Помоги проекту - поделись книгой:
Татьяна Тимофеева
«Мы жили обычной жизнью?»
Семья в Берлине в 30–40-е г.г. ХХ века
Моим родным и друзьям
огромное спасибо
за участие в моей повседневности
Введение. Повседневность как объект научного анализа
Старые пожелтевшие фотографии, хранящиеся в семейных альбомах… Как на листках календаря записана на них чужая жизнь. Вот на улице Берлина мальчик четырех-пяти лет: застыл, подняв руку в нацистском приветствии. Середина тридцатых годов прошлого века — еще нет войны, бомбежек, национальной катастрофы. Что стало с этим малышом после окончания войны, краха нацизма? Может, его можно увидеть и на других фотографиях, где советские солдаты раздают жителям Берлина обед из полевых кухонь? Или он в ряду других таких же вчерашних детей лежит на улицах столицы Третьего Рейха, теперь застыв уже навсегда, последним судорожным движением стиснув бесполезное оружие? Верил ли он в то государство, которое защищал? И за него ли он отдал жизнь?
Мы разглядываем семейные фотографии, пытаемся представить себе людей, которые жили до нас, которых мы знали и не знали. Мы видим их дома и на рабочем месте, торжественно-официальными и неожиданно искренними, получающими ордена и играющими в волейбол на пляже. Мы спрашиваем себя, о чем они думали в тот момент, что двигало ими, как они поступали. В результате мы приобщаемся не только к их жизни, но и к опыту, пытаемся понять их чувства и участие в общественных событиях, их роль и мотивацию в тех или иных исторических процессах. Иногда именно с этого начинается интерес к истории, сначала частной, семейной, а потом своей страны и мира в целом. Слушая рассказы очевидцев событий, наших близких, которые могут быть совсем непохожими на то, что написано в учебниках, мы задаем себе вопросы о подлинной сути событий, представляем повседневную жизнь предшествующих поколений, сочувствуем, сопереживаем, недоумеваем или даже отторгаем ее. В этом процессе взаимного обмена опытом происходит осмысление и очеловечивание исторического процесса, понимание того, что любая человеческая жизнь — это капелька в его океане. Она исключительна и типична одновременно, состоит из личных и общественных событий, переплетающихся в неповторимую мозаику повседневности.
Но всегда ли мы осознаем роль того или иного момента в нашей жизни? Скорее нет, чем да. Человек врывается в этот мир, идет каждый по своему пути, состоящему из смены действий и впечатлений, радостей и горестей, и уходит, дав жизнь и опыт новым поколениям. Процесс жизни для него естественен, как дыхание, мы часто не ощущаем в полной мере значимости момента, не понимаем, когда для нас кончается один и начинается другой этап, не осознаем, насколько органично наше существование вплетено в исторические процессы, в пестрое полотно событий эпохи. Счастье, радость, любовь, труд, горе, болезни, злость, ненависть, зависть, взросление, зрелость, старость и немощь — и наиболее яркие, и обыденные события в жизни воспринимаются индивидом как элементы своего собственного, неповторимого бытия и кажется, что именно они и остаются в памяти. Мы рассказываем о прошлом детям и внукам, зачастую даже не осознавая в полной мере, что передаем им наше восприятие, формируем их отношение к эпохе, современниками которой были мы, но никогда не станут они. И пусть этот контакт между поколениями формируется скорее на уровне чувств и эмоций, чем на интеллектуально-аналитической основе, но именно он наиболее тесно связывает человечество и в конечном счете стимулирует научное познание.
Машина времени, о которой так мечтают писатели-фантасты, скорее всего, никогда не будет создана. Но всегда существовало то, что в какой-то степени может ее заменить — это человеческая память. Именно она пытается из поколения в поколения воссоздать, реконструировать прошлое, не дает порваться связи времен, да и сама творит историю. Иногда это происходит очень быстро, например, во время войн и революций, но чаще изменения незаметно и медленно поворачивают нашу жизнь, и лишь спустя годы, оглядываясь назад, мы удивляемся, как то или иное событие трансформировало в конечном счете нашу судьбу, и надеемся, что поняли причинно-следственную взаимосвязь прошлых лет. Обращение к повседневной жизни как к объекту исследования со стороны науки предполагает такой очевидный факт как безоговорочное признание ее самостоятельной ценности, абсолютной важности каждого существования, каждого человеческого опыта.
Повседневность вообще как и отвлеченное понятие истории вряд ли существуют. В любую историческую эпоху есть своя повседневность у масс и элиты, повседневность крестьянина и ученого, молодежи, женщин, мужчин, стариков и т. д. Их объединяет совокупность общих черт, но столь же многое и разъединяет. В любом случае в центре внимания историка находятся как жизненная реальность (события общественной и частной жизни), которая воспринимается людьми и имеет для них огромное значение в качестве их цельного жизненного мира, так и анализ человеческого поведения и эмоциональных реакций на события.
Повседневность крайне субъективна и объективна одновременно. Люди все разные, и они не «винтики», не «марионетки» и не «куклы». Ими можно манипулировать и управлять, к чему стремится государство, но все равно каждый живет своей жизнью, пытаясь прожить ее так, как ему хотелось бы. И восприятие этой жизни у всех разное. Равная значимость для исследователя и событийной, и чувственной сторон повседневности составляют весомое отличие этого направления от других отраслей исторической науки.
Можно в таком случае понимать повседневность и как своего рода процесс перехода как усвоенных правил, так и изменений в обыденность. В такое динамичное время, каким был ХХ век, эта трансформация перемен в рутину стала одной из основных характеристик как индивида, так и общества в целом. Сжатие и ускорение исторического времени, структурные перемены в обществе, трагические периоды войн и революций, затронувшие всю планету, естественнонаучная и научно-техническая революции, возникновение основ информационного общества влекли за собой необходимость адекватного динамичного реагирования каждого человека. Как материальная, так и духовно-культурная стратегии выживания определяли жизнь людей в условиях тоталитарных режимов или в бурные годы системных социальных реформ и революций. Поэтому закономерно возникший во второй половине ХХ века интерес ученых разных специальностей к повседневной жизни людей не случаен, поскольку она окончательно становится одним из определяющих факторов исторического процесса, к тому же хорошо обеспечена источниками. Принципиальным отличием истории повседневности становится в этой связи то обстоятельство, что личные источники и прежде всего источники «устной истории» — интервью, «жизненные истории», рассказы и т. п. — для исследователя первостепенны и уникальны, так как он имеет возможность не только изучать их, но даже прямо участвовать в процессе создания, записывая их, определяя тему, задавая вопросы.
Разумно согласиться с Н. Л. Пушкаревой и С. В. Журавлевым, А. К. Соколовым и др. учеными, которые призывают видеть в истории повседневности не новый подход к «истории быта», «культурной истории» или разновидность исторической антропологии, а иную исследовательскую программу. При этом она вовсе не является ни научной экзотикой, ни «елочной игрушкой» на древе познания. Несмотря на описательный характер большинства существующих работ, история повседневности способна к серьезному анализу, хотя и иных сфер, чем это было принято в «классической» исторической науке. Часто в результате ученые получают совершенно иную картину события, эпохи в целом — картину, возникшую в процессе жизни и в сознании «человека снизу», рядового участника массовых процессов. Запрограммировать ее заранее, подогнать под существующие клише и схемы практически нереально, как невозможно и рассказывать о ней сухим научным языком, в терминологии «чистой науки».
Итак, постоянно ставить человека в центр своего исследования, не отбрасывать «случайное», «нетипичное», а, напротив, изучать его, создавать живые портреты замечательных и незамечательных людей прошлого, чтобы особенно последние наконец-то «обрели голос», при этом реконструировать исторический процесс через многообразные социальные практики индивидов — вот основная задача истории повседневности на современном этапе. При всем воодушевлении открывающимися возможностями нельзя впадать и в другую крайность — абсолютизировать это направление, приписывать ему право на абсолютную истину и исключительный подход в отражении нашего мира. Конечно, повседневность — это всего лишь один из ракурсов рассмотрения человека в обществе, вероятно, неспособный и не могущий претендовать на предоставление определяющей информации для понимания исторического процесса. Как преобладание описательности, так и чрезвычайно сложная проблема репрезентативности или случайности выборки попавших в поле зрения ученого судеб по-прежнему весьма чувствительны к критике, несмотря на все попытки обосновать их самоценность. Необходимо признать, что истории повседневности лучше не ставить перед собой макрозадач в исследовании масштабных социально-политических явлений, но при этом ей можно по праву гордиться своей спецификой — сохранением для потомков жизни ушедших людей, их переживаний и судеб в контексте исторических событий.
