены каменные столбы с текстом указа! — В.А.) и отказывались от права выбирать своего повелителя — от этого единственного остатка той власти, которая когдато предписывала законы всему миру. «Республика (они не краснели, все еще произнося это слово) может с уверенностью положиться на гражданские и военные доблести Одоакра, и они униженно просят императора возвести его в звание патриция и поручить ему управление италийским диоцезом». Депутаты от сената были приняты в Константинополе с изъявлениями неудовольствия и негодования, а когда они были допущены на аудиенцию к Зенону, он грубо упрекнул их за то, как они обошлись с императорами Анфимием и Непотом, которых Восточная империя дала Италии по ее же просьбе. «Первого из них, — продолжал Зенон, — вы умертвили, а второго вы изгнали; но этот последний еще жив, а пока он жив, он ваш законный государь». Но осторожный Зенон скоро перестал вступаться за своего низложенного соправителя (тем более, что вскоре убили и Непота — В.А.). Его тщеславие было польщено титулом единственного императора и статуями, которые были воздвигнуты в его честь в нескольких римских кварталах; он вступил в дружеские, хотя и двусмысленные сношения с патрицием Одоакром и с удовольствием принял внешние отличия императорского звания и священные украшения трона и дворца, которые варвар был очень рад удалить от глаз народа» (Гиббон).

Модель распределения земельных владений и вообще римско-германских отношений в подчиненной патрицию Одоакру Италии, разработанная и внедренная, видимо, самим Одоакром, свидетельствует, на наш взгляд, о КВАЗИГЕНАИЛЬНОСТИ этого гуннского отпрыска. Поскольку римская Италия, в отличие от римских же (пока) Паннонии, Фракии и Анатолии была густо населена и полностью окультурена, в ней практически не оставалось свободных земель или заброшенных имений, которыми новоиспеченный (восточно)римский наместник мог бы наделить своих «федератов». Всех этих скиров, герулов, туркилингов, аланов, ругов-ругиев и прочих. И потому патриций Одоакр распорядился, чтобы каждый римский землевладелец уступил треть своей земли германскому наемнику. В остальном же все шло по-старому. Римское право оставалось в силе, римская система управления продолжала действовать, функции римского сената не были ни в чем урезаны. Осталось неизменным даже римское налоговое законодательство. «Одоакр возложил на римских должностных лиц ненавистную и притеснительную обязанность собирать государственные доходы (умен был «варвар», ничего не скажешь! — В.А.), но он удерживал за собой право облегчать по своему усмотрению тяжесть налогов и приобретать этим путем популярность» (Гиббон). Гунноскир даже казнил «для порядка» убийц императора Юлия Непота. Официальная (к тому времени) римская православная церковь не подвергалась никаким преследованиям (хотя сам полугунн-полугерманец Одоакр был, как большинство германцев, арианином). «Подобно всем другим варварам, он (Одоакр — В.А.) был воспитан в арианской ереси, но он относился с уважением к лицам монашеского и епископского звания, а молчание кафоликов (православных — В.А.) свидетельствует о религиозной терпимости, которой они пользовались под его управлением. Его префект Василий (родом римлянин — В.А.) вмешивался в избрание римского первосвященника (православного епископа-папы Первого Рима — В.А.) только для того, чтобы охранять внутреннее спокойствие столицы, а декрет, запрещавший духовенству отчуждать свои земли, имел в виду пользу (римского православного — В.А.) народа, благочестие которого было бы обложено сборами на покрытие церковных расходов» (Гиббон).

По всем этим причинам правление Одоакра оценивалось современниками и потомками как, в общем, мудрое и справедливое. Хотя положившее ему начало фактически насильственное, пусть даже прикрытое видимостью действий от имени законного императора «всех римлян» благоверного Зенона, отчуждение трети всей римской земельной собственности трудно не назвать грабежом среди бела дня или, выражаясь несколько мягче, хищением частной собственности римских граждан в особо крупных масштабах. С другой стороны, «добровольно-принудительным» отказом от трети своей недвижимости, «римский народ» де-факто оплатил услуги «варваров» по обеспечению его безопасности. Ибо иных средств самозащиты у измельчавших римлян более не оставалось. А поскольку большинство германцев, наделенных по воле императора Зенона (т. е., в действительности — патриция Одоакра) третью римских земель, продолжало добросовестно нести военную службу, перераспределение земельной собственности чаще всего выражалось в следующем. По мнению ряда исследователей — например — Германа Шрайбера, после «земельной реформы Одоакра, римский крестьянин или колон продолжал обрабатывать свой надел, но отдавал треть урожая или полученной от его продажи выручки на содержание «приписанного» к нему на «кормление» германского воина с его чадами и домочадцами. Все это очень напоминало переходную стадию к средневековым отношениям между «прикрепленными к земле» крестьянами и воинами-рыцарями, которых эти крестьяне содержали. Будучи зато освобождены от несения военной службы. Кстати говоря, сегодня вряд ли найдется в мире государство, чей военный бюджет не превышал бы треть доходов от сельского хозяйства. А когда впоследствии, при императоре Юстиниане, восточно-римские войска «освободили» своих италийских сограждан от «тяжкого варварского ига», тем пришлось платить в «свою родную императорскую римскую казну» столько (включая «пени» и «недоимки», накопившиеся за годы господства «варваров» над Италией), что они, конечно, горько пожалели об изгнании «варваров» из Италии и возвращении «законной римской власти». При этом следует учитывать, что распределение налогового бремени на римских подданных было весьма неравномерным и несправедливым. Верхние «десять тысяч» — богатейшие из богатейших, сенаторы (как правило, давно уже не заседавшие в сенате, чьи решения к тому времени лишились всякого значения, ибо все решал император, а точнее — окружавшая его узкая придворная клика) жили (во всяком случае, на Западе империи), подобно будущим средневековым феодалам, за стенами своих вилл, превращенных в настоящие крепости. Владычествуя в центре своих громадных, почти автономных земельных владений (т. н. «сальтусов»), охраняемых отрядами собственных воинов-«кусочников» — буцеллариев, букеллариев, вукеллариев — от слова «буцелл», т. е. «кусок (хлеба, получаемого от хозяина за службу — В.А.)». Нередко (при не слишком сильных августах) попросту прогонявших осмелившихся сунуть к ним нос имперских сборщиков налогов. И те заполняли дыры в государственном бюджете за счет безответного мелкого люда, по принципу «чем больше жмешь, тем больше выжмешь». Поэтому ни о каких массовых восстаниях «угнетенного варварами» римского населения Италии в тылу «варваровугнетателей» при «долгожданном» приходе в Италию «родной римской армии-освободительницы» царьградские историки не сообщают (редкие исключения лишь подтверждают правило)…

