Английская тетрадь. Субъективный взгляд

– Конечно же «за», – ответили они хором.

– Почему? – спросил репортёр.

– Ах, – ответила одна из них, – так хочется, чтобы всё было как прежде.

А прежде была величайшая империя в истории, над которой не заходило солнце, прежде не было такого количества иммигрантов, такого количества непонятных языков и чужих лиц, прежде было раздельное обучение мальчиков и девочек, прежде мальчиков секли за непослушание и готовили из них бесстрашных, хладнокровных, не потеющих в жару и не мёрзнущих в стужу образцовых англичан-колонизаторов.

Бедные, бедные женщины. Они не понимали, что это «прежде» не вернётся никогда.

Мечта о «прежнем» – это тоска по привычному, по постоянному, которая чувствуется особенно остро в стремительно меняющемся мире. Мы не знаем, куда идём, что ждёт нас и наших детей, мы живём в подвешенном состоянии, а ведь прежде…

Мне кажется, что встречающаяся в России ностальгия по советским временам связана с жаждой спокойствия, постоянства, как говорили когда-то, уверенности в завтрашнем дне. Для советского человека жизнь была ясна, как маршрут автобуса, в котором все остановки неизменны и потому предсказуемы: детский сад, школа, пионеры, комсомол, вуз, работа, пенсия, похороны. Я помню многих моих друзей, которых эта предсказуемость сводила с ума, впадавших в депрессию от того, что всё было заранее известно. Вместо уверенности в себе – уверенность в уверенности в завтрашнем дне…

Странные мы существа. Предсказуемость и неизменность сводят нас с ума, если сопровождают нас с рождения до смерти. Но, попадая в иные обстоятельства, в иную среду, в которой всё подвижно и ненадёжно, не неизменно, в которой постоянно надо искать точку равновесия, мы начинаем страдать по чему-то такому, что неизменно, что внушает нам чувство постоянства, уверенности в том, что то, что было вчера, есть сейчас и будет завтра.

У англичан это есть.

Монарх.

Маргарет Тайлор

В пандан.

Дом, в котором живёт эта женщина, называется «Дом Наследия». Он целиком и полностью посвящён королевской семье. В его четырёх комнатах хранятся более десяти тысяч предметов, так или иначе относящихся к королевскому роду. В основном это абсолютный китч, хотя попадаются вещи ценные, например фарфоровый бюст принцессы Дианы производства фирмы «Веджвуд» стоимостью пять тысяч фунтов.

Какой философ постулировал переход количества в качество? Гегель? Вот бы ему приехать сюда, в «Дом Наследия», чтобы насладиться конкретным подтверждением этого закона: небольшой и малозаметный домик, в котором накапливалась всякая королевская всячина, превратился в… музей!

Да, да, в музей, сюда приезжают туристы из Америки и Японии (от А до Я), чтобы охать и ахать, удивляясь невероятному количеству и разнообразию собранного материала.

Самой госпоже Тайлер почти негде жить: забито буквально всё.

Но я вспомнил её в связи с предыдущим рассказом. Когда я спросил её, как она объясняет свою любовь и любовь своих соотечественников к королеве, она ответила: «Людям нужен кто-то, на кого можно равняться».

Кеннет Уорф

Попробуйте по фотографии угадать, чем занимается (точнее, занимался) сей джентльмен. Кто-нибудь сказал «полицейский»? Браво! Да не просто полицейский. Кен Уорф был личным телохранителем принцессы Дианы. И очень любил её, хотя не произносит этих слов, это было бы не по-английски, нечего выставлять напоказ свои чувства.

– Если бы она не отказалась от личной охраны, по сей день была бы с нами, – говорит он, глядя куда-то холодными, ох какими холодными глазами.

