Pulp

С Совароном и пожилым господином в чёрном фраке мы попрощались куда более официально.

— Вы заставляете себя ждать, — такими словами встретила меня принцесса, когда я поднялся к ней. — Могли бы воспользоваться лифтом.

— Тогда вам пришлось бы ждать меня ещё дольше.

Я снова взял её под руку, и мы подошли к трапу, ведущему в гондолу дирижабля. Нас встречал капитан воздушного корабля в небесно-синем, расшитом золотым галуном мундире Гвардейского небесного экипажа.

— Добро пожаловать на борт «Ауравиктрикс», — приветствовал он нас.

Капитан лично устроил нам небольшую экскурсию по дирижаблю. Оказалось, на его борту имеется большая каюта — пять комнат — для её высочества с фрейлинами и гувернантками, и одна для меня. Есть мы будем тоже отдельно — принцесса в своих покоях, я же с офицерами «Ауравиктрикс». Не скажу, что меня это не устраивало.

Её высочество вела себя так, словно ничего не было, не пыталась делать никаких намёков, даже не смотрела лишний раз в мою сторону. Я для неё был всего лишь охранником в опасном путешествии в Рагну. Значит, так тому и быть.

Только в последнюю ночь перед самым прилётом в столицу Рагны, носящую то же имя, что и вся страна, Шарлотта пришла ко мне. Я спал, как и всякий солдат, ценящий время отдыха, однако мгновенно проснулся, как только почувствовал, что кто-то находится в моей каюте. Шарлотта хотела разбудить меня, прикоснувшись к шраму на животе, но тут сработали мои рефлексы. Я ещё не до конца пробудился и отреагировал на её касание абсолютно по-солдатски. Заломил ей руку за спину и ткнул лицом в подушку.

— Полегче, — невнятно произнесла принцесса, прижатая лицом к мягкой ткани наволочки. — Я сегодня не хочу грубости, и уж тем более, чтобы ты уестествлял меня в афедрон.

— Простите, ваше высочество, — ответил я без тени смущения, отпуская её, — но вам не стоит будить меня. Солдатские рефлексы работают раньше, чем включается мозг. Я мог и прикончить вас.

— Это было бы… романтично.

Я разглядел в темноте каюты её улыбку.

На сей раз мы всё делали размерено и спокойно. Без борьбы, без игры в наездников, без болезненного надрыва в самом конце.

— Мы было хорошо с тобой, солдат, — сказала принцесса, выбираясь из моей постели. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты настоящий, а не как все они.

И она покинула мою каюту, а я долго лежал без сна и думал, каково это быть живым товаром. Не человеком, но уже женой и матерью детей, которую только и думают, как бы продать подороже. Я хотя бы могу выбирать свою судьбу, отказать нанимателю, который мне не нравится, послать подальше и не брать его денег. Интересно, задумываются ли девочки, мечтающие стать принцессами, о том, какая жизнь их ждёт?

Антонио Северино де Леброн — один из двух фактических правителей Рагны — предпочитал старомодный мундир веспанского генерал-капитана. С первого взгляда становилось понятно: перед тобой опытный политик, а не пламенный революционер, как Кукарача. Посмотрев на Леброна, я поздравил себя с тем, что не ошибся в выборе кандидатуры для переговоров. Да, Кукарача был моим старым другом, несмотря на то, что он покинул ряды «Солдат без границ», уведя с собой таких же, как сам он, патриотов. Им не нашлось места в моей армии, и я только рад, что избавился от тех, кто был ненадёжен. Ведь нас вполне могли нанять потерявшие немалые вложения в Рагне магнаты Священного альянса, и что бы тогда делал Кукарача со своими лихими приятелями вроде Чунчо Муньоса или Святого? На какую сторону толкнула бы его верность — к Родине или к командиру? Я этого не знал, а потому только рад их уходу, хотя это и серьёзно ослабило мою армию. Леброн был полной противоположностью Кукараче. Старомодный мундир, золотые эполеты, серебряный шарф вместо пояса, веспанские ордена, полученные на фронте и без сомнения заслуженные.