Впрочем, пока что до реального (а не формального) возвращения Италии в лоно «ромейской», так сказать, ойкуменической империи было еще ой как далеко. А весьма удачным решением земельного вопроса гунноскиром Одоакром вскоре после него воспользовался остгот Теодорих. Утвердившийся в Италии, уничтожив гунноскирского «выскочку» (с точки зрения высокородного Амала). Под властью Теодориха Остготского «римские подданные»-италийцы продолжали исправно отдавать треть урожая «варварам» (только теперь уже — остготам).

Правда, данная версия, изображающая земельную реформу Одоракра некоей «прелюдией» к средневековому крепостному праву, не соответствует, к примеру, точке зрения Эдварда Гиббона, ссылающегося на свидетельства папы римского Гелазия, современника и подданного Одоакра: «папа Гелазий < … > утверждает — впадая в сильное преувеличение — , что в Эмилии, Тоскане (Тускуле, т. е. Этрурии — В.А.) и соседних провинциях население почти совершенно вымерло. Римские плебеи (столичный пролетариат, живущий не трудом рук своих, а подачками от государства, и не имеющий иного имущества, кроме потомства, или, по-латыни, «пролес» — В.А.), получавшие свое пропитание от своего повелителя (императора Запада, пост и титул которого был теперь упразднен — В.А.), погибли или исчезли, лишь только прекратились его щедрые подаяния; упадок искусств довел трудолюбивых граждан до праздности и нищеты, а СЕНАТОРЫ (выделено здесь и далее нами — В.А.) < … > БЫЛИ СПОСОБНЫ РАВНОДУШНО ВЗИРАТЬ НА РАЗОРЕНИЕ ОТЕЧЕСТВА, ОПЛАКИВАЛИ УТРАТУ ЛИЧНЫХ БОГАТСТВ И РОСКОШНОЙ ОБСТАНОВКИ. ИЗ ИХ ОБШИРНЫХ ИМЕНИЙ, когда-то СЧИТАВШИХСЯ ПРИЧИНОЙ РАЗОРЕНИЯ ИТАЛИИ (а не из наделов римских свободных и полусвободных земледельцев, как считал Шрайбер — В.А.), ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ БЫЛА ОТОБРАНА В ПОЛЬЗУ ЗАВОЕВАТЕЛКЙ. К материальным убыткам присоединялись личные оскорбления; сознание настоящих зол становилось еще более горьким из опасения еще более страшных несчастий; а так как правительство (Одоакра — В.А.) не переставало отводить земли (принадлежавшие сенаторам и другим магнатам — В.А.) для приходивших толпами новых варваров, то каждый из сенаторов (а отнюдь не свободных и полусвободных италийских земледельцев — В.А.) имел основание опасаться, чтобы руководившиеся личным произволом межевщики не приблизились к его любимой вилле или к самой доходной из его ферм». (Гиббон).

Кто тут прав — Шрайбер или Гиббон? Как всегда — темна вода во облацех…

Поскольку гунн по отцу Одоакр опирался в первую очередь на герулов и скиров и не предпринимал никаких враждебных действий против (Восточного) Рима, чьим наместником в Италии он официально считался, Константинополю было весьма непросто найти веский повод для военного похода против внешне вполне лояльного ему вассала-федерата — италийского «царька». Хотя такие планы хитроумные стратеги на Босфоре вынашивали со дня свержения жалкого Ромула «Августула». Сразу же воспользоваться в этих целях Теодорихом Остготским оказалось невозможно. Ведь поначалу личные отношения между двумя «римскими патрициями» — Одоакром и сыном Тиудимира (служившими формально одному и тому же повелителю «воссоединенной Римской империи» Зенону) были, вроде бы, ничем не омрачены. В отличие от героических сказаний германского Средневековья (сложенных значительно позднее), упоминающих якобы исконную взаимную вражду между гунноскиром и остготом. Но Теодорих достаточно долго прожил в Царьграде, уже более десяти лет правил остготами в качестве царя, досконально изучил все хитрости и все коварство окружающих его народов. И потому совместно с императором Зеноном и князем (царем) ругов Фавой (Фелефеем), изгнанным Одоакром из своего удела в Норике (присоединенным энергичным гунноскиром к вверенной ему Италии), нашел немало поводов добиться получения от императора приказа осуществить завоевание Италии. Как немало последующих завоеваний, оно официально считалось ОТВОЕВАНИЕМ (Реконкистой, как сказали бы испанцы). И царь остготов, твердо намеренный захватить Италию в качестве добычи для своего народа, заявлял о себе как о послушном исполнителе императорского повеления, ибо «воистину, император — это земной Бог» (как сказал вестготский «юдекс» Атанарих при виде василевса Феодосия Великого). Как о римском верноподданном, думающем лишь о восстановлении «закона и порядка» в «страждущей под игом варваров» Италии. Как будто Одоакр правил Италией не в качестве законного наместника императора Зенона, чей профиль он чеканил на своих монетах, имевших хождение по всей Римской империи, чье единство было восстановлено гунноскиром, пусть даже и от имени римского сената! И как будто сам Теодорих не был таким же «варваром» (на римской службе), как и Одоакр! …

Как писал Прокопий Кесарийский: «…готы, поселившиеся с разрешения императора во Фракии, с оружием в руках восстали против римлян под начальством Теодориха, патриция, получившего в Византии (т. е. в Константинополе: сознательно архаизирующий свой язык, Прокопий употребляет древнегреческое название Нового Рима — В.А.) звание консула. Умевший хорошо пользоваться обстоятельствами, император Зенон убедил Теодориха отправиться в Италию и, вступив в войну с Одоакром, добыть себе и готам власть над западной империей; ведь достойнее, говорил он, для него, тем более что он носит высокое звание сенатора, победив захватчика власти, стоять во главе всех римлян и италийцев, чем вступать в столь тяжелую войну с императором. Теодорих, обрадовавшись этому предложению, двинулся на Италию, а за ним последовали и все готы, посадив на повозки детей и жен и нагрузив весь скарб, который они могли взять с собой».