Я хотел было спросить, почему она отказалась, не уговорил ли её кто-то, но сдержался. Что-то в напряжённом лице и угрюмом молчании этого человека как бы говорило: «Помолчите. А то…»

– Знаете, – вдруг ни к селу ни к городу выпаливает Уорф, – я был на самом последнем концерте «Битлз». На крыше их штаб-квартиры на Aбби Роуд. Давненько. 30 января 1969 года. Наш патруль вызвали, чтобы согнать их с крыши: соседям не нравился шум. Нет, представляете, «Битлз» поют в последний раз, слушай и смотри на здоровье, ан нет, какой-то лошадиной жопе (перевод буквальный, мой. – В.П.) не нравится. Так что я вошёл в историю благодаря тому, что разогнал последний концерт «Битлз».

Он помолчал. И я что-то тихо пробормотал про Диану.

– Сожалею, сэр, увлёкся прошлым. Проект по реформированию монархии, начатый Дианой, состоялся. Она изменила лицо британской монархии.

Сказал, будто выучил наизусть положение из полицейского устава.

А ведь прав. До Дианы лицо это было надменным, снисходительным, суровым, не выражавшим страданий, боли и, тем более, сострадания. Оно было неизменным, отважным, всесильным, оно выражало презрение, торжество и множество иных чувств, но одного оно не выражало: человечности, говоря иначе, ранимости, слабости, страдания, любви, восхищения. А Диана всё это привнесла. Когда Англия утопала в слезах, стоя у ограды Букингемского дворца, когда вся площадь перед дворцом была покрыта ковром из десятков и сотен тысяч цветов, когда смерть «народной принцессы» оплакивала страна, не стесняясь своих эмоций, сами англичане удивились себе.

Только один человек упёрся, как английский бульдог, – королева Елизавета II, которая отказывалась дать приказ приспустить флаг в честь ушедшей принцессы. Но ей пришлось уступить, и флаг был приспущен.

Диана победила.

* * *

Мысль вдогонку.

Меня всегда занимало то, с каким плохо скрываемым волнением и восхищением мы встречаем титулованных особ. В странах, избавившихся к тому же от монархов не самым деликатным образом, в Америке, России, Франции люди с придыханием говорят: «Вчера на вечере познакомился с графом».

Много лет тому назад в Советский Союз вернулся граф Алексей Игнатьев, автор нашумевшей тогда книги «Пятьдесят лет в строю». На каком-то вечере он был представлен одной дамой как «бывший граф Игнатьев», на что он заметил: «Милая, бывших графьев не бывает. Это всё равно что сказать “бывший пудель”».

Может быть, в этом и заключается ответ? Может быть, это постоянство рода, которое тянется из века в век, переходит из поколения в поколение, может быть, эта неизменность нас пленяет, особенно на фоне нашего существования, когда нет постоянства, когда мало кто имеет представление о своём роде и даже затруднится использовать это слово применительно к себе?

На всякий случай: я – из баронского рода. Правда, не древнего, моего прапрапрадеда наградил баронством Наполеон. Род, повторяю, не древний. Но всё же…

Паб

Есть, по-моему, три вещи, без которых нет Англии. Они – самое английское из всего, что есть английского. Первая – это футбол и его болельщики, о чём речь ещё предстоит. Вторая – это чай, и к этой теме мы тоже вернёмся. Но сначала поговорим о третьей – это паб[8].

В ответ на вопрос «Что такое паб?» можно ответить коротко: это сокращение от слов «паблик хаус», что в буквальном переводе на русский означает «публичный дом». Но буквальный перевод, которым, кстати, грешат все компьютерные программы, часто страдает неточностью и лишён тонкости. Паб – это публичное питейное заведение, которое публично на самом деле, в отличие от публичных школ. Это название – public house – впервые появилось в конце XVII века и использовалось, чтобы отличить частные питейные заведения от публичных, которые были открыты для всех и каждого.

Задолго до этого, в 1393 году, король Ричард II заставил землевладельцев вывешивать щиты на своих питейных заведениях. Подписанное им распоряжение гласило: «Тот, кто станет варить пиво… с целью его продажи, должен вывешивать табличку, иначе он лишится своего эля[9]». Смысл указа – сделать пивные дома хорошо заметными для проезжающих инспекторов, проверяющих качество эля. Кстати, отец Уильяма Шекспира, Джон Шекспир, как раз служил таким инспектором.