Семейная жизнь, являющаяся предметом изучения в данной работе, является одним из существенных сторон научного исследования по истории повседневности и концентрируется по своей сути большей частью на приватной, домашней сфере повседневной жизни людей, пространстве дома, хотя и в ней, конечно же, находят свой отклик и отражение проблемы детей в учебе, в школе, и размышления на темы производственной, трудовой деятельности родителей.
Историки и этнологи рассматривают семью в контексте эпохи, одновременно как отражение и движущую силу соответствующей материальной и духовной культуры общества. При этом историки повседневности в центр изучения ставят именно самих членов семьи, их надежды и желания, радости и горести, построение ими собственной жизни наряду с восприятием событий политической истории. Показательно, что даже маленький ребенок не является лишь пассивной стороной, своего рода объектом приложения воспитательных усилий со стороны родителей, педагогов или общества в целом. Он тоже приспосабливается к ситуации, по-разному интегрируясь и частично преобразовывая доступные семейные и общественные структуры, довольно активно создавая для себя собственное «жизненное пространство».
Исследование семейной повседневности обычно отличается достаточно свободной постановкой исследовательских вопросов. Общей задачей является рассмотрение семейной жизни на различных уровнях как материального, так и духовного плана, все та же реконструкция уходящей повседневности людей как целого — семьи, так и индивидуальностей. Участие семьи во взаимном общении, во взаимодействии с другими людьми, носящем зачастую ритуализированный характер, в праздниках, в игре, формы организации быта (жилище, его оборудование и убранство интерьера) и ведения домашнего хозяйства (бюджет, питание, обычаи и структура потребления, одежда), образ жизни (семейные ритуалы и обычаи, распорядок дня, иерархия семейных ролей, взаимные права и обязанности членов семьи, участие в домашних занятиях, роль спорта, разнообразные формы и способы проведения досуга (как общесемейные, так и в зависимости от пола, возраста членов семьи), роль чтения и самообразования, участие в общественных развлечениях и вовлеченность в официальные государственные праздники и мероприятия), — все это необходимо так или иначе рассмотреть при анализе повседневной жизни семьи[1], обязательно учитывая при этом эмоциональное восприятие и воздействие на людей вышеназванных категорий, а также их оценку и вытекающие отсюда поведенческие стереотипы.
Семья в любом традиционном обществе выполняет как минимум две основные взаимосвязанные функции: она служит целям биологического воспроизводства человеческой популяции и формирует личность в преемственной связи поколений. Именно в ней человек получает изначальный социальный статус, она готовит его к жизни во внешнем мире, где в любом случае нужно доказывать свои способности и добиваться соответствующего положения. Однако семья в отличие от других общественных институтов (школа, предприятие, партия и т. п.) обладает своей спецификой: она не является рационально организованной структурой, тем более с заранее заданной неизменной целью. Даже если такая цель есть, она может меняться в зависимости от периодов существования семьи, не осознаваться или по-разному пониматься ее членами, особенно представителями разных поколений.
Несмотря на усилия идеологов тоталитарного общества привнести такую единую для всех «великую цель» (воспитание полноценного потомства, строительство справедливого общества и т. п.) и тем самым унифицировать, подчинить частную жизнь человека, семья с трудом поддается подобному нажиму. Это не исключает того, что мужчина и женщина, создающие семью, могут, например, осознанно стремиться с самого начала к рождению ребенка и хотеть воспитать его здоровым и счастливым, полноценным членом общества. Но, конечно, подобное желание не исчерпывает всех надежд, предъявляемых людьми к семейной жизни, а в современном мире зачастую не является и главным. Вопросы социального статуса, материальной стабильности, групповой защищенности, взаимного человеческого общения во всем его разнообразии, включая удовлетворение сексуальных потребностей в освященном веками и религией «законном браке», имели и имеют не меньшее значение.
В данной работе семья рассматривается как комплексное, системное понятие; анализ социальных условий ее существования смыкается с рассмотрением воздействия материальной и духовной культуры общества и тенденций, привнесенных в него национал-социалистическим режимом. Однако центральной фигурой для изучения являются сами члены семьи как индивидуальности, содержание и реконструкция их жизни, интенсивность и восприятие перемен в повседневности под влиянием политико-социальных событий, а также попытки интегрироваться или противостоять режиму. В результате из множества социальных практик кристаллизуется обыденная сторона национал-социализма, восприятие этого исторического феномена «снизу», глазами немцев, которых он пытался превратить в своих активных адептов.
Одной из главных целей настоящего исследования была оценка степени влияния и воздействия тоталитарной идеологии и режима национал-социалистического государства на такую консервативную сферу как частная и семейная жизнь, соответственно, выявление изменений в повседневной жизни семьи, их направленности («за» или «против» режима) и возможных последствий в исторической перспективе. Параллельно возникает много историко-социологических вопросов о возможном ускорении при нацизме трансформации традиционных форм семьи и семейных отношений или, например, о крушении последней консервативной попытки вернуть германских женщин в дом и семью, заставить их подчинить свою жизнь исключительно жизни и целям мужа, а также воспитанию детей в духе нацистской идеологии. По мере возможности хотелось бы наметить пути решения и этих проблем.
Глава I. Немецкая семья в Берлине 30-х г.г
Характеристика источников. «Не дайте умереть хотя бы нашей памяти»: роль и специфика интервью в процессе исследования
Повседневность эпохи тоталитарного общества не является для российского читателя отдаленным и абстрактным понятием. Даже поколение среднего возраста воспринимает ее как историю своего детства и юности. А для людей, родившихся в первой половине прошлого века, — это история их жизни, детства и юности. Межвоенный период до сих пор является последним отрезком исторического времени, о котором еще можно
Повседневная жизнь семьи в первой половине ХХ века в Германии — важная часть процесса модернизации этого общественного института в условиях расцвета и краха Германской империи, формирования первой немецкой демократии, а также при становлении, господстве и сокрушительном коллапсе тоталитарного режима. Семья, являясь при всей своей автономности, неотъемлемым общественным институтом, так или иначе подвергалась влиянию этих эпохальных и противоположных по сути исторических процессов, трансформировала, а иногда и противостояла попыткам господствующей идеологии вторгнуться в частную жизнь людей, в человеческую индивидуальность. С другой стороны, процесс развития семейных отношений безусловно отражал не только идеологические, но и общие экономические и социальные перемены в обществе.
Семейная повседневность и организация воспитания детей в межвоенный период проявляют свое влияние вплоть до сегодняшнего дня: во многом от того, насколько сильно или слабо отдельная личность испытывала давление режима, зависела ее позиция в послевоенное время и это формировало соответствующие последствия для общественного развития. Дети, родившиеся и выросшие в 30-е годы, выжившие в трагическое время Второй мировой войны, стали активной частью населения Восточной и Западной Германии в послевоенный период, создавали два германских государства, две модели общества. Их детские впечатления, позитивные и негативные, от воспитания в семье и обществе в том числе наложили свой отпечаток на строительство демократии в ФРГ и режима СЕПГ в ГДР.
В силу неоднородности самого понятия «повседневность» и ее зависимости от материальных условий существования с самого начала стала очевидна необходимость концентрации на исследовании семейной жизни определенных социальных/профессиональных групп — разработка так называемых «социальных профилей». Интереснее всего в данном случае показалось рассмотрение повседневной жизни не рабочих, чьи семейные отношения, в том числе в период национал-социализма, частично уже исследованы[2] и к тому же всегда слишком сильно зависят от материальных обстоятельств, и не элиты, которая в силу одного своего положения в нацистском обществе тоже не имела в реальности большого пространства для выбора образа жизни, если хотела сохранить свой статус. Объектом изучения выбраны трудные для дефиниции «средние» слои (интеллигенция: врачи, учителя, юристы, служащие, преподаватели среднего звена, так называемые «самостоятельные» группы: мелкие предприниматели и т. п.). Они обладали как образованием, так и достаточным «запасом прочности» в материальном отношении, и в то же время не вели исключительно публичную жизнь, не претендовали на социальную эксклюзивность или долю власти, следовательно, у них должна была существовать реальная возможность для формирования своего поля действия, выработки позиции и определенного лавирования, анализ которых представляется мне наиболее интересным.