Надо сказать, что Одоакр был слеплен из совсем иного теста, чем Августул или же Гонорий. Несмотря на весь внешний «римский» лоск сего патриция, сказывалась кипевшая в его жилах гуннская и германская кровь. Хотя «последний римлянин» Аэций был уже давно убит завидовавшим его военно-политическим успехам императором Запада Валентинианом III — по некоторым версиям, c помощью евнуха (или «полумужа», как назвал его Клавдиан) — повторив трагическую судьбу Стилихона, Италия не оставалась беззащитной. «Италию охраняло оружие ее завоевателя, а так долго издевавшиеся над малодушными потомками Феодосия (Великого — В.А.) галльские и германские варвары не осмеливались переступить ее границ» (Гиббон). «Западноримский» гунноскир патриций Одоакр оказался способным на упорное и успешное сопротивление «восточноримским» готам. И Теодориху, несмотря на постоянные упражнения с оружием его чуравшихся мирного сельского труда остготов, еле удалось пробиться в благодатную Италию. Осенью 488 г. он сумел, после трудного и долгого похода через Сирмий на Запад, захватить, по крайней мере, запасы, необходимые для того, чтобы пережить военную зиму. В ходе этих битв у реки Ульки противниками остготов были гепиды. Остготы неминуемо потерпели бы поражение от этих отважных противников, если бы не были спасены героизмом Витигиса (Виттиха-Виттига героических саг германского Средневековья о Дитрихе Бернском). Перед лицом этих трудностей, осложненных в зимний период также болезнями и потерями от стычек с мелкими отрядами Одоакра, постоянно беспокоившими готов Теодориха, нельзя не задаться вопросом: почему же Теодорих не отказался от своего предприятия, осуществление которого оказалось столь сложным? Ведь после победы над сыновьями «Бича Божьего» Аттилы готы получили превосходные земли для поселения — пожалуй, лучшие, которые имелись в пределах Римской «мировой» державы. По крайней мере, в юго-восточной Европе. Теодорих, согласно источникам, «родившийся близ Виндобоны (современной столицы Австрии города Вены — В.А.)», несомненно мог бы, со своим природным умом, во всеоружии полученных во Втором Риме знаний, превратить плодородные земли между нынешним Венским лесом и средним Подунавьем в заповедник образцового крестьянского хозяйствования, приносящий богатые урожаи. Но думать так — анахронизм. За исключением краткосрочных грабительских рейдов отборных ватаг «охотников за зипунами» (как в Восточном Средиземноморье в IV в.), готы (подобно всем германцам, да и прочим «варварам») всегда брали с собой в поход семьи и всю свою движимость. Как язычник Радагайс, вломившийся в Италию, разбитый там разноплеменными войсками Стилихона и уничтоженный со всем своим народом и добром. Остготский царь, римский магистр, консул и сенатор Теодорих тоже пошел завоевывать Италию (хотя, в отличие от Радагайса, и «во исполнение воли императора Зенона») с огромным обозом из тысяч повозок, с целым привычным к странствиям и скитаниям народом. «Теодорих < … > двинулся на Италию, а за ним последовали и все готы, посадив на повозки детей и жен и нагрузив весь скарб, который они могли взять с собой» (Прокопий Кесарийский). Остготский «народ-войско» продвигался к цели медленно, с трудом. Неспособный повернуть обратно. Обреченный победить или умереть.

И потому готы снова и снова нападали на своих противников, преграждавших им доступ в Италию. Они даже пытались переправить на восточноримских кораблях через Адриатику сильный передовой отряд, чтобы его силами обойти войско Одоакра, удерживавшее подступы к Северной Италии. Но эта попытка десантирования на Апеннинском полуострове, предпринятая остготами весной 489 г., завершилась полным провалом. Поэтому Алариху пришлось продолжать наносить лобовые удары по войскам могущественного и равного ему по силам и воинским навыкам противника. Подвергая свой готский народ риску полевых сражений и тем самым, угрозе поголовного истребления, включая обозных и всех нонкомбатантов (выражаясь современным языком). Согласно Гиббону, Теодорих одержал над своим опытным в ратном деле врагом немало побед в многочисленных, хотя и оставшихся неизвестными, кровопролитных битвах, прежде чем, наконец, сломив всякое сопротивление благодаря своему полководческому искусству, упорству и мужеству, спустился с Юлийских Альп и водрузил свои победоносные знамена в пределах Италии. С тех пор хвалебные гимны великого британского историка сопутствовали Теодориху на всем протяжении его Италийского похода и всех его битв. Остготский царь, прозванный впоследствии «Великим», пользовался не меньшей симпатией историков, чем, пожалуй, впоследствии владыка франков Карл Великий. Что лишний раз доказывает: конечный успех затмевает и даже, в какой-то мере, извиняет целый ряд кровавых преступлений, совершенных ради его достижения, даже в глазах умных и хорошо осведомленных людей. Как говорится, цель оправдывает средства. В Италии Теодорих вел себя не столько по-германски, сколько «по-византийски». Просим прощения у уважаемых читателей за этот совершенно «ненаучный» и «неисторичный» термин. Ведь сами восточные римляне, как нам уже известно, называли себя «ромеями» (т. е., по-гречески, «римлянами»). Соседи же называли их «греками». Но опять-таки: «Греки лукавы суть» …

В выборе средств для достижения поставленных целей Теодорих Остготский не стеснялся. А поскольку он был владыкой, находившимся в центре внимания всей тогдашней Европы, стремившейся подражать ему во всем, то именно на нем лежит немалая вина за одичание нравов, характерное для наступающего раннего (и не только раннего) Средневековья…