Самюэль Пепис, человек, прославившийся в Англии дневником, который он вёл с 1660 по 1669 год, назвал паб «сердцем Англии». Если это так, то можно предположить, что по кровеносным сосудам англичан течёт пиво. Это, конечно, не так, хотя…

Англичане пили эль ещё до прихода римлян, двадцать с лишним веков назад. Сказать «пили» – это не сказать ничего. В 1577 году впервые было подсчитано количество питейных заведений в Англии и Уэльсе – это было сделано для максимального сбора налогов, но не ругайте сборщиков: кто бы ещё сохранил для нас, любителей древности, ценнейшие цифры и факты, без которых мы бы многого не знали? То-то и оно! Так вот, согласно этим подсчётам, один паб приходился на 187 человек. А на карте справа отмечено количество пабов в одном из центральных районов Лондона в 1899 году.

В общем, англичане попивали пиво, ни о чём не ведая, пока им не предложили вместо эля джин. Случилось это в конце XVII века, и если вы думаете, что связано это было с соображениями здоровья или экономики, то ошибаетесь. В это время отношения между Британией и Францией были хуже некуда (что для этих двух стран дело привычное), как из-за политики, так и из-за религиозных разногласий, в связи с чем правительство его британского величества приняло ряд законов, ограничивающих импорт коньяка из Франции и поощряющих производство джина. В частности, было разрешено производить джин, не имея на то лицензии. Напиток был, во-первых, дешёв в производстве, а во-вторых, продавался за гроши, что сделало его любимцем неимущих и в результате чего страна потонула в джине. Эти времена запомнились так называемым «джинным безумством», «джиновым безумием».

К 1727 году из 15 тысяч питейных заведений Лондона более половины торговали исключительно джином. Об этом много написано, но изобразил ужасы всеобщего и беспробудного пьянства великий английский живописец Уильям Хогарт в своих гравюрах «Пивная улица» и «Переулок джина».

Власти перепугались не на шутку, они пытались ограничить потребление джина. Были приняты законодательные акты, которые, как сообщают нам, помогали как мертвому припарки, пока в 1830 году достопочтимые члены Парламента не приняли «Акт о пивных домах». Смысл его сводился к тому, чтобы создать более доступные, менее дорогие пивные дома. В соответствии с этим указом, любой домовладелец, заплатив две гинеи (сегодня это порядка 189 фунтов), получал право без лицензии варить и продавать пиво у себя дома.

Ну, и как вы думаете, дело пошло? Посудите сами: за первый год действия указа открылось 400 пивных домов, а восемь лет спустя их в стране было 46000.

В дальнейшем в связи с промышленной революцией частные пивные дома стали превращаться в публичные, но только к XIX веку паб стал подлинным пабом. На этом я завершу экскурс в историю, но считаю своим долгом представить вам четыре черты, которые для паба обязательны и отличают его от всех других питейных заведений. Первое: паб открыт для всех без исключения, в нём нет членства, место жительства значения не имеет. Второе: можно заказать бочковое пиво или сидр, не заказав при этом еду. Третье: обязательно наличие хотя бы одного помещения, не рассчитанного на потребление пищи.

Четвёртое: напитки разрешается заказать и оплатить у бара барной стойки (а не только за столиками).

То, что здесь рассказано, представляет фактическую историю появления паба. Но есть сторона не фактическая, сторона мистическая, психологическая, имеющая сугубо английскую суть…

Питер Хейдон

Сидим в пабе, пьём эль. Добротный. Его собственного производства. Сокрушается:

– Стали меньше ходить в паб…

– Почему?

– Да потому, что бутылочное пиво дешевле. Его же производят десятками миллионов, а я каждую бочку выхаживаю, как любимую лошадь.

Ожидал, что скажет не «лошадь», а «девушку». И промахнулся в очередной раз. Любимая девушка – уж очень личная тема. Её при малознакомых – тем более иностранцах – не упоминают. Лошадь – дело другое.

– Значит, – говорю я, – пабу приходит конец?