Он слушал замечательно игравшую свою роль принцессу Шарлотту Ригийскую, и я видел по его глазам, что он не верит ни единому слову. Никаких чувств в нём принцессе пробудить не удалось. Генерал был безупречен в своих манерах, жестах и словах. Он сочувственно кивал, подал Шарлотте платок, когда она, якобы расчувствовавшись, пустила слезу, успокаивал её. Это был обоюдный спектакль, единственным зрителем которого оставался я. И очень скоро мне предстояло подняться на подмостки.

— Прошу меня сердечно простить, ваше высочество, — ответил Шарлотте генерал, — однако вынужден отказать вам в просьбе.

— Как вы можете быть таким бессердечным, генерал Леброн?! — воскликнула принцесса. — Вас не мать родила? Вы не можете понять чувств женщины, у которой готовы отобрать самое дорогое! Лишить её права на счастье!

— Если бы речь шла только обо мне, — приложил руку к сердцу генерал, — я бы нынче же утром отпустил вашего супруга. В Рагне льётся слишком много крови и слёз, и я не хочу добавлять в эту реку лишний ручей. Однако властью в стране обладает народ — это первая статья конституции Республики, принятой общенародным голосованием. Я лишь слуга народа. И народ Рагны приговорил вашего супруга, простите, ваше высочество, к смерти. Я не властен идти против воли народа.

— Вы столько раз произнесли слово «народ», — выбрал я момент для того, чтобы вступить в их диалог, — что мне показалось, вы самого себя в этом пытаетесь убедить.

— Народ Рагны — есть источник власти в Республике, — с пафосом процитировал Леброн, и я ещё сильнее убедился в том, что передо мной прожжённый политик, а не пламенный революционер, который верит в подобные слова. — Это первый пункт конституции, принятой после того, как наша Родина избавилась от веспанского владычества.

— Мундир веспанского генерал-капитана вы носите до сих пор, чтобы подчеркнуть свою свободу? — поинтересовался я. Про награды решил не упоминать — каким бы политиком ни был Леброн, а прямых оскорблений он мне не простит.

— Это символ преемственности, — отделался от меня Леброн.

— Народ тёмен, туп и управляем, — произнёс я, понимая, что от того, что скажу сейчас, зависит успех всей операции. Конечно, у меня есть запасной вариант, включающий в себя штурм особняка, где содержится Максимилиан, отрядом «диких котов» во главе с Оцелотти. Однако я очень не хотел бы прибегать к нему — он был разработан на самый крайний случай. — Что народу скажет правитель, даже если этот правитель слуга народа, так тому и быть. Вы ведь хотели бы остаться единственным настоящим правителем Рагны, генерал Леброн?

Я видел в его глазах ответ и решил немного надавить — лишним не будет.

— Только не говорите, что вы выше внутренних конфликтов. Вас ведь было трое. Вы, Кукарача и генерал Элиас, но последний оказался застрелен снайпером в своей ставке. Прямо на пороге победы. Ведь это его войска, не ваши, взяли бы штурмом столицу, и кто стал бы главным в вашем триумвирате — тоже понятно.

Леброн мог бы начать оправдываться — кто угодно может подослать к генералу повстанцев убийцу. Однако вместо этого он сказал:

— Я ведь знаю, кто вы такой, и знаю, что Кукарача служил в вашей частной армии. Почему вы пришли ко мне, не к нему? Со старым боевым товарищем вам было бы проще договориться, разве нет?

— Кукарача — идейный борец, — покачал головой я, — с ним не договоришься. Он на самом деле верит в вашу конституцию и принципы республики. Из-за этого он ушёл из моей армии — ради своих идеалов, которые он не предаст.

Я не стал интересоваться ответом Леброна на моё так и не высказанное предложение. Жизнь Максимилиана за жизнь Кукарачи. Я знал, что Леброн согласен, иначе он бы просто не стал говорить со мной.