После многочисленных «боев местного значения» произошла первая большая битва на реке Сонтии (Фригиде). В ней остготами было поставлено на карту все. Потерянные ими в ходе первых неудач две тысячи повозок с добром были заменены трофейными, Зерна для ручных зернотерок, имевшихся в каждой остготской семье, оставалось лишь на пару дней боевой страды. А вот мяса было в избытке. Памятуя о том, что «не хлебом единым жив человек…», готы, в ожидании большой добычи и возможности «оттянуться по полной» в богатой Венетии, забили чуть ли не весь скот, который гнали с собой. Чтобы, в случае чего, не умирать на голодный желудок…

Воины реикса Теодориха, оказавшись перед роковой дилеммой — смерть от голода в случае неудачи или новый «золотой ауйом», «земля обетованная», благословенная Италия, в случае победы, дрались как бешеные. Конница преодолела утомление от долгого похода, пехотинцы прорвались через спешно возведенные войсками Одоакра (вот она — римская выучка!) полевые укрепления, опиравшиеся своим правым, указывавшим на юг, крылом на развалины разрушенной «Бичом Божьим» гунном Аттилой древней Аквилеи — конечного пункта торгового Янтарного пути. Одоакр был отброшен до самых стен Вероны и бурных вод реки Атесис (нынешней Адидже, или, понемецки, Этч). Разбив «восстановителя римского единства», остготы добились большого успеха. Ибо, хотя до завоевания Италии было еще далеко, в их руках оказалась богатая провинция Венетия. Вопрос продовольственного снабжения воинов Теодориха и их семей был, во всяком случае, решен.

Битва с Одоакром под Вероной, или, по-германски, Берном (поэтому Теодорих-Тидрек-Дитрих именуется в германских сагах «Бернским»), была еще более кровопролитной. Победа в ней далась остготскому царю не сразу. Остготская конница угодила в расставленную ей опытным стратегом гунноскиром Одоакром хитроумную ловушку. В самый критический момент, когда непосредственная опасность угрожала самому Теодориху и дрогнули ряды его телохранителей, их бегство было остановлено только вмешательством матери и сестры остготского царя, пристыдивших усомнившегося в победе сына и брата и упрекнувших его в намерении трусливо бросить их, отдав в добычу Одоакру. Неизвестно, обнажились ли они при этом, выставив напоказ грудь и другие части тела, которые правилами приличия предписывалось скрывать от всеобщего обозрения (как поступали, если верить Тациту, в аналогичных случаях матери, сестры, жены, и дочери древних германцев; впрочем, те описанные римским историком германки были не христианками, а язычницами)… Устыдившись, Теодорих, вроде бы, собрал вокруг себя горсть самых верных и храбрых дружинников, повел их в бой и в последний момент вырвал у врага победу.

Этот легендарный эпизод вполне мог иметь место в действительности. А факт возможности участия вдовы Тиудемира и членов семьи Теодориха в Италийском походе (естественно, в обозе), подтверждается примером Алариха. Ведь и при разгроме Алариха в воспетой Клавдианом битве под североиталийской Поллентией жена и другие члены семьи вестготского царя были пленены победоносным Стилихоном.

Победа Теодориха над Одоакром в битве под Вероной сделала царя остготов господином всей (все еще «римской» по названию) Италии. Теперь у готов было вдоволь фуража (для конского состава), не говоря уже о провианте для состава личного. Разбитый наголову, но не утративший совсем способности сопротивляться, Одоакр отступил в направлении Рима на Тибре, надеясь отсидеться там в ожидании перемены военной фортуны. Но, ввиду отсутствия поддержки и симпатии со стороны неблагодарных римлян, был вынужден уйти в Равенну. Опираясь на эту мощную болотную крепость, гунноскир в следующем, 490 г. так энергично повел боевые действия, что возвратил под свою власть значительную часть Северной Италии, вынудив остготского царя вновь отступить к реке Тицину (или, говоря по-современному — Тичино). И лишь дождавшись подкрепления из «римской» Галлии от царя толосских вестготов (!), остготы Теодориха, опираясь на вестготские отряды, смогли одержать решительную победу над Одоакром в битве на альпийской реке Адде, снова — и теперь уж окончательно! — загнав его в Равенну.

«Навстречу им (готам — В.А.) вышел Одоакр со своими войсками; побежденные во многих сражениях, они вместе со своим вождем заперлись в Равенне и в других наиболее укрепленных местах. Осадив их, готы захватывали все остальные укрепления, когда им представлялся для этого благоприятный случай, крепость же Цезену (современную Чезену — В.А.), находившуюся от Равенны на расстоянии трехсот стадий, и самую Равенну, где находился и Одоакр, они не могли взять, ни заставив их капитулировать, ни силою» (Прокопий Кесарийский).

Боевые действия, которые велись двумя «варварскими» царями (считавшимися официально в то же время римскими полководцами) в описанные нами выше в самой сжатой форме два года борьбы за «римскую» Италию, в гораздо большей степени, чем мы сочли необходимым изложить, характеризовались изменой, лицемерием, коварством и интригами. Целая группа военачальников Одоакра перешла на сторону Теодориха, чтобы покинуть его в самый критический момент и подставить под меч Одоакра большое число опытных остготских «полевых командиров». Князь ругов Фелефей, сражавшийся за Теодориха, сменил (военно-политическую) ориентацию, перебежав к Одоакру (хотя тот лишил его удела). А сам Теодорих, в приступе ярости, приказал перерезать всех перебежчиков из стана его неутомимого противника, чтобы застраховать себя от измен в будущем.

Пока разноплеменные защитники Равенны героически сопротивлялись, Теодорих постепенно завоевал всю Италию от Альп на севере до Калабрии на юге. Став наконец хозяином всего Апеннинского полуострова, он получил от вандалов (всегда слывших отъявленными оппортунистами) в подарок захваченный теми ранее остров Сицилию.