Выбор Берлина в качестве географического объекта исследования также не случаен и сочетает в себе диалектическое противоречие: с одной стороны, в таком мегаполисе было легче абстрагироваться от политики, «затеряться» в общей массе; с другой стороны, роль Берлина как столицы режима предполагала большие возможности для выдвижения, более зримые формы пропаганды и давления, в конечном счете большую осведомленность и вовлеченность в события. Общеизвествен тот факт, что партийная верхушка НСДАП, в частности, гауляйтер Берлина с 1926 г. Й. Геббельс и сам Гитлер вначале не испытывали симпатий к «прусскому» городу и его жителям, отличавшимся как острым языком, так и пестротой состава, свойственного в то время уже практически всем европейским мегаполисам. Для Геббельса город предстал как «…бескрайняя бетонная пустыня с современными уродливыми зданиями, населенная четырьмя миллионами обитателей, которые, казалось вечно спешили, подгоняемые необъяснимым желанием все успеть и ухватить от жизни как можно больше, мечтающие сделать Берлин самым „американским“ городом в Европе»[3]. Не слишком оптимистичное высказывание для пропагандиста и партийного руководителя, но далее Геббельс все же отдает должное культурной жизни Берлина, а, главное, сразу же чувствует здесь огромные возможности для политика: чуть дальше это уже «город лучших в мире театров, город самых разнообразных и порочных развлечений, город, где все было возможно»[4].
Трансформационные процессы в городской семье, особенно в столице, в наибольшей степени определялись особенностями жизни в мегаполисе, ставшем в 30-е г.г. своеобразной лабораторией воздействия на массы для нацистских властей[5]. Территория Берлина ненамного увеличилась с начала 20-х г.г. — с 87 800 до 88 366 га, почти неизменным осталось и число жителей: в 1920 г. — 3 804 000 чел., в 1933 — 4 242 501 чел., а в 1939 г. — 4 354 000 чел., внутренние миграции в столицу и из нее были почти равными на протяжении всего рассматриваемого периода и составляли 250–350 тыс. чел. в год[6]. Это позволяет рассматривать группу «старых берлинцев», т. е. людей, проживавших в этом городе во втором-третьем поколении как определенную константу со своим укладом, привычками и обычаями, в чем-то характерными для мегаполиса первой половины ХХ века, но отличавшуюся и своими специфическими особенностями.
Сначала в работе была поставлена задача исследовать семейную жизнь «обычных» людей — не фанатиков, не преследуемых, не борцов Сопротивления — лишь в Берлине 30-х гг., поскольку слишком страшны последствия террора национал-социалистов, глубоки трагедии военных лет, очень трудно соблюсти объективность и выдержку и при чтении документов, и особенно в беседах с современниками тех событий. Тем более, что война рано или поздно подчиняет и трансформирует всю жизнь человека, в семье или вовне, и существование начинает подчиняться исключительно чрезвычайным законам и экстремальным условиям военного времени. Бомбардировки, голод, нужда, нехватка предметов первой необходимости, паника при приближении войск противника, беды оккупации и т. п. мало что оставляют от традиционной повседневности.
Однако жизнь внесла свои корректировки в хронологию темы. Во-первых, в процессе бесед, в большинстве которых рефреном повторялись слова: «Наша семья была так далека от политики. Мы жили обычной жизнью», — постепенно приходило понимание того, что в этих «благополучных» фразах, может быть, и заключается самое страшное. 30-е годы представляются большинству еще живущих очевидцев как время стабильности и порядка. Даже учитывая типичную для воспоминаний о детстве и юности идеализацию происходившего, надо признать, что чрезвычайные условия войны и особенно бомбежки оставили несравнимо более страшный след в душе людей, чем ограничения гитлеровского режима. Национал-социализм и повседневность подвергаются в воспоминаниях четкому разделу: нацизм — это плохо, но жизнь в то время была «обычной» и хорошей. Самоадаптация масс к режиму, конформизм, индифферентность восприятия внесли огромный вклад в победу национал-социализма и формирование диктатуры[7].
Во-вторых, надо отметить, что лишь редкие опубликованные воспоминания о периоде национал-социализма обрываются на конце 30-х гг. и, самое главное, практически ни в одном из взятых интервью и проведенных бесед тоже не удалось избежать военных лет и животрепещущей темы для берлинцев — последних месяцев войны и взятия города. Беседа как бы невзначай сама сворачивала к этим трудным моментам, «жизненные истории» замыкались именно на последних годах и месяцах войны, ставших своеобразным мерилом горя, потерь и тягот, временем, когда «обычная» бюргерская жизнь закончилась. При этом показательно, что люди, подробно и даже охотно рассказывавшие о своем детстве и юности, жизни семьи в довоенное время, бегло упоминавшие и о преследованиях евреев, страхе перед всеобщим доносительством, с подлинным ужасом говорили лишь о войне, что давало повод предполагать сохранение стереотипа «жертвы».
Бомбежки и взятие Берлина весной 1945 г. для старых берлинцев — вот их подлинная личная трагедия, чаще всего именно эти события оставили наиболее глубокий след в их душе. Вне всяких сомнений, именно они перевернули жизнь каждой семьи, люди увидели смерть своими глазами, она пришла к ним на порог. То, что человек не видел сам, тот же террор и ужасы концлагерей воспринимаются более отвлеченно, поскольку имеется элементарная возможность верить или не верить — тем более информации не из официальных источников, «слухам», — а увиденное, пережитое однозначно становится объективной реальностью, через призму которой рассматриваются и более ранние события. Соответственно возникла необходимость расширить хронологические рамки исследования, включив в него период Второй мировой войны.
При наличии других групп источников, о которых будет сказано ниже, с самого начала именно интервью, как самостоятельно проведенные, так и заимствованные из материалов других исследователей, рассматривались в качестве важнейшего источника по теме повседневной жизни берлинцев в 30-е — 40-е гг. Свидетельства очевидцев при этом являлись даже в меньшей степени источником информации о политических процессах и событиях, но преимущественно стимулом в осмыслении истории, сокровищницей индивидуальной и коллективной памяти, фактором воздействия прежнего опыта на последующую фазу развития общества и человеческих поколений.
Можно согласиться, что их репрезентативность не бесспорна, они не в состоянии отразить историческую эпоху во всей ее полноте, весьма эмоциональны и достаточно субъективны в оценках, однако факт остается фактом: пока можно услышать от самих людей историю их жизни в контексте времени, никакой другой источник живую беседу заменить не в состоянии. Одна из моих собеседниц в конце разговора сказала: «Мне почти 90 лет. Я не доживу до выхода Вашей книги. Напишите ее. Не дайте умереть хотя бы нашей памяти». Что можно добавить к ее словам? В процессе работы ее практическая цель становилась все яснее: сохранить коллективную память жителей Берлина об их ушедшей жизни. Насколько удалось при этом отразить их повседневность, семейную жизнь, судить читателю.
Летом 2003 г. во время работы над темой были проведены беседы более чем с 40 пожилыми немцами, проживавшими в основном в частных домах престарелых среднего класса в Берлине (Seniorenresidenzen, Altersheime)[8] или найденными в результате личных контактов. Интервью записывались с согласия собеседников на диктофон и впоследствии лишь 22 из них были оценены как информативные — к сожалению, многие старики уже не в состоянии связно вспомнить прошлое. В основном, респондентами были люди, родившиеся до конца 20-х гг. (с 1908 по 1930 г. рожд.). Тот факт, что во времена национал-социализма большинство из них были детьми, не оказал принципиального воздействия на полноту и эмоциональность их воспоминаний, поскольку в соответствии с отмеченным психологами феноменом отсутствия блокировки памяти у детей, многие из них гораздо более внимательны и точны в описаниях, чем взрослые, хотя не в состоянии проследить причинно-следственную связь событий.
18 женщин и 4 мужчин попытались вернуться в прошлое, вспомнить о родителях, о детских и юношеских годах, своей семье в довоенное время. Этот период помимо своего значения в унификации нацистского общества, интеграции личности в национал-социализм, формировании диктатуры был выбран не без надежды, что о мирном времени, об «обыденности», о семейной жизни люди будут говорить подробно и наиболее полно. Это предположение целиком подтвердилось впоследствии, к сожалению, вместе с уже упоминавшимся обстоятельством, что темы войны практически ни в одной из бесед избежать не удалось, хотя специально подобной цели я не ставила.
19 человек проживали в 30-е г.г. в Берлине, трое провели там свое детство, но во второй половине 30-х гг. переехали: 1 — в Силезию, 1 — в Тюрингию и 1 — в Дюссельдорф. Большинство семей принадлежало к пестрому среднему сословию (Mittelstand): рядовые служащие, юристы, врачи, учителя, владельцы небольших предприятий и ресторанчиков. В некоторых случаях главы семейств были и квалифицированными рабочими, что тогда по уровню жизни означало скорее принадлежность к тем же средним слоям.