— И за свои идеалы, — добавил я, — Кукарача сегодня умрёт.

Я не был свидетелем гибели генерала Кукарачи, читал о ней в газетах, где подробностей никто не печатал. Зато на каждой передовице имелось замечательное фото бронированного автомобиля генерала с торчащими из него частями тел. Куда более обстоятельно мне доложили Толстый и Тонкий.

Первым на крышу забрался гоблин. Он осмотрелся, глянул на наручные часы. До прибытия цели оставалось больше четверти часа. В самый раз. Пыхтящий, как паровоз, северянин вскоре вылез из чердачного окна. Точнее сначала показался увесистый чемодан, а уж затем и сам северянин.

— Время есть, — заверил его гоблин, — но не так чтобы много.

Толстый и Тонкий разложили на нагретом солнцем металле крыши довольно высокого даже по меркам столицы Рагны дома содержимое своих чемоданов. Как и положено, у Тонкого он был маленьким, и помещалось в нём прицельное устройство собственной разработки ушлого гоблина. В частной армии «Солдаты без границ» Тонкий был не столько солдатом, сколько инженером-кустарём, разрабатывая самые разные полезные вещицы. Правда, по большей части его изобретения были штучными, поэтому использовал их в основном он сам. Какой дурак возьмёт в руки бомбу, собранную едва ли не на коленке непонятно из чего? Таких среди наёмников «Солдат без границ» находилось не слишком много.

У Толстого в деревянном чемодане, обтянутом кожей африйского буйвола, лежал разобранный ракетомёт «Змей». Пошедшие в серию как замена лёгким полевым орудиям в борьбе с танками и бронемашинами, ракетомёты не успели сказать своего слова в войне. Слишком тяжёлыми были «Змеи» — и если один человек комплекции северянина ещё мог управляться с ними, то как минимум трое должны были носить боеприпасы. Так что отличие от полевого орудия во фронтовых условиях оказалось невелико. А вот для того, что поручил Толстому и Тонкому командир, «Змей» подходил как нельзя лучше. Тем более что этот ракетомёт был улучшен гоблином. Тонкий убрал щиток за ненадобностью — стрелять в них никто не будет, — поработал со спусковым механизмом, как и с лежавшими в том же чемодане двумя зарядами. Целью их станет не танк, а всего лишь бронированный лимузин, значит, столько взрывчатки, как обычно пихали в ракету, уж точно не нужно. Освободившееся пространство в снаряде Тонкий заменил в одном случае зарядом шрапнели, во втором же — запаянной капсулой с белым фосфором, чтобы при попадании точно никто не выжил.

Толстый собрал «Змея», подумав, зарядил его отмеченной красным ракетой. Стрелять второй раз он не хотел, шрапнели же доверял куда больше, чем горючим веществам. Вечно алхимики что-то намудрят, а потом оправдывайся перед командиром, зачем второй раз стрелять пришлось. Лучше решить вопрос сразу — с одного выстрела, как любил северянин.

Тонкий спорить с выбором напарника не стал — не его дело. Гоблин давно понял, когда можно соваться с советами к северянину, а когда лучше засунуть своё мнение поглубже вместе с не в меру длинным языком. Гоблин приложил к глазам прицельное устройство, напоминающее бинокль, но немного больше размером. Мир перед ним расцвёл серо-чёрным цветком прицельной рамки с красной точкой в центре. Тонкий высматривал в него кативший по улицам лимузин генерала Кукарачи. Тот и не думал скрываться, на капоте большого чёрного автомобиля ещё экуменического производства трепетал небольшой республиканский флаг. По нему и узнавали лимузин любимого народом Рагны генерала. Стоило красной точке прицела зафиксироваться на автомобиле, как по краю рамки поползли цифры. Устройство, собранное гоблином, работало безотказно, показывая расстояние до цели, силу и направление ветра. Глядя на цифры, гоблин прикидывал поправки, которые должен взять при стрельбе Толстый. Ориентиры они выбрали ещё два дня назад, когда определились именно с крышей этого дома.