А вот взять Равенну было невозможно (во всяком случае, силой оружия). Поэтому Теодорих, после трех лет безуспешной осады, постоянно тревожимый вылазками стойкого равеннского гарнизона, решил прибегнуть к «нордической хитрости». Через православного епископа Равенны Иоанна II остготский царь-арианин предложил осажденному, но не желавшему сдаваться Одоакру, своему единоверцу, мир на очень выгодных для того условиях. По мнению большинства исследователей, Теодорих предложил гунноскиру совместно править из Равенны всей Италией. Естественно, при этом оба германских царя (или, пользуясь «новоримской» терминологией — «этнарха») формально выступали бы в качестве наместников константинопольского императора (но ведь сути дела это не меняло ни на йоту). Они даже поселились вместе в Равеннском императорском дворце (занимая в нем разные, но соседние покои).

Не будем здесь вдаваться в споры о тонкостях перевода и трактовки соответствующего сообщения Прокопия Кесарийского: «Теодорих, как говорят, открыв, что Одоакр строит против него козни, коварно пригласив его на пир, убил его». Ибо, если Теодорих, имевший на руках все козыри и прекрасно осведомленный о голоде, царившем в стенах Равенны, все-таки сделал Одоакру столь великодушное мирное предложение, значит, он был твердо намерен не соблюдать его. Или же нарушить его при первом же удобном случае. Тем не менее, при заключении мира остготский царь поклялся сохранить Одоакру свободу и жизнь. Исход этого соглашения был легко предсказуем. В самый разгар дружеской пирушки (или попойки — как кому больше нравится) в «римско-германском стиле», длившейся несколько дней, Одоакр, чья бдительность была усыплена «дарами Вакха и Венеры» и притворной дружбой Теодориха, был заколот то ли рукой, то ли слугами своего «заклятого друга». Вероломное убийство гунноскира совершилось в марте 493 г. Одновременно во всех гарнизонах, в которых после заключения мира были собраны воины Одоакра, они подверглись внезапному нападению готов, обезоружены и не взяты в плен, а беспощадно перебиты. Что оказалось совсем нетрудно сделать. Ибо ратники царя Италии, всецело полагаясь на скрепленный торжественной клятвой (на оружии или на готской библии Вульфилы — в данном случае неважно) мирный договор со своими «германскими братьями», не ожидали нападения и были захвачены убийцами врасплох.

Как обычно в таких случаях, задним числом убитому изменнически Одоакру приписали якобы вынашиваемый им коварный план заговора против Теодориха. Однако, как справедливо замечает Герман Шрайбер, невиновность гунноскирского царя Италии нетрудно доказать. Ведь у сына гунна Эдекона не было никаких резонов нарушать столь выгодные для него условия мира. Виновность же остгота Теодориха доказывается тем, что он, несравненно сильнейший партнер по мирному договору, не имел никаких резонов претворять его условия в жизнь. И явно не намерен был их выполнять.

На протяжении своего многолетнего царствования Теодорих совершил — собственноручно или руками своих присных — еще немало тяжких преступлений. Отчего он, мучимый угрызениями совести и явлениями призраков загубленных им душ (во всяком случае, по мнению многих историков прошлого), впал в тяжелую, смертельную болезнь, которая и унесла его в могилу. И, тем не менее, именно вероломное убийство доверившегося его клятве, его слову гунноскира Одоакра, бросило самую мрачную тень на долгое правление великого остготского царя, не имевшее себе равных по успешности, стабильности и продолжительности в то кровавое столетие.

Конечно, с учетом запутанности, неясности и фрагментарности тогдашних сообщений источников, можно задаться вопросом: действительно ли убийство Одоакра было делом рук Теодориха (а не «услужливых дураков» из его окружения, проявивших, из желания предугадать неверно понятый ими замысел своего господина, «усердие не по разуму»)?

Ведь Теодорих на протяжении тридцати лет «с гаком» своего владычества зарекомендовал себя мудрым, проницательным правителем, стремившимся примирить всех и вся. И способным найти менее кровавый способ решить проблему Одоакра, чем святотатственное клятвопреступление и подлое убийство. Тем не менее, все историки, на сообщениях которых основывается оценка личности Теодориха потомками, не едины лишь в одном вопросе: нанес ли царь остготов смертельный удар Одоакру собственной рукой, или лишь приказал сделать это другим.

Правда, приведенная выше (и поддерживаемая, в частности, Эдвардом Гиббоном) версия публичного убийства гунноскира на торжественном пиршестве, куда всегда приглашалось много гостей и куда Одоакр (как будущий соправитель Теодориха), конечно, не явился бы без подобающей свиты, вызывает немало вопросов. Более близкой к истине автору этой книги представляется другая версия. Изложенная восточноримским автором VII в. Иоанном Антиохийским. И поддерживаемая столь маститым автором как Теодор Моммзен. Впервые опубликовавшим ее, подчеркнув, что версия Иоанна отличается как от официальной готской (Кассиодора/Иордана), так и от официальной (восточно)римской (Прокопия) большей достоверностью (а главное — непредвзятостью).

По этой версии, Теодорих и Одоакр заключили договор, по которому должны были совместно править из Равенны «Римской империей» (вероятно, все-таки лишь Западной, фактически сократившейся до размеров Италии с небольшими территориальными «довесками»). Они часто встречались, постоянно посещая друг друга. Не прошло и десяти дней с момента заключения договора, как два человека схватили Одоакра, вошедшего к Теодориху, за руки, как это принято у просителей. По этому условному знаку другие, прятавшиеся в комнатах по обе стороны пиршественной палаты, выскочили оттуда с обнаженными мечами, но невольно оробели под суровым взглядом гунноскира, не решаясь нанести ему первый удар. Тогда к ним подбежал Теодорих и погрузил меч в тело Одоакра, разрубив ему ключицу. Одоакр вскричал: «Где Бог?» (т. е.: «Бога ты не боишься!»; значит, они клялись в мире и дружбе на Святом Евангелии). На это Теодорих отвечал: «Как ты с моими, так и я с тобой!»

На какой именно поступок Одоакра, повлекший за собой столь суровую кару, намекал своим ответом Теодорих, нам сегодня дать ответ, пожалуй, невозможно. Однако, основываясь на подобном высказывании Теодориха, многие историки предполагают, что причиной разрыва между обоими несостоявшимися соправителями римской, по названию, Италии послужило убийство Одоакром каких-то родичей или друзей остготского царя.