Обычно беседа начиналась как диалог с заранее подготовленными вопросами, часто он переходил в рассказ, иногда даже в рассказ о жизни в целом, длившийся в среднем около двух часов. В этом случае вопросы служили лишь для ориентации. Приоритет отдавался различным аспектам повседневности в семье: жилищным условиям, отношениям между родителями и родителей с детьми, связям со старшим поколением, степени политизированности и общественной активности членов семьи, формам семейного досуга, питанию, игрушкам, праздникам и общению с родными и друзьями, реакции на национал-социалистические методы воспитания и социализации детей, конфликтным ситуациям, стереотипам профессиональной и мировоззренческой ориентации детей и т. п. Всем респондентам задавались вопросы о том, как был воспринят в семье приход Гитлера к власти, запомнился ли им этот день, какие перемены были заметны в семейной повседневности, ощущалась ли предвоенная ситуация и подготовка к войне в конце 30-х гг., насколько реальным был страх перед различными формами террора, а также — какое событие довоенного времени осталось наиболее ярким в их памяти (см. анкету-вопросник в Приложении № 1).
Кроме проведения собственных интервью в берлинских архивах удалось обнаружить обширный и интересный материал в виде похожих опросов, анкет и исследований. По разным причинам он не опубликован и даже не обработан, поэтому поле для исследований представляется достаточно обширным. Например, в этнологическом архиве Берлина-Бранденбурга Института европейской этнологии университета им. Гумбольдта (Берлин) находятся 5 томов неопубликованных интервью (в форме жизненных историй, построенных по проблемно-хронологическому принципу, см. Приложение № 2) с рабочими берлинского электролампового завода, записанных ученым-этнологом Вольфгангом Херцбергом в 1979–1981 г.г.[9]
Из 22 респондентов 9 проживали в 30-е г.г. в Берлине, в семьях, принадлежавших к среднему сословию, поэтому эти материалы можно было использовать в работе. Их рассказы представляют значительный интерес, поскольку они родились несколько ранее по сравнению с респондентами моих собственных интервью, в 1900–1915 гг., и 30-е годы для них — это начало самостоятельной жизни, создание своей собственной семьи, рождение детей. Естественно, что они подробно рассказывают об этом, уделяя внимание и обстоятельствам эпохи. Следует подчеркнуть, что из 9 авторов интервью пятеро — мужчины. Этот факт особенно ценен, так как мужчины, по моему опыту, в силу разных причин (прежде всего своей более активной роли в период национал-социализма, службы в вермахте и т. п.) менее охотно идут на контакт и более сдержанны в своих рассказах, что, однако, не подтверждается по материалам более ранних интервью Херцберга. Профессионально выполненные опросы построены на основе весьма подробной анкеты, разработанной самим ученым, однако Херцберг не следовал ей чересчур жестко, поэтому опрашиваемые с разной степенью подробности освещали периоды своей жизни. У современного исследователя есть прекрасная возможность оценить чувства и эмоции людей, проследить вслед за ними их акценты и приоритеты.
В архиве известного этнолога Рихарда Байтля[10] содержатся более 5000 анкет берлинских школьников и лицеистов 6–14 лет, преимущественно из берлинского района Штеглиц (один из буржуазных районов на юго-западе города), посвященных формам семейного и детского досуга, играм, песням, популярным детским стихам и т. п. Опрос датирован 1935 г. и был проведен в преддверии фольклорного праздника в Штеглице. Этот ценнейший этнологический материал практически даже не разобран и не обработан, хотя в нем содержится много интересных, пусть и не таких подробных, сведений о составе семей, родителях, семейных связях и т. п. Даже сам формуляр анкеты показателен для периода национал-социализма и носит утрированно патриотический характер (графы об «исторических» песнях и играх и т. п. — см. Приложение № 3).
Из положительных моментов в моей работе можно отметить большую степень готовности и открытости, с которыми пожилые люди (в основном, женщины) соглашались на контакт и запись интервью. Наглядно подтвердилась особенность исследований по истории повседневности — диалог, со-творчество, соавторство историка и его объекта, в данном случае интервьюируемого. В процессе беседы, длившейся обычно 1,5–2 часа, можно было убедиться в целесообразности как постановки «аполитичной» темы о детстве и юности, вызывавшей живой интерес и положительную реакцию с самого начала, так и в необходимости подобных личных контактов между людьми различных культур, принадлежащих не только к разным поколениям, но и к нациям, имеющим сложную взаимную историю. Часто возникало впечатление, что помимо реализации исследовательских интересов беседы несут не менее важную социальную миссию, поскольку многие собеседники признавались, что впервые общаются с историком, тем более из России.
Основную трудность в процессе обработки интервью представляло классическое для «устной истории» смешивание оценок в прошлом и настоящем, презентизм, отчетливое стремление вольно или невольно абстрагироваться от национал-социализма. Лишь в процессе рассказа, иногда в противоречие ранее сказанному, всплывали индифферентные или даже скорее положительные оценки прихода к власти НСДАП как осуществления надежды на улучшение ситуации в стране в целом и материального положения собственной семьи. Еще одна психологическая сложность, которую вряд ли можно обойти в интервью с пожилыми людьми об их благополучных детстве и ранней юности, — приукрашивание действительности, снятие конфликтов. «Розовые очки» в целом беззаботного существования в родительском доме требовали особого внимания и аналитического подхода.
Кроме интервью источниковая база исследования включает в себя материалы берлинских архивов, опубликованные воспоминания, материалы личных собраний, газеты, журналы и публицистические эссе периода национал-социализма, статистику, законы и распоряжения государственных органов. Использование всех этих видов источников было необходимо для достижения основных целей работы и комплексного освещения семейной повседневности.
Из архивных фондов наиболее интересными оказались документы, хранящиеся в Земельном архиве Берлина (Landesarchiv Berlin) и в архивах отдельных районов города. В Земельном архиве можно познакомиться с материалами деятельности городских органов власти (Stadtverordnetenversammlung, Standesämter), районных магистратов, органов районного и общинного самоуправления (Magistrats-, Bezirks- und Gemeindeverwaltungen), а также общественных организаций периода национал-социализма, имеется также отдельная коллекция документов школ, лицеев и гимназий[11]. Однако наибольший интерес для исследования повседневности представляют личные фонды как известных людей, так и «обычных» семей, в которых имеются генеалогии, письма, отрывки из дневников, воспоминаний, фотографии, тематически подобранные вырезки из газет, стихи, посвященные различным событиям семейной жизни (например, золотой свадьбе родителей в ноябре 1943 г.) и т. д.[12]. Кроме этого, в архиве находятся коллекции плакатов, фотографий, театральных афиш и программ, почтовых открыток, проездных билетов, продовольственных карточек и т. п., которые дают обширный иллюстративный материал[13].
Архивы отдельных районов Берлина (всего архивов, находящихся обычно при районных музеях и краеведческих объединениях, 12) совершенно различны как по репрезентативности представленных документов по истории того или иного района, так и по методам представления и научной работы. Наибольший интерес для изучения истории повседневности периода национал-социализма представляют материалы архива в районе Шпандау, где, благодаря энтузиазму и профессионализму его сотрудников созданы настоящая библиотека и квалифицированное, систематизированное собрание документов, в том числе личного характера, и местной прессы. Подборки документов школ и некоторых учреждений (здравоохранения, социальных ведомств) есть в архивах Шарлоттенбурга-Вильмерсдорфа, Штеглица. Некоторые архивы (районы Кёпеник, Райникендорф) даже ведут активную работу по сбору и публикации воспоминаний военных лет. Чаще всего они выходят в рамках тематических проектов-серий о Сопротивлении, преследовании евреев, «остарбайтерах», истории отдельных поселений, школ, вузов и т. п.[14]. Еще больше материала находится в самих архивах в необработанном виде и, к сожалению, большая часть сотрудников и руководства не прилагает усилий к разборке и систематизации этого наследия (районы Веддинг, Пренцлауэр Берг и др.).
Однако есть местные архивы и музеи, которые совсем не занимаются периодом национал-социализма, сосредоточив свою деятельность на послевоенном времени (район Мариендорф), или сделав упор на иллюстративности и наглядности представленного материала (музей городской культуры и региональной истории района Нойкелльн). Некоторые учреждения в период работы над книгой были (более года) закрыты (район Далем). Поэтому, к сожалению, равномерно представить историю повседневности семей в различных районах Берлина в 30–40-е гг. достаточно сложно, и в исследовании сделана попытка сконцентрировать усилия на отражении жизни представителей средних слоев, проживавших в традиционно буржуазной среде (центр, запад, юго- и северо-запад).