Он смотрит на меня хитрым взглядом и говорит:

– Мы в своё время что только не упразднили – и церковь, и Парламент, и монархию, но от паба не отказывались. Никогда.

А ведь прав. За то, что Ватикан не давал ему развода, Генрих VIII отменил католицизм в Англии и запретил католическую церковь. Карл I отменил Парламент, который, в свою очередь, «отменил» Карла I, распорядившись отрубить ему голову. А паб как стоял, так и стоит и, если я что-нибудь понимаю в английской душе, стоять будет. Потому что паб – не просто место, где можно выпить, а место, в котором два совершенно незнакомых между собой англичанина могут разговаривать.

Трейси и Амбер Бёрди

Управлять пабом не женское дело. Уж больно там публика бывает неуправляемой, неуёмной, порой агрессивной. Так бы подумал любой не англичанин.

Но и Трейси, и Амбер – англичанки, и думают они иначе. И не только они. Пабу этому лет 350 («Эка невидаль», – скажет истинный лондонец), он всегда принадлежал одной семье («Ну и что тут такого?» – скажет всё тот же лондонец), управляли им как мужчины, так и женщины («Да уж, леди у нас такие, могут управлять чем угодно. Помните Маргарет Тэтчер?» – продолжит наш гипотетический лондонец).

Трейси старше, у нее замечательная улыбка и заразительный смех. Амбер – её дочь, блондинка, но не подумайте, что блондинка из анекдота. Соображает. Очень. Необыкновенно хороша. Тоже чудесно улыбается. Но стоит посмотреть и на Трейси, и на Амбер, когда кто-то из посетителей выйдет за рамки допускаемого. Мало не покажется.

Я наблюдал за ними в четверг вечером, часов в девять. Плотная толпа полностью забила помещение и высыпала на тротуар, но строго в пределах пространства, обозначенного двумя парами стоек, связанных красными канатами.

– Выходить за эти стойки с кружкой пива в руках нельзя ни справа, ни слева. За это штраф, – сказала мне Трейси, внимательно наблюдая за представителем Туманного Альбиона, явно выпившим лишнего и стоявшим в задумчивости около одной стойки.

– А штраф серьёзный? – спросил я.

– Очень, – ответила Трейси, – причём платить-то должны мы, а не нарушитель.

Боже мой, святая простота! Нарушившему правила посетителю вполне может быть плевать на размер штрафа, а вот хозяину заведения совсем не наплевать, ведь штраф-то будет не один, а множество, и поэтому хозяин зорко следит за подопечными и если что, то жёстко, хотя и предельно вежливо, приводит потенциального нарушителя порядка в чувство.

Я заметил, что народ и прибывал, и отбывал, то есть его общее количество оставалось постоянным, чего я не мог понять, пока Амбер не объяснила мне:

– Это паб-крол[10]. Люди группами переходят из одного паба в другой, при этом часто они совершенно незнакомы.

– О да, – говорит Трейси, – в пабе вы встретитесь с теми людьми, с которыми не стали бы вообще разговаривать в обычной жизни.

Кейт Фокс

На английском слово «фокс» (fox) означает «лиса», и в этой женщине есть что-то лисье. Если бы у неё был длинный пушистый хвост, то кончик его постоянно бы нервно подёргивался. Во всём её облике и в манере говорить есть что-то такое, что в прежние времена описывалось как «нервическое», как то: «нервическое лицо», «нервический смех». И в самом деле, смех у неё – не смех, а смешок, такой маленький взрыв в конце каждого предложения, чуть похожий на икоту.

Она – археолог, но своеобразный. Вы не найдёте её на раскопках Древнего Египта или Ближнего Востока, потому, видите ли, что, с её слов, она предпочитает работать там, где есть электричество и канализация («ха-ха»). Она, понимаете ли, предпочитает культурное окружение варварству («ха-ха»). Поэтому она изучает в качестве археологического предмета… англичан («ха-ха»).

Встреча наша происходит в пабе, в котором её хорошо знают – это видно по тому, как бармен и тихо потягивающие эль клиенты здороваются с ней.