Согласно Иоанну Антиохийскому, удар был смертельным. Поскольку меч легко рассек тело Одоакра до бедра (видимо, наискось — от левого плеча до правого бедра), Теодорих воскликнул: «Похоже, в теле этого изверга не было костей!». Пошутил, называется…Рекс остготов приказал вынести труп сына гунна Эдекона из палаты и похоронить в каменном гробу возле еврейской синагоги. О том, что думали равеннские евреи по поводу столь «приятного» соседства, история умалчивает. Кстати говоря, после установления Теодорихом власти над Италией римская синагога иудеев была сожжена гражданами «Вечного города» в ходе очередного еврейского погрома (за что Теодорих не преминул попенять римскому сенату в специальном послании).

Времени жизни Одоакра было шестьдесят лет, времени его правления четырнадцать лет. Его брат Онульф пытался искать спасения в бегстве, но был настигнут готами, прикончившими его в роще пиний под Равенной. Теодорих приказал схватить жену Одоакра — Сунгигильду (почти Свенильду!) и их сына Оклана (Телана), которого отец уже успел провозгласить цезарем (кесарем). Сына зарубленного им гунноскира остготский царь отправил в ссылку в Галлию. Повелев верным людям тайно убить Оклана в укромном месте, чтобы тот не вздумал самовольно вернуться в Италию и поднять там мятеж (что «цезарь на час» якобы замышлял). И Оклан был убит. Сунигильду же Теодорих заключил в темницу, где уморил ее голодом.

Как говорится, чистая работа. Мертвые, как известно, не кусаются. Жаль только, Теодорих впопыхах забыл про летописцев. Их (по крайней мере, живших при его дворе) тоже не следовало оставлять в живых. Впрочем, все современные остготскому царю хронисты (да и не одни хронисты) предусмотрительно держали рот на замке. Ни единым словом не осудив (но и не восхвалив) злодеяние, содеянное Теодорихом. И только позднейшие историки нарушили «заговор молчания» вокруг убийства Одоакра «с чадами и домочадцами». Но к моменту, когда у историков развязался язык, запах крови уже развеялся под благодатным небом остготской Италии, современники и свидетели равеннской расправы уже умерли, блеск правления Теодориха затмил все темные пятна (которые ведь бывают даже на солнце!), в обновленной Равенне возвышались построенные при царе остготов, римском консуле, патриции и военном магистре шедевры архитектуры (а сам он уже упокоился в своем величественном мавзолее — правда, ненадолго). «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстояньи». И потому Теодориха не столько осуждали, сколько восхваляли. В том числе и противники остготской власти над Италией — «ромейские» скрипторы-борзописцы из Второго Рима. Включая уже неоднократно цитировавшегося нами Прокопия Кесарийского. Родившегося в 500 г. советника знаменитого восточноримского магистра (стратига) и консула (ипата) Флавия Велизария, лучшего полководца владыки «Ромейской василии» — императора Юстиниана I Великого (которых мы уже упоминали и еще упомянем). На страницах восьми книг своего исторического труда Прокопий описал (лишь иногда допуская неточности в датах), не без юмора и очень увлекательно, события, происходившие в V–VI вв. во всей сфере влияния Восточной Римской империи. В «Войне с готами» он писал, что Теодорих «тех из варваров, которые раньше были его врагами и теперь еще уцелели, < … > привлек на свою сторону» и т. о. «получил единоличную власть над готами и италийцами. Он (как и гунноскир Одоакр — В.А.) не пожелал принять ни знаков достоинства, ни имени римского императора, но продолжал скромно называться и в дальнейшем именем «рекс» (так обычно варвары называют своих начальников); подданными своими он управлял твердо, держа их в подчинении, как это вполне подобает настоящему императору. Он в высшей степени заботился о правосудии и справедливости и непреклонно наблюдал за выполнением законов; он охранял неприкосновенной свою страну от соседних варваров и тем заслужил высшую славу и мудрости и доблести. Сам лично он не притеснял и не обижал своих подданных, а если кто-либо другой пытался это делать, то он не дозволял этого, исключая того, что ту часть земли, которую Одоакр дал своим сторонникам, Теодорих тоже распределил между своими готами. По имени Теодорих был тираном, захватчиком власти, на деле же самым настоящим императором, ничуть не ниже наиболее прославленных, носивших с самого начала этот титул; любовь к нему со стороны готов и италийцев была огромна, не в пример тому, что обычно бывает у людей. Ведь другие, находясь во главе правления, становятся или на ту, или на другую сторону, и поэтому установившаяся власть нравится тем, кому она в данный момент своими постановлениями доставляет удовольствие, и вызывает к себе нерасположение в том случае, если идет против их пожеланий» (Прокопий Кесарийский). «Его стараниями было восстановлено достоинство города Рима. Он перестроил стены, в благодарность, за что сенат воздвиг ему золотую статую» (Исидор Севильский).