Число опубликованных мемуаров и интервью о предвоенных и военных годах в Берлине и остальной Германии достаточно велико. При всем разнообразии тем можно выделить отдельно школьную и детскую, семейную тематику. Иногда уже в названии книги, например, «Дети войны нарушают свое молчание», заложена позиция издателя или составителя. В последние годы опубликованы как воспоминания отдельных людей, так и целые тематические или хронологические подборки рассказов людей о своем прошлом. Особого внимания заслуживает серия публикаций издательства «Цайтгут», целиком посвященная теме детства и юности, воспоминаниям очевидцев о различных периодах своей жизни и истории Германии в ХХ веке[15]. Среди мемуаров отдельных людей для работы подбирались воспоминания берлинцев, выходцев из семей средних слоев, буржуазии, в основном это опять-таки воспоминания бывших детей и подростков 30-х гг.[16]
Одной из наиболее интересных и нестандартных тематических подборок документов, где сбалансировано представлены абсолютно разные по характеру источники: официальные документы, речи национал-социалистических лидеров, пресса, публицистика, литература того времени, письма, выдержки из воспоминаний, дневников, является книга У. Бенц «Женщины при национал-социализме», снабженная к тому же введением, где в полной мере отражена критическая позиция самой издательницы[17]. Материалы, собранные Бенц, эмоционально и документально характеризуют роль и место женщины в системе национал-социализма с разных сторон, охватывая в целом основы женской идентичности и восприятия себя в семье, обществе (учеба, работа и т. п.) и даже в политике, преимущественно через систему общественных организаций. Исследовательница опровергает расхожее утверждение о том, что нацисты пытались деполитизировать женщину, вернув ее к семье и детям, напротив, во внедрении господствующей идеологии в сферу частной жизни она видит попытку еще более социализировать женщин, унифицировать их сознание, подчинив их целям национал-социализма.
Более классическая подборка в основном официальных документов, а также статистических данных присутствует в книге В. Шнайдера «Женщины под знаком свастики»[18], также снабженная авторским введением с кратким обзором представлений нацизма о роли и задачах семьи и женщины. Четыре части в хронологическом порядке (январь 1933 г. — сентябрь 1939 г., сентябрь 1939 г. — июнь 1941 г., июнь 1941 г. — февраль 1943 г., февраль 1943 г. — май 1945 г.) представляют эволюцию «женской», молодежной и семейной политики национал-социализма и строятся по единой системе: краткий авторский текст, отражающий основные тенденции одного из четырех периодов, и далее иллюстрирующие его отрывки из законов, распоряжений, прессы, речей и секретных документов службы безопасности для всестороннего представления ситуации в стране. Сборник отличает продуманный и разнообразный справочный аппарат, включающий не только именной регистр и перечень документов, но и интереснейшую «Женскую хронику событий» за весь период национал-социализма.
Столь же различного характера документы, включая как неопубликованные архивные материалы, так и выдержки из газетных и журнальных публикаций собраны в издании К. Х. Янке и М. Буддруса «Германская молодежь. 1933–1945»[19]. В основном как раз из-за неоднородного характера источников эта подборка представляет интерес, однако воспоминаний, писем и других документов личного характера там практически нет, как нет и авторских комментариев.
Выдержки из школьных сочинений военного времени, прописей и детских писем опубликованы в целом ряде изданий, в частности, в монографии Х. Лангер и Е. Вайднер «Глория, Виктория!»[20].
Для представления об общей ситуации в стране важны секретные годовые отчеты службы безопасности СС о положении в рейхе[21].
Этот список можно было бы продолжить[22], однако подобные публикации не содержат материала исключительно берлинского происхождения, поэтому носят вспомогательный характер в рамках данного исследования[23].
Весьма ценными для исследования оказались материалы из частных собраний и семейных архивов, хранящихся дома и предаваемых детям и внукам. В основном были использованы письма, фотографии, отрывки из дневников, личные документы старых берлинцев, согласившихся дать интервью о своем детстве, что придавало им особую значимость, подкрепляя услышанное в устном рассказе. Даже сама «выборка», т. е. то, что люди считали для себя ценным и дорогим, сохраняли годы и годы, например, «Паспорт предков» или «Книга происхождения семьи» (свидетельства «арийского происхождения» с 1800 г.), «Книга семейной истории» с портретом Гитлера на первой странице, свидетельствует о многом в восприятии исторических событий, семейной повседневности и самоидентификации. Наиболее массовый источник этой группы — тщательно сберегаемые семейные фотографии иногда уже безымянных родственников, бабушек и дедушек из 30-х гг. — служит наглядным пособием по образу жизни немецких семей среднего сословия в те далекие годы. Особенно поражают иногда снимки военного времени: мирная встреча Рождества под елкой с роскошно накрытым столом, игры девочек в белых платьицах и с кукольными колясками в 1943–44 гг., семейные пикники и выезды на природу…
Что касается публицистики, то из многочисленного наследия 30–40-х гг. были отобраны работы двух авторов-женщин. Это книга Эрики Манн, дочери Томаса Манна, «Десять миллионов детей. Воспитание молодежи в Третьем Рейхе», вышедшая впервые в 1938 г. в Амстердаме с предисловием Томаса Манна[24]. Это страстный, насыщенный эмоциями манифест убежденной противницы национал-социализма, стиль которого местами приближается к стилю художественного произведения. Ей противопоставлены мемуары и подборка документов с тенденциозными авторскими комментариями лидера нацистского женского движения и одновременно образцовой национал-социалистической матери Гертруды Шольц-Клинк[25], которая не менее убежденно выступает против извращения, по ее мнению, смысла семьи, роли женщины и процесса воспитания при национал-социализме и пытается последовательно отстаивать здоровые, истинно немецко-национальные принципы семейной политики нацизма.
Кроме этих заостренных в своей противоположной направленности работ для характеристики уровня культуры и рекомендуемой национал-социалистами литературы для женского и семейного чтения были привлечены книги самого «крупного специалиста» в Германии 30-х гг. по воспитанию немецких детей, врача и матери двух близнецов Иоганны Харер (1900–1988)[26]. Вышедшее в 1934 г. первое издание книги «Германская мать и ее первый ребенок» имело огромный успех. Внешне гигиенически обоснованные и далекие от политики советы доктора Харер стали своеобразным катехизисом молодой матери, пережив свое время. Интерес к ее творчеству стимулировался упоминанием в интервью одной из опрошенных женщин, что ее собственная мать считала рекомендации Харер по гигиене маленьких детей весьма авторитетными и после рождения ребенка (50-е годы) подарила ей эту книгу, переизданную в 1949 г. под названием «Мать и ее первый ребенок». В предыдущем названии была слишком явно отражена квинтэссенция представлений национал-социалистов о расовой гигиене и материнстве, книга в довоенной редакции была написана именно для германской матери и о ее лишь первом, т. е. будущем старшем ребенке, пропагандировала нормы и правила ухода за детьми раннего возраста и их воспитания в соответствии с воззрениями нацизма.
В вышедшей накануне войны книге для семейного чтения «Мама, расскажи об Адольфе Гитлере!» Харер уже полностью реализовала себя как фанатично настроенную активистку национал-социалистической пропаганды в области семьи и семейного воспитания. Книга насыщена «рекомендациями» по внедрению в детское сознание харизматического образа фюрера, жестко регламентирует самые интимные моменты общения родителей с детьми, например, ежевечернее совместное чтение.
Из разнообразной по названиям, но монотонной по содержанию прессы периода национал-социализма после просмотра главного рупора режима — газеты «Фелькишер беобахтер»[27] — внимание было сосредоточено на семейных и женских изданиях, начиная с приложения к этой газете — «Немецкая женщина»[28] и политически ангажированного, нарочито «интеллектуального» журнала «Немецкая женщина-борец» и кончая развлекательными, литературными, домоводческими журналами, приложениями для семейного чтения и журналами мод и дамских рукоделий[29]. На читателя было призвано воздействовать, конечно, не только идеологизированное содержание статей, но и само оформление печатного издания, подбор иллюстративного и художественного материала.
Статистические данные о населении Берлина, в том числе и по составу берлинских семей, доходам, национальной, религиозной, социальной и профессиональной принадлежности их членов, рождаемости, смертности, жилищным условиям, продовольственному потреблению и т. д. собраны в справочном издании «Берлин в цифрах»[30], изданным Берлинским ведомством статистики в 1945 г. В нем имеются разнообразные материалы статистики вплоть до берлинской погоды с середины 20-х г.г. и до 1944 г. включительно.