— На два твоих пальца от окна на втором этаже, — произнёс Тонкий.

Из голоса гоблина ушли все шутливые интонации — смерть была делом слишком серьёзным, чтобы шутить с нею.

Автомобиль генерала выехал из-за поворота, снова попав в прицел. Он не набирал скорость, потому что до следующего поворота улицы было не больше полукилометра. Идеальное место для того, что задумали Толстый и Тонкий.

— По моей команде.

Красная точка намертво приклеилась к автомобилю. В углу прицела мелькали нужные гоблину цифры, и он скомандовал:

— Огонь!

Толстый нажал на спусковой крючок мягко, словно из пистолета стрелял, а не отправлял в полёт ракету. Отдача увела опустевшую трубу «Змея» вверх, но северянин справился с нею и уже потянулся ко второму снаряду. На всякий случай. Ракета же, полыхнув пороховым зарядом, устремилась прямо к автомобилю генерала Кукарачи. Она врезалась машине в бок, точно — где рассчитывал гоблин, между водительской и пассажирской дверцами. Вышибной заряд разнёс броню, разорвав её на куски, а следом грянул второй взрыв — и салон лимузина заполнила шрапнель. Смертоносные куски металла превратили всех, кто был внутри, в кровавое месиво, где одного человека не отличить от другого.

Автомобиль швырнуло в сторону, подбросило на месте. По инерции он проехал ещё с десяток метров и остановился. Дверца водительского сидения упала на землю, а следом за ней из салона вывалилась чья-то оторванная рука.

На звук взрыва быстро начала стекаться толпа — многие смотрели, как едет по городу столь любимый народом генерал Кукарача, и теперь они выбегали на улицу, чтобы упасть на колени перед его раскуроченным лимузином в пыль. Потомки веспанцев, от своих дальних родичей из Аурелии рагнийцы унаследовали бешеный темперамент. Мужчины, женщины и особенно многочисленные дети плакали в уличной пыли рядом с исходящим жирным дымом лимузином генерала Кукарачи.

И никто не обратил внимания на гоблина и северянина, не спешивших присоединиться с общему плачу, а наоборот, торопящихся покинуть место нападения. Но они ведь явные чужаки в Рагне, что им до генерала, пускай проваливают поскорее.

* * *

Опального экс-кесаря держали вовсе не тюрьме, а под домашним арестом. Максимилиан, собственно, и не покидал резиденции, откуда правил Рагной. Только теперь его личные гвардейцы — самые преданные наёмники, полёгшие все до одного во время штурма, — сменились революционными солдатами. И вовсе не вчерашними фермерами с винтовками, какими их считали до самого конца в штабе армии Максимилиана, а опытными бойцами, прошедшими не одно сражение вместе с генералами Леброном, Кукарачей и Элиасом.

Я взял с собой отряд «диких котов», четверо из них несли на спинах тактические щиты. Конечно, никого из сопровождавших нас с принцессой бойцов внутрь особняка не пустили. Они так и остались стоять неподалёку от входа, посматривая на бросавших в ответ недобрые взгляды охранников.

Генерал Леброн выступил с речью этим утром. Он призывал громы, молнии и все мыслимые кары на головы убийц Кукарачи. Намекал на заграничный след. Требовал усилить революционную дисциплину и сознательность. И в нужный момент, когда толпа внимала каждому его слову, призвал народ к милосердию. Это был весьма точно разыгранный, верный политический шаг, но народ, конечно же, снова не понял, что им манипулируют. Использовав знакомую уже мне метафору про реки крови и слёз, в которые нужно добавлять новых ручьев, он призвал внимавшую ему толпу проявить милосердие и дать экс-кесарю покинуть Рагну. В ответ собравшиеся закричали, скорее всего, с подачи кликуш, «Пусть убирается!», «Вернётся — получит!» и прочую чепуху. Воспользовавшись этим, оставшийся единственным правителем Рагны генерал Леброн подписал указ о помиловании Максимилиана Августа и его пожизненной высылке.