То, что так удивляло Прокопия, действительно представляется самым удивительным в царстве, хотя и не основанном Теодорихом в Италии, но превращенном им на деле в то, что, может быть, лишь рисовалось Одоакру (а, возможно, и Алариху) в самых смелых мечтах. Никто не мог сомневаться в том, что Риму удалось на протяжении своей восьмисотлетней истории создать уникальный управленческий аппарат с необходимой для его безупречного функционирования законодательной базой, регулирующей все сферы общественной и частной жизни. Многое из того, что было создано в период между «Законами Двенадцати таблиц» и Кодексом Юстиниана, вошло неотъемлемой частью в законодательства всех стран мира и международное право. Вот только слишком часто не хватало специалистов, способных пользоваться этим великолепным инструментарием. Личностей, достойных его во всех отношениях. Дело было не столько в интеллектуальном уровне, учености, образования (мы готовы даже поверить в версию, что Теодорих не умел писать и, вместо собственноручной подписи на указах, обводил пурпурной краской золотой прорезной шаблон, или трафарет, как поступал в подобных случаях восточноримский василевс Юстин — выслужившийся из простых солдат дядя Юстиниана I). Сколько в целом комплексе необходимых личных качеств, энергии и способностей, взятых, так сказать, в комплексе, в целом. И не случайно создателям и обновителям великих держав всегда присущи некие тиранические черты, некая беспощадность. И потому, описывая их правление, историки предпочитают подсчитывать его результаты, а не потери, понесенные ради достижения этих результатов. Сказанное относится в равной мере к Августу и к Теодориху, к Карлу Великому и Людовику XI, Вильгельму Завоевателю и Владимиру Красное Солнышко, Ивану Грозному и Генриху VIII, Петру Великому и Карлу V, Елизавете I и Екатерине II. К монархам, в чьем историческом величии нет ни малейших сомнений, Хотя на их руках, во всяком случае, не меньше крови, чем на руках Теодориха… С другой стороны, именно этот неизменный костяк, или каркас, сохраненного в неприкосновенности римского административно-юридического аппарата был опорой всей Италийской державы. С того момента, как готы и италийцы осознали, что отныне монополия на убийство принадлежит царю Италии Теодориху, гениально сконструированный, хоть и порядком заржавевший механизм вновь заработал. И Теодорих смог посвятить себя внешнеполитическим вопросам. Доказав при этом, что — в отличие от других узурпаторов, не подвержен ненасытной страсти ко все новым завоеваниям. Уютно устроившись в солнечной Италии, среди покорного местного населения, готы, похоже, наконец-то успокоились. Не стремясь к новым военным предприятиям, исход которых не мог быть ясным и потому был связан для них с риском потерять все, «нажитое непосильным (ратным) трудом». А поселившиеся вокруг огражденной силой остготского оружия сферы влияния Теодориха германские народы остерегались вызвать на свою голову гнев этого могучего владыки, на глазах всего «варварского» (и неварварского) мира с таким неподражаемым хладнокровием расправившегося с самим великим Одоакром. С могущественным гунноскиром, игравшим римскими императорскими инсигниями, словно мячиками.

Как и в последующие, более цивилизованные времена, остготские царевны отправлялись в чужие государства, восстанавливая, путем брачных союзов, оборванные в годы военного лихолетья, связи между германскими народами. Чтобы забылись поскорее столетия взаимного проламывания германцами друг другу черепов. Эта начатая Теодорихом политика «брачной дипломатии» оказалась на удивление успешной. Тем самым создавались условия для возобновления производительного, продуктивного труда на умиротворенных землях. Ибо какой крестьянин согласился бы пахать и сеять, не надеясь дожить до сбора урожая? Большое недовольство и нежелание трудиться, понятные в столетия непрерывных войн, сменились нормальным желанием жить трудами рук своих. И это общее стремление к восстановлению нормальных, здоровых хозяйственных отношений и получения доходов от мирных занятий, разумеется, способствовали претворению в жизнь намерений остготского царя Италии. Суровыми мерами, железной рукой он обеспечивал мир и спокойствие, закон и порядок в своей стране и за ее пределами. Причем так успешно, как это не удавалось правителям Италии, возможно, со времен основателя Римской империи принцепса Октавиана Августа, внучатого племянника и пасынка великого Гая Юлия Цезаря. Ведь даже в пору расцвета императорской власти римские дороги, горы и леса кишмя кишели шайками разбойников-латронов, постоянно нападавших на путешественников, крестьянские селения и даже виллы богатых латифундистов. Под властью же остгота Теодориха (если верить современникам) всякий италиец был так уверен в собственной безопасности и сохранности своего добра, что частные лица обходились без дверных замков, а города — без засовов на воротах (а то — и вообще без ворот)… Прямо как в богоспасаемой Валахии при Владе Дракуле…

Равеннская химера

Тем не менее, несмотря на все перечисленные выше несомненные улучшения в сфере повседневной жизни, нам сегодня трудно представить себе, как Теодориху удалось наладить и обеспечить мирное сосуществование на Апеннинском «сапоге» народов, столь разных во всех отношениях? Академик Л.Н. Гумилев явно отнес бы италийское царство Теодориха Великого к числу государственных образований, квалифицируемых отцом неоевразийства и создателем пассионарной теории этногенеза как нежизнеспособные химеры. Под государством-химерой профессором Гумилевым понималась этническая форма и продукт контакта несовместимых (имеющих отрицательную комплиментарность, т. е., попросту говоря — несочетаемость) этносов, принадлежащих к различным суперэтническим системам. В результате этой отрицательной комплиментарности, выросшие в химере люди утрачивают этническую традицию и не принадлежат ни к одному из контактирующих этносов. Государство-химеру Гумилев характеризовал как общность деэтнизированных, выпавших из этносов людей. Согласно его теории, в государстве-химере господствует бессистемное сочетание несовместимых между собой поведенческих черт, на место единой ментальности приходит полный хаос царящих в обществе вкусов, взглядов и представлений. В такой среде расцветают всякого рода антисистемные идеологии. Потеря своеобразных для каждого этноса адаптивных навыков приводит к отрыву населения от кормящего ландшафта. В отличие от этноса химера не может развиваться, а способна лишь некоторое время существовать, впоследствии распадаясь — происходит своего рода этническая аннигиляция (взаимоуничтожение). Возникшие в недрах химеры антисистемы выступают, как правило, инициаторами кровопролитных конфликтов, либо химера становится жертвой соседних этносов. Химера может существовать в теле здорового этноса, подобно раковой опухоли, существуя за его счет и не выполняя никакой конструктивной работы. При этом она может быть относительно безвредной (пассивной) либо же становиться рассадником антисистем (агрессивная химера). Большинство известных в истории этнических химер сложились за счет вторжения представителей одного суперэтноса в области проживания другого, после чего агрессор пытался жить не за счет использования ландшафта, а за счет побежденных. Результатом в конечном итоге всегда был распад и гибель химеры, так как победители деградировали не в меньшей степени, чем побежденные. Так говорит пассионарная теория этногенеза, о которой Теодорих Великий, разумеется, не имел никакого понятия. Хотя если бы он и имел о ней понятие, то, надо думать, все равно предпринял свой «этнохимерический эксперимент» на италийской земле. Что же происходило на этой земле с народами, жившими там бок о бок под скипетром сына Тиудимира?

О ругах сообщают, что они жили строго обособленно, чтобы не смешиваться ни с италиками, ни даже с готами. Выражаясь современным языком, они имели компактные места проживания. И ни один руг(ий) не женился на девушке-иноплеменнице. Однако именно эта подчеркиваемая и особо выделяемая хронистами особенность поведения ругов в Италии (подмеченная, в частности, Прокопием Кесарийским) позволяет предполагать, что остготы вели себя иначе. Да и не могли не вести себя иначе. Будучи, в отличие от ругов-ругиев, народом многочисленным и расселившимся по всей территории италийского «сапога». Возможно, Теодорих сознательно стремился к смешению готов с италийцами? Может быть, он думал повторить на римской земле замысел Александра Македонского, мечтавшего соединить, путем заключения браков, европейский континент с азиатским? Ведь это замысел действительно осуществился в возникших уже после смерти Александра смешанных в культурном отношении греко-среднеазиатских, греко-малоазиатских, греко-средневосточных, греко-египетских и даже греко-индийских эллинистических царствах. Но повторение подобного эксперимента в остготской Италии привело бы, в конце концов, к растворению готской «капли» в италийском «море» … Видимо, поэтому немецкие историки разных эпох не особенно склонны разделять данную точку зрения…

Так, Феликс Дан писал в своем монументальном труде «Цари германцев»:

«Переселенцы были в своем подавляющем большинстве остготами, хотя к ним присоединились также ругии, гепиды и даже отдельные византийцы (восточные римляне — В.А.). Ругии воздерживались от смешивания с готами и италиками и сохранили внутри готской державы свою обособленность. Следовательно, они селились рядом; ибо никогда они не смогли бы избежать смешения со своими соседями, никогда ругийский мужчина не мог бы всегда жениться только на ругийской женщине, если бы родственные связи между ругами были разорваны и семьи ругиев — разбросаны по всему царству. Но в том, что было дозволено малой части второстепенного народцапопутчика, конечно, не могло быть отказано готам, пришедшим (в Италию — В.А.) целой нацией, и у готов, как у ругиев, целые роды, племена и т. д. селились вместе, компактно. Так же компактно вошли в римскую державу за сто лет перед этим — вестготы, а впоследствии — лангобарды… Было бы совершенно нелепым, крайне насильственным, почти невозможным шагом, беспричинно разорвать familiae et propinquitates (лат. объединения нескольких семейств и их родственников — В.А.), бывшие основой жизни народа» …

Ну, таким уж беспричинным шагом это бы, конечно, не было, если бы цель Теодориха в самом деле заключалась в слиянии двух подвластных ему народов. Но из уникального документа, запечатлевшего историю остготского царства — писем сенатора Кассиодора — явствует нечто иное. Теодорих был слишком высокого мнения о своих остготах, чтобы желать их растворения в среде более многочисленного италийского населения. Недаром он ставил остготов в пример не только всем прочим «варварам», но и римлянам. И его представления о государстве имели мало общего с насильственным или хотя бы стимулируемым соответствующей политикой расселения готов в Италии слиянием разных народов, проживавших бок-о-бок на италийской земле. Конечно, столь многочисленному (по «варварским» масштабам) народу, как остготам, не могла быть выделена, в достаточно густо населенной Италии, способная вместить его весь одна компактная область проживания (для этого пришлось бы изгнать слишком много живших там до того италиков, что привело бы к серьезным внутриполитическим проблемам). Но на практике дело могло обстоять так, как это представлялось Феликсу Дану: «Только не следует представлять себе расселение (готов в Италии — В.А.) таким образом, что, к примеру, ровно треть провинции Эмилия была отведена под компактное поселение готов. Нет, готские пришельцы распределялись по всем трем третям провинции Эмилия. Треть каждого имевшегося в наличии римского земельного владения отчуждалась в пользу готской семьи. Но каждое из этих готских семейств, поселявшихся разрозненно, вперемешку с римлянами (cum sciamos Gotos vobiscum habitare permixtos, как сказано у Кассиодора), в Эмилии, Лигурии и т. д., принадлежало к одному определенному роду, к одному определенному племени. Так что между готами в каждой провинции сохранялись и продолжали действовать прежние родоплеменные связи, позволявшие им чувствовать себя, пусть малым, но единым целым».

Доказательством этого служат не только «Варии» Кассиодора — первого секретаря Теодориха, несчетное количество раз излагавшего его царскую волю и решения на пергамене и папирусе. Но и тот факт, что после уничтожения царства остготов восточными римлянами описанные выше группы готов еще на протяжении нескольких поколений продолжали вести свое обособленное и самостоятельное существование. «Глубокая истина заключается в появившейся еще в те дни (под пером Прокопия — В.А.) аллегории, называющей народ готов ногами (в смысле «опорами» — В.А.) Теодориха» (Феликс Дан).

Этот исторический феномен нельзя назвать не имеющим аналогов. Мы уже указывали выше на пример эллинизма. В качестве аналогичного примера можно указать на кельтов Ирландии и Гебридских островов, превратившихся в миссионеров, христианизировавших остальную часть Европы. Но это так, к слову…

Итак, римский консуляр, сенатор, патриций и магистр милитум Флавий Теодорих, сын Тиудимира, опирался на остготов, как на свои «ноги», и гордился ими. Не столько потому, что подчиненные и верные ему остготы были сильным, здоровым, молодым и отважным народом. Сколько потому, что они заметно выделялись на фоне прочих «варваров» своей тягой к знаниям и способностью воспринимать наследие античной культуры, творчески перерабатывая его. О чем свидетельствуют хотя бы сохранившиеся до наших дней изначально арианские церкви Равенны (пришедшие на смену походным церквям на колесах времен готских скитаний), мавзолеи Теодориха и Галлы Плацидии, остатки дворца Теодориха, базилики святого Аполлинария (с единственным дошедшим до нас мозаичным изображением равеннской гавани) и святого Виталия, часовня святого Андрея и другие архитектурные шедевры остготского периода. Которым наш поэт «Серебряного века» Александр Александрович Блок посвятил одно из самых известных своих стихотворений:

РАВЕННА