В целом источниковая база для изучения повседневной жизни семьи среднего сословия в Берлине 30–40-х г.г., как и других исследований по истории повседневности, отличается крайним разнообразием и воистину бесконечным объемом, поскольку ни один исследователь не в состоянии найти и охватить все многочисленное наследие ушедшей жизни людей. Тем более важно аналитически оценить доступные материалы, показать в равной степени их своеобразие и типичность, вычленить элементы как материальной истории, так и ментальной составляющей человеческой жизни.
Что касается степени исследованности данного аспекта истории повседневности, то, несмотря на наличие определенного количества интересных работ в основном последних лет по семейной истории, повседневности периода национал-социализма, истории Берлина под властью нацистов (см. Библиографию), о них можно сказать всего несколько слов: каждое из этих исследований преследует свою отдельную цель, будь то формы и особенности развития немецкой семьи или социальная политика нацизма, повседневная жизнь в Германии в целом без региональной дифференциации или краеведческо-иллюстративная история Берлина, но до сих пор не была предпринята ни одна попытка синтеза этих аспектов в рамках методического аппарата истории повседневности.
Политика национал-социализма по отношению к семье, женщинам и детям
Каковы были цели политики национал-социализма в отношении семьи? И какова была семья берлинца из средних слоев в 30-е годы? Без ответа на эти основополагающие вопросы невозможно представить себе повседневную жизнь и восприятие режима, реконструировать поиски групповой и индивидуальной идентичности.
Буржуазная семья в Германии в первой половине ХХ века, оставшись в своей основе неизменной, испытала к началу 30-х гг. тем не менее множество потрясений. Иллюзия вечной действенности этой семейной модели, которая смыкалась с иллюзией незыблемости общественного порядка, в рамках которого она и существовала, была разрушена Первой мировой войной и последовавшей за ней революцией 1918/19 гг. Ориентация на законный брак, освященный авторитетом церкви, подвергалась критике со стороны приверженцев теорий «свободной любви» и «стакана воды», незыблемость материальных устоев, основанных на имуществе отца и его роли единственного кормильца, также пошатнулась, протестанско-аскетическое понимание ролей мужчины и женщины в их совместной жизни и воспитании детей, основанное на «разумной любви», уступало место любви романтической, признанию за детьми права на самостоятельный выбор спутника жизни. Любовь, а не материальные соображения, становилась важнейшим условием заключения брака. Супружеская любовь-долг постепенно эротизировалась, наполнялась как и культура в целом сексуальностью, от брака стало естественным ожидать удовлетворения сексуальных потребностей, причем не только мужчины, но и женщины! Даже такое сакральное понятие как девственность, ранее являвшаяся обязательным условием для начала «честного супружества» в бюргерской семье, в ряде случаев уступает натиску пока по большей части лишь со стороны жениха[31].
Развитие женской эмансипации подняло статус жены даже как хозяйки дома, новые партнерские отношения подразумевали равноправие, взаимное общение, советы и обсуждение как внутрисемейных дел, так и общественных событий между супругами. Эта ситуация потребовала дальнейшей индивидуализации как семьи в целом, так и самих мужа и жены: в партнере наиболее ценимой стороной становилась его личность, религиозный догмат единственного брака получил в этом отношении неожиданное подкрепление, так как семейное счастье базировалось отныне на взаимной коммуникации и понимании[32], число разводов по-прежнему было сравнительно невелико. Тем не менее традиционное разделение семейных ролей сохранялось: в семье с определенным уровнем материального достатка женщина, даже получив в девичестве образование, не должна была работать, а занималась собой, вела дом и воспитывала детей. По хозяйству ей помогала прислуга, обычно приходящая домработница. Для маленьких детей в семью часто приглашалась няня.
Дом, квартира сохраняли свое сакральное значение места обитания семьи, закрытого пространства как для посторонних, так и для общества. Хранительницей его являлась женщина, она обеспечивала уют, отвечала за налаженный быт, удовлетворяла потребности и даже олицетворяла собой процветание хозяина-мужчины. Необходимость «встать на ноги», получить определенный профессиональный и социальный статус, «жизненный опыт» перед принятием на себя ответственности по содержанию семьи обуславливала среди мужской части выходцев из средних слоев более высокий возраст вступления в брак — 27–30 лет, хотя он медленно понижался.
В отличие от мужчины, девушка большей частью не жила отдельно от родителей, а выходила замуж непосредственно из заботливого родительского дома, в ряде случаев получив профессиональное образование, кроме этого, она должна была успеть родить детей, да и к мужу требовалось относиться уважительно, поэтому невесты были младше женихов, но и им редко когда бывало меньше 20 лет.
Разница в возрасте между супругами также уменьшалась: с 8–10 лет в XIX веке до 3–8 лет в первой четверти ХХ века[33]. Количество детей также неуклонно становилось меньше, 1–3 ребенка вместо 4–6 отличали немецкую городскую семью уже в первой четверти ХХ века, здесь сыграли свою роль и общественно-политические потрясения, обусловившие начало демографических сдвигов вплоть до кризиса рождаемости.
В отношениях с детьми родители придерживались патриархальных принципов безусловного авторитета, особенно отца, и абсолютного послушания со стороны детей[34]. Отец, принимавший сравнительно малое участие в повседневных домашних заботах, тем не менее считался основой, центром, главой семьи. Дети не были главным приоритетом семейной жизни, которая вращалась вокруг отца, определявшего все основные ее моменты вплоть до будущей профессии детей[35].
Нельзя сказать, что на детей не обращали внимания, напротив, о них заботились, воспитывали со строгостью, но и с лаской, но большую часть родителей мало интересовал внутренний мир ребенка, его переживания вне семьи. Родители удовлетворялись просмотром тетрадей и табеля, но не задавали вопросов, как себя ребенок чувствовал в школе, как к нему относятся учителя и товарищи, даже в семейных отношениях при высказывании недовольства по какому-либо поводу ребенку чаще всего просто приказывали «закрыть рот». А между тем в школе, особенно в начальной, которую никогда не выбирали, просто отдавали ребенка в ближайшую, не такими уж редкими методами воспитания были шлепки и побои. Вольфганг Гемлих из района Йоханнесталь в 1933 г. терпел их от учителя целый год, но вскоре придумал выход — одеть как можно больше нижнего белья, чтобы было не так больно. Перед летними каникулами он одел шесть пар трусиков. «Вечером моя мать получила почти инфаркт, когда при раздевании она увидела все шесть пар белья», — только тогда она спросила о причине столь необычного поведения, но никакой реакции не последовало[36].
Родители, беседующие со своими детьми-подростками на разные темы вплоть до политики, были немногим счастливым исключением. Что тут сказать о таком «больном» вопросе, откуда берутся дети… 10-летний Хорст Шеппленберг пришел весной 1934 г. взволнованным из школы и пересказал матери пошлые разговоры своих одноклассников. Мать вне себя вызвала срочно отца с работы, так как «случилось что-то страшное». Отец счел своей обязанностью откровенно поговорить с сыном и «просветить» его. В семье была еще младшая дочь. Хорст слушал внимательно и в конце воскликнул: «Ага, значит, вы с мамой сделали это дважды!» В 1940 г., когда Розмари было 14 лет, с ней решила поговорить мать, девочка отреагировала в духе времени: «Да, я представляла себе это совсем по-другому. Но тут даже сам Гитлер не сможет ничего изменить!»[37]
Стало общим местом утверждение, что нацисты пытались не только вернуть женщину в семью, к мужу и детям, но и ограничить ими ее жизненный мир, поставив ее на службу репродуктивным целям арийской расы и национал-социалистическому государству. В мужском сообществе национал-социалистического режима женщине не было иного места, кроме дома и ограниченного круга «женских» профессий воспитателя, медсестры, сиделки, прачки, гладильщицы, портнихи… и, может быть, школьной учительницы. Вырванные из контекста цитаты из книги Гитлера «Моя борьба», речей Геббельса, выступлений Фрика, произведений Розенберга, казалось бы, однозначно подтверждают это положение[38]. Остается только удивляться немецким женщинам, имевшим к тому времени определенный опыт эмансипации, рассматривавшим профессиональное образование как почти обязательное, получившим право голоса на выборах и безропотно, чуть ли не с воодушевлением воспринявшим призыв к подчинению фюрерам-мужчинам.