Содержали свергнутого правителя в его собственных покоях, только на окна решётки добавили. Выглядел Максимилиан вовсе не измождённым долгим заключением. Он вообще мало походил на узника. Идеальный костюм, тщательно ухоженные волосы и борода. От него даже пахло дорогим одеколоном! Максимилиан чопорно и довольно холодно приветствовал нас, не выделив ничем супругу, и я понял, почему Шарлотта сравнивала его со снулой рыбой. Никакого интереса он к жене не проявил.

— Ваше высочество, — так как Шарлотта после приветствия нарочито молчала, обращаться к Максимилиану пришлось мне, — мы прибыли за вами, чтобы сопроводить на лётное поле. Нынче же вы покинете пределы Рагны и вернётесь, так сказать, в лоно семьи.

— Благодарю вас, — кивнул экс-кесарь.

Больше он ничего говорить не стал, и я попросил его следовать за нами. Мы спустились на первый этаж особняка, прошли мимо охраны у входа. «Дикие коты» без команды окружили нас, взяв под плотную опеку. Бойцы со щитами встали рядом принцем и принцессой.

— Готовится подлянка, — вполголоса сообщил мне Кот-рыболов, командовавший отрядом. — Автомобиль заставили отогнать почти на полкилометра от ворот и мотоциклеты тоже.

Что генерал Леброн устроит нам какую-нибудь подлость на прощание, я был почти уверен. Не мог он вот так запросто отпустить Максимилиана, а растерзавшая узурпатора у ворот особняка толпа как нельзя лучше подходила для расправы. Леброн сохранял лицо и перед своим народом, приговорившим Максимилиана, и перед мировым сообществом. Теперь оставалось надеяться на «диких котов» — и тех, кто шёл сейчас со мной, и тех, кто сидел в засаде, оккупировав несколько окрестных переулков и тупиков. Вторым отрядом командовал сам Оцелотти — в случае, если бы на нас напали в особняке, он должен был повести своих людей атаку, поддержав Кота-рыболова.

Конечно же, от автомобиля и мотоциклетов сопровождения нас отрезали. Не толпа возмущённого народа, как я опасался, но приличных размеров отряд под предводительством очень хорошо знакомой мне парочки. Если честно, я искренне надеялся, что ушедшие с Кукарачей Чунчо Муньос и Святой либо сгинули в революционных боях, либо находились в лимузине вместе с генералом. Однако судьба распорядилась иначе, и сейчас они стояли во главе отряда бойцов, перегородивших улицу.

— Стой! — вскинул левую руку Чунчо, правая лежала на торчащей из кобуры рукояти револьвера. Он был типичным рагнийцем — смуглый, небритый, с чёрными, но тронутыми сединой курчавыми волосами, одежду его пересекали два патронташа, на голове — невероятных размеров сомбреро. — Дальше ни шагу! Это я говорю — Чунчо Муньос!

— Что тебе надо, Чунчо? — спросил я, сделав всем знак остановиться, а сам шагнул ближе к нему.

— Отдайте нам этого неудачника и ступайте с миром, — вместо Чунчо ответил второй предводитель отряда. Высокого роста, светловолосый (что не характерно для жителей юга Аришалии), обветренное лицо его имело правильные, но такие тяжеловесные черты, что оно казалось почти уродливым. Поверх одежды он носил коричневую монашескую рясу, за что и получил ещё у меня в армии прозвище Святой. Он оправдывал его каждым своим словом и поступком — более фанатично преданного делу человека было сложно найти. — У народа нет зла на его супругу, а ты и твои люди ничего дурного не сделали. Вы можете уходить. Максимилиан — нет!

Интересно, что бы он сказал, узнай, кто взорвал столь любимого им генерала Кукарачу.

— Что же, Святой уже говорит за тебя, Чунчо.

В голосе моём не было вопросительных интонаций. Я пытался сыграть на амбициях бывшего наёмника, однако мне это не удалось.

— Он мне как брат, — положил левую руку на плечо Святому Чунчо, — и он говорит за весь народ Рагны.

Судя по возгласам за спиной Муньоса, отряд это явно одобрял.

— Зачем вам Максимилиан? — спросил я. — Он покинет Рагну и никогда не вернётся сюда…

— А-а-а, — скривился Чунчо, — всё не так. Народ приговорил его — он должен умереть, понимаешь?

— Нет, — честно покачал головой я. — Не понимаю.

— Я не знаю, как это сказать, просто чувствую — вот здесь! — Он с силой хлопнул себя по груди слева. — Нельзя дать ему уйти!

Без команды «дикие коты» с тактическими щитами прикрыли принца с принцессой, сомкнувшись плечом к плечу и взяв наизготовку укороченные дробовики Сегрена.

— Он хотел нашей земли, — провозгласил Святой, будто одну из своих проповедей начал, — так пускай останется в ней.

И снова его поддержали одобрительные выкрики из-за спины.

— Мои люди не будут стрелять первыми, — сказал я, глядя прямо в глаза Чунчо. — Вина за пролитую кровь ляжет только на вас.

— Я этого не хочу, — прорычал Муньос, внутри его явно шла борьба, — не хочу драться с тобой. Но — буду! Понимаешь, буду!

— Не понимаю, — снова покачал головой я. — Если не хочешь, не дерись. Отойди в сторону, дай мне закончить то, зачем я прибыл. Не надо лить кровь.

— Надо! — рявкнул Чунчо, опередив Святого. — Надо! Я не могу сказать это словами, сам не понимаю, просто чувствую. Это здесь, — он снова приложил себя кулаком по груди, — вот оно не даёт мне отпустить его. — Обвиняющий перст с грязным обломанным ногтем указал на сомкнувшихся «диких котов», примерно туда, где стоял Максимилиан с супругой.

— Тогда доставай револьвер, — сказал я, демонстративно кладя руку на кобуру, — и покончим с этим.

Святой вскинул к плечу устаревшую рычажную винтовку Лефера. Чёрный зрачок смотрел мне прямо в лицо, но я не дрогнул — не впервой.

— Так надо! — словно оправдываясь, выкрикнул Чунчо и выхватил револьвер.

Смотреть надо не на ствол оружия, а на руку стреляющего — это я узнал давно, ещё на фронте. Таким истинам быстро учишься. Палец Святого, опередившего Чунчо, только выбирал слабину спускового крючка, а я уже ушёл в сторону. В правую руку привычно лёг аришалийский «мастерсон-нольт» четвёртой модели. Пальцы левой сжались на рукоятке ножа. Лефер Святого плюнул в меня свинцом, но слишком поздно, я уже рванулся вперёд в сторону. Пуля ушла в «молоко», а я едва не нос к носу столкнулся с Чунчо. Муньос левой отбил в сторону мою руку с пистолетом, я же в ответ вогнал ему в правое предплечье нож. Он попытался схватить меня свободной рукой за горло, я не стал уклоняться. Пальцы Чунчо сомкнулись на моей шее железной хваткой. Мы смотрели друг другу в глаза.

— Давай же! — прорычал он. — Давай!

И я не заставил себя ждать — два выстрела в грудь, и хватка Муньоса ослабла. Он рухнул на колени в уличную пыль. Я выдернул нож из его руки, развернулся к Святому. Тот не стал тратить время на стрельбу — в лицо мне летел приклад лефера. Я едва успел закрыться предплечьем. Святой был силён как бык — моя рука взорвалась болью и онемела ниже локтя. Хорошо, ещё нож не выронил. Попытайся Святой меня ударить снова, наверное, раскроил бы мне череп, но он ошибся — решил выстрелить. Рванув вниз скобу лефера, он не успел вернуть её на место, зарядив винтовку. Пуля из моего «мастерсон-нольта» пробила ему грудь слева, за ней последовала ещё одна. Святой протянул в мою сторону руку с растопыренными пальцами, словно хотел задушить, как и Чунчо до него. Он сделал шаг, другой и повалился ничком прямо на труп Муньоса. Уличная пыль жадно пила их кровь, превращаясь в грязь.

Рядом плетьми щёлкали самозарядные винтовки «диких котов», изредка грохали сегрены бойцов со щитами. Из переулков и тупиков выбегали солдаты Оцелотти, ведомые им самим. Адам стрелял из револьверов с обеих рук, укладывая одного рагнийца за другим.

— Вперёд! — скомандовал я азартно палившему из карабина Коту-рыболову. — Прорываемся к автомобилю!

Я вовсе не был уверен, что нам не ударит в спину охрана особняка. Это, конечно, профессионалы и в чужую драку не полезут, но мало ли какие приказы они получили? Рисковать я не хотел.

И мы пошли на прорыв. Врагов было больше — Чунчо и Святой привели к особняку не меньше полусотни бойцов. Вот только среди них лишь единицы были настоящими солдатами. Остальные же как раз те самые крестьяне с ружьями — охотничьими дробовиками или устаревшими рычажными винтовками Лефера. Мы шли через них, по ним. Я убивал каждым движением — быстрыми ударами ножа и выстрелами из пистолета. Всё время находился в самой гуще врагов. Не профессионалы, они мешали друг другу, и я легко расправлялся с ними. Дважды поменял в пистолете магазин, а когда патроны закончились совсем, бил рукояткой. Сбивал с ног подсечками, использовал врагов как живой щит, прикрываясь ими от атак и выстрелов, но чаще просто резал горло или сухожилия на руках и ногах, охаживал рукояткой «мастерсон-нольта» по головам.

Это была моя стихия — ближний бой. То, чему меня учили с первых дней на фронте. Прорыв через превосходящие силы противника. И я полностью отдался этой работе, убивая на каждом шагу.

Наконец мы оказались у бронированной дверцы автомобиля. Трое оставшихся «диких котов» со щитами — и когда они только одного своего потеряли? — подвели к ней принца с принцессой. Рядом хлопали выстрелы. К людям Чунчо и Святого на самом деле присоединилась охрана особняка — то ли не выдержали, всё же мы их соотечественников убиваем, то ли был у них такой приказ.

Как только Максимилиан и Шарлотта Ригийская оказались в салоне автомобиля, я махнул отстреливавшимся из улучшенных автоматических пистолетов Майзера «диким котам» на мотоциклетах. Короткие очереди в три пули валили всякого, кто пытался лезть к ним. В командах не нуждались ни мотоциклисты, ни водитель автомобиля. Они с места рванули по улице, нещадно давя рангийцев, сунувшихся под колёса.

Рядом со мной как по волшебству оказался Оцелотти. В обеих руках он держал дымящиеся револьверы.

— Разделяемся и уходим, — приказал я. — Место сбора прежнее?

— Эвакуация по плану, — ответил он, двумя выстрелами уложив пару рангийцев, решивших, что стрелок отвлёкся на разговоры и не заметит их.

Я сдёрнул с пояса сигнальную ракетницу и выпустил в воздух зелёный столб дыма. «Дикие коты» тут же бросились во все стороны, словно и в самом деле были кошачьей стаей. Бросив побитые пулями тактические щиты, но подхватив раненых, мои люди терялись в кривых улочках и переулках столицы Рагны.

Через несколько минут перед особняком остались только рагнийцы — живые и мёртвые — и трупы «диких котов». Я кинул последний взгляд через плечо. Почти белая пыль напилась кровью, став жирной грязью, прямо как во фронтовых траншеях.

— Грязь и кровь, — сказал я бежавшему рядом Оцелотти, — наша работа. Это всё, что останется после нас.