Это поверхностное клише в понимании как идеологии, так и практических шагов национал-социалистов нуждается в разъяснении и коррекции. Пытаясь обосновать изначальное биологическое неравенство полов, «естественный закон» разделения семейных ролей, нацизм все же никогда не отводил женщине роль лишь инкубатора и домработницы. Напротив, уход в мещанский мир чисто личных, семейных радостей не встречал у них одобрения, национал-социалистам нужна была сознательная жена и мать, убежденная сторонница режима, не жертва, а борец. Женщина должна была не внешне, а по внутреннему убеждению воспринять идейный мир своего мужа, отца и государства в целом как свой собственный, и не только обеспечивать главе семьи покой и уверенность дома, но рядом и вместе с ним, каждый в своей сфере, активно бороться за претворение в жизнь великих целей фюрера и его сторонников.
Претензии на обладание именно внутренним миром личности отражены в одной из речей рейхсфрауэнфюрерин[39] Гертруды Шольц-Клинк: «Женщина должна быть такой, чтобы она исполняла все, что от нее требуется, с удовольствием»[40]. И нацисты не скупились на громкие фразы в оценке этого нового сознательного призвания женщины, ее называли «факелом жизни», «носительницей расовой души», «великой матерью», «хранительницей жизненного потока» и т. д. Но даже смысл материнства в пропаганде в соответствии с требованиями времени постепенно все больше извращался и в период войны окончательно был приравнен к воинской, солдатской службе, а гибель сыновей, братьев и мужей на поле боя женщины должны были воспринимать как величественный апогей своего служения Германии и фюреру!
Существовали и объективные исторические обстоятельства, облегчавшие формальную задачу национал-социалистов по ограничению присутствия и исключению женщин из сферы деловой и производственной активности и, соответственно, возврата ее в семью — прежде всего в целях борьбы с массовой безработицей рубежа 30-х гг. Первая мировая война и потери на поле боя, революция, длительный период послевоенной экономической нестабильности и небывалая глубина кризиса 1929–33 гг., — все эти потрясения тяжелым бременем легли на плечи женщин как в материальном плане, вынудив многих из них против воли взвалить на себя обязанности кормильца семьи, так и морально отягощали их существование, ведь именно женщины часто становились духовной опорой семьи, ободряли, поддерживали своих мужчин, потерявших работу, идею и в конечном счете смысл жизни.
В условиях нехватки мужчин брачного возраста профессиональная занятость незамужней женщины часто становилась вынужденным выбором, как-то гарантировавшим ее существование. Но даже замужние женщины из семей среднего сословия часто должны были постоянно или временно поддерживать материальное существование семьи, при этом для них вероятность найти подходящую «чистую работу» была гораздо меньше, чем для их товарок из пролетарских слоев, согласных на любой труд. При этом сохраняли в полной мере свою значимость статусные ценности в оценке положения женщины — замужество, дом, дети, семья.
Усталость женщин от двойной и тройной нагрузки — работа, муж, дети, дом — мотивировала их воспринимать призывы нацистов, подкрепленные законодательными актами и реальными положительными переменами в социальной сфере, не как давление, а как патерналистскую заботу. Надежды на стабильность, «порядок», «сильную власть», социальную поддержку, устройство будущего детей, в конце концов, на последовательную борьбу с антиобщественными явлениями: проституцией, криминальными элементами могли вполне компенсировать сомнительные блага эмансипации, не облегчившие большинству женщин гнет их традиционных семейных забот.
Типичная немецкая бюргерская семья уже давно существовала в рамках так называемой «малой» семьи, состоявшей из двух поколений: родителей и несовершеннолетних детей. Но на протяжении всего ХIХ века основополагающий консервативный принцип патриархального устройства, ориентации на отца семейства как «посредника» между замкнутым, домашним миром семейных радостей и внешней средой, обществом сохранялся практически в неизменном виде[41]. Сами собой разумеющимися, вытекающими из функции мужчины как добытчика, содержащего своих домочадцев, считались и его некоторая отстраненность от семейных проблем, и недоступность рабочего кабинета отца, и то сравнительно малое время, которое мужчина вообще проводил дома, в семье.
ХХ век открыл для девушек и женщин пути в общественный мир, бывший ранее миром мужчин, превратив образование в фактор повышения социального статуса и значимости, а в ряде случаев — в средство достижения независимости от семьи родителей, сломав оставшиеся социально-кастовые перегородки, однако перемены в большей степени приходили извне, под влиянием указанных выше негативных политических событий.
Семья как весьма консервативный по своему характеру общественный институт не успевала адекватно реагировать, воспринимать тенденции женской эмансипации. Даже становившийся обязательным для женщины из средних слоев более высокий уровень образования служил скорее дополнительным моментом повышения брачной привлекательности, чем фактором самостоятельной жизни. В этих условиях возвращение в привычный мир патриархата, к тому же наполненный теперь новым высоким смыслом служения расе и фюреру, воспринималось также как нечто имманентное женской природе и традициям. Еще древнегерманские саги, к которым апеллировали национал-социалисты, прославляли как образец для современных семейных ролей не только мужество, смелость и воинскую доблесть мужчин, но и искусность в домашних работах женщин, которые кроме этого полностью заменяли мужей во время их отсутствия в ведении домашнего хозяйства, проявляя интеллектуальные и организаторские способности и обладая в силу этого уважением и определенным правом голоса в решении имущественных вопросов. Прекрасный ориентир для германской семьи, особенно после начала Второй мировой войны!
Смысл национал-социалистической семьи заключался в сохранении расы, продолжении рода, но не только биологически. Детей надо было не только вырастить, но и воспитать полноценными членами общества («Volksgenossen»), что можно было сделать изначально лишь в расово полноценной семье, передав позже подросших детей в руки еще более лучшего воспитателя — национал-социалистического общества в лице детских и юношеских союзов, школы, армии. Причем чем старше становились дети, тем меньше государство доверяло семейному воспитанию и стремилось побыстрее вырвать их из индивидуалистического семейного окружения, родительской любви и опеки и социализировать, привить им ценности нацистского морально-этического кодекса в духе абсолютной преданности и служения фюреру, государству, Германии, второстепенности всего личного.
Создание семьи в противовес устаревшим ценностям буржуазного мира становится «отныне не делом только любви, а политической ответственности, оно подчиняется требованиям расовой гигиены и расовой политики. Зачинать и рожать детей — это национальный долг, требование национальной политики»[42]. Власть в семье по-прежнему строится на признании авторитета, абсолютное послушание детей — это естественное признание и благодарность за заботы родителей. Семья должна преодолеть свойственный ей, но вредный для «народного сообщества» («Volksgemeinschaft») индивидуализм, замкнутость на кровном родстве и рассматривать себя как открытое пространство на службе обществу.
C 1934 г. нацисты начинают распространять брошюру «10 заповедей по выбору спутника жизни», в которой представлена достаточно откровенная квинтэссенция национал-социалистических расово-биологических представлений о роли и облике новой семьи:
1. «Думай о том, что ты немец».
2. «Ты должен, если только ты наследственно здоров, не оставаться холостым/незамужней».
3. «Содержи свое тело в чистоте!»
4. «Ты должен сохранять свой дух и душу чистой».
5. «Выбирай как немец жену/мужа такой же или нордической крови».
6. «При выборе супруга поинтересуйся его происхождением».
7. «Здоровье является предпосылкой красоты».
8. «Женись только по любви».
9. «Не ищи себе приключений, а ищи спутника жизни»
10. «Ты должен желать как можно больше детей»[43].
Что же собой представляли берлинские семьи, которые должны были воспринять эту идеологию, стать ее активными приверженцами? По результатам переписи 1939 г. из почти 4,4 млн. постоянно проживающих в городе жителей 76 % приходилось на людей в трудоспособном возрасте — от 15 до 65 лет (из них совершеннолетние от 21 года — 69,8 %), пожилые старше 65 лет составляли 8,8 %, дети до 15 лет — 15,2 %. Большинство населения — 83,7 % — были верующими, преимущественно протестантами (70 %)[44]. Больше всего людей проживали в центральных районах, меньше всего — на востоке и севере Берлина[45]. По социально-профессиональному составу население Берлина в 1939 г. распределялось следующим образом: в индустриальной столице преобладали рабочие вместе с членами своих семей, далее шли служащие, «самостоятельные», т. е. владельцы собственного дела, затем чиновники (особенность Берлина как столицы) (см. диаграмму в Приложении № 4)[46]. Долю «средних слоев» (служащие и «самостоятельные» без элиты) можно оценить приблизительно в 32 % от общего количества жителей, что практически соответствовало средним общегерманским показателям (36,2 %)[47].
Что касается семейного положения, то жениться мужчины в очень редких случаях начинали с 18 лет, женщины — с 16, однако преобладающим брачным возрастом, как и в остальной Германии, был период от 25 до 30 лет[48] (см. Приложение № 7). Несмотря на отрицательное влияние экономического кризиса 1929–33 г.г. число заключаемых браков по всей Германии медленно росло: 589 тыс. в 1929 г., 740 тыс. в 1934 г.[49], большинство берлинцев (1 млн. 125 тыс. 783 мужчины и 1 млн. 126 тыс. 368 женщин) состояли в браке, 818 тыс. 939 мужчин были холостыми, вдовцами и разведенными. Число одиноких женщин в Берлине ненамного превосходит число замужних — 1 млн. 230 тыс. 371 чел. в основном за счет большого количества вдов — 283 тыс. 565 чел., это очевидные следы Первой мировой войны…[50]
Меньше всего берлинцы заключали браков с 1924 по 1926 г.г., в среднем по 26 тыс. в год, с 1928 по 1932 г. это среднее число увеличивается до 35 тыс., отражая надежды на лучшее в результате стабилизации и появление материальных резервов у людей (в 1929 г. — 39 тыс., однако в 1931 и 1932 г.г. — резкое падение до 31 тыс.).
На протяжении всего рассматриваемого временного отрезка, начиная с 1922 г., наиболее быстро в Берлине растет число бездетных семей как в абсолютных цифрах, так и по отношению к семьям с детьми;
В целом, описанные тенденции соответствуют общему направлению эволюции семьи в ХХ веке в развитых странах Европы и Северной Америки, тем более в крупных городах[54]. К сожалению, более подробных данных о количестве детей в семьях с разным материальным достатком нет, однако и здесь по результатам опросов и материалам воспоминаний можно предположить совпадение: чем выше образовательный уровень семьи, тем меньше в ней детей, материальные и жилищные условия здесь находятся по значимости лишь на втором месте.
Какие же конкретные меры для воздействия на семейно-демографическую ситуацию в подкрепление к усилиям расово-биологически и государственно ориентированной пропаганды предприняли нацисты? Наиболее наглядные сдвиги и в Берлине, и в Германии в целом происходят после 1933 г. в численности безработных, кривая которой в Берлине напоминает почти вертикально заостренную верхушку горы (см. Приложение № 5): взлетая вверх с 1929 г., достигая в 1932 г. своего максимума в 640 тыс. чел. (21,3 % от трудоспособного населения, вероятно, за счет преобладания рабочего класса, наиболее сильно затронутого кризисом; во всей Германии в этот период было около 6 млн. безработных), затем она переходит в фазу столь же стремительного падения до почти нулевой отметки в 1938 г.[56]. До этого с начала века число безработных в столице никогда не снижалось меньше рубежа в 100 тыс. чел.
Забегая веред, можно отметить, что именно этот признанный факт решения острейшей проблемы безработицы наиболее сильно повлиял и на сознание людей. То, что отец, глава семьи, получил работу или восстановил свое дело, отмечает большинство современников как в устных рассказах, так и в письменных воспоминаниях в качестве свидетельства перемен к лучшему после прихода к власти НСДАП или даже как положительный повод к изменению отношения к Гитлеру. О цене и средствах, которыми нацисты достигли этого успеха, прежде всего о цели внезапного расширения военного производства, массы людей даже не задумывались…
Одним из путей возвращения мужчин на рабочие места было освобождение их женщинами. Параллельно необходимо было начать и преобразование государства в «мужской союз», заставив определенную часть образованных женщин уйти из тех профессиональных сфер, где они к тому времени уже достигли определенных успехов, например, из адвокатуры, медицины, высшей школы, даже из предпринимательского бюро.
Для решения этих проблем был использован старый метод кнута и пряника: 30 июня 1933 г. принимается новая редакция закона «О правовом положении женщин-служащих» 1932 г. В соответствии с ней замужние женщины, чье экономическое положение не вызывает опасений, т. е. те, которые могли рассчитывать на содержание своими родителями или мужьями или сами были независимы, могли быть подвергнуты увольнению[57]. В том же месяце под прозрачным названием «Закон об уменьшении безработицы» издается постановление, по которому были введены беспроцентные семейные ссуды для молодых семей в размере до 1000 рейхсмарок (2/3 среднего годового дохода) — при условии, что юная жена сразу же после свадьбы оставляет свое рабочее место[58]. Под действие закона, естественно, попадали только браки, заключаемые «в интересах народного сообщества», т. е. «истинных арийцев», которые должны были заполнить специальную анкету о «наследственном здоровье». Исключались из его сферы и одинокие матери.
Интересно, что ссуда выдавалась не в денежном виде, и не женщине, а только на имя мужа специальными чеками на обзаведение: покупку мебели, бытовых приборов и т. п. в определенных магазинах. Ежемесячно должен был погашаться всего лишь 1 % от общей суммы. При рождении каждого ребенка погашалась сразу четверть ссуды и несложная арифметика показывает, что при самом благоприятном, но маловероятном варианте — ежегодном появлении детей — молодая семья должна была вернуть государству лишь около трети выданной суммы, а с рождением четвертого ребенка ссуда считалась погашенной полностью. До 1941 г. было выдано около 1,8 млн. ссуд всего около миллиарда рейхсмарок, т. е. не менее трети новых семейных пар воспользовались щедростью государства, получив в среднем сумму в размере 600 рейхсмарок[59]. Финансировалась эта мера в основном за счет специального налога …на бессемейных, чьи доходы достигали не менее 75 рейхсмарок в месяц. Женившись они переставали его платить и приобретали право на ссуду — двойной стимул для брака!
Средства, возвращаемые государству, поступали в специальный фонд «Особого имущества рейха для выплаты семейных ссуд и детских пособий», позже в него были перечислены суммы ставших ненужными пособий безработным. В сентябре 1935 г. были введены единовременные пособия при рождении детей в бедных семьях, а с апреля 1936 г. — ежемесячные выплаты многодетным[60]. С сентября 1938 г. эти положения были распространены и на семьи служащих со средним достатком, за первого ребенка семья получала 10 рейхсмарок, начиная с четвертого — по 30 рейхсмарок[61]. Многодетным семьям (4 ребенка и более) оказывалась помощь при получении детьми образования, в том числе для приобретения учебной литературы, им частично компенсировались транспортные расходы, плата за посещение культурных учреждений и даже расходы на питание[62].
Налоговая реформа октября 1934 г.[63] принесла многодетным семьям серьезные положительные перемены. После рождения шестого ребенка налог с заработной платы отменялся, были введены и послабления в налоге на имущество. Все эти меры распространялись в основном на многодетные семьи с невысоким уровнем дохода, где единственным кормильцем был мужчина.
Можно сказать, что национал-социалистический режим весьма активно пытался решить накопившиеся демографические проблемы, проводя в жизнь комплексную программу стимулирования рождаемости. И это дало свои результаты вкупе с реализацией надежд «отложенного рождения» по аналогии с экономическим законом «отложенного спроса»: наметившийся и без мероприятий нацистов рост числа новорожденных уже в 1933 г. (971 тыс.) был перекрыт в 1939 г. в полтора раза, когда на свет появились 1 млн. 407 тыс. детей[64]. Единовременные детские пособия размером 325 млн. рейхсмарок получили до 1941 г. 1,1 млн. семей, а 2,5 млн. — регулярную помощь на детей общей суммой 600 млн. рейхсмарок за год[65]. Создавались специальные учреждения для координации всех социальных мер, прежде всего организация «Мать и дитя» («Hilfswerk Mutter und Kind», март 1934 г.). В рамках ее деятельности проводились разнообразные мероприятия по просвещению беременных женщин и молодых матерей («материнские школы»), им оказывалась помощь вне государственного законодательства (комплекты белья для новорожденных, отдых в специальных «материнских пансионатах» за мизерную цену, направление в многодетные семьи помощниц по хозяйству и т. п.). Отцам семейства могли оказать содействие в поиске работы. В декабре 1937 г. в дополнение к существующим общественным организациям создается «Имперский союз многодетных семей», в ведении которого находятся все те же вопросы помощи «германским матерям», занимался он и организацией детского отдыха. Союз вел «Почетную книгу германских семей», мечтать попасть в которую могли однако не все многодетные семьи, а лишь те, которые «во всех отношениях являются примером для германского народа»[66].
Поделиться книгой: