К двум месяцам своей жизни я, хаотичными движениями всего, что у меня двигается, разработал мышцы и смог делать хоть что-то. Говоря конкретно, пугал родителей тем, что переворачивался со спины на живот и обратно. По логике вещей, они должны понимать, что дети так делают. И это нормально. Тело все еще крайне слабое, но уже могу приподнимать голову, пускай и ненадолго.
Основной проблемой остается язык. Все так же его не понимаю, а учить меня, видимо, никто пока не собирается. Здесь будет сложнее, так как нужно хотеть его учить. Ведь я уже говорю по-русски, который в каком-то смысле является моим родным, пусть это и теряет значение в моем положении.
Впрочем, даже не понимая значения слов, стараюсь как можно чаще удивлять родителей их повторением. В первую очередь попробовал проговорить свое имя. Клянусь, мне как будто бы дольку лимона в рот засунули. Так и хотелось сказать свое, кхм, настоящее имя, но тогда меня бы не поняли.
В конечном итоге я, видимо, нанес своим родителям непоправимый психический вред. Они позвали того самого мужика, который вытащил меня на этот свет, будь он неладен. Узнал его по голосу, поскольку лицо запомнил плохо из-за стресса, да и бороду здесь носит каждый мужчина.
Для себя временно окрестил его Шаманом, так как имени его не знаю. Он поднял меня на руки, вглядываясь в мои глаза, а я тем временем разглядывал татуировки, покрывающие его лицо.
– Майя? – тихо, будто боясь меня потревожить, спросил он.
– Майа! – громко ответил, тряхнув головой.
Судя по выражению лица, он был крайне озадачен и все не сводил взгляда с моих глаз.
– Эр ду онна анд?
– Анд!
Он нахмурился сильнее. Казалось, будто его густые брови сейчас уползут куда-то на лоб.
– Ва хетта ду?
– Хетта, – снова тряхнул головой.
Он улыбнулся и глубоко вздохнул. Лицо его сразу же посветлело. Видимо, я развеял какие-то из его опасений.
Он повернулся к родителям и что-то сказал. Отец громко засмеялся и выхватил меня из рук. В ответ на что я громко закричал, но родитель мой лишь продолжал смеяться, держа в крепкой, но аккуратной хватке.
– Детта’р даттерь мин!
Понятия не имею, чего наговорил Шаману, однако, после того случая мать стала уделять мне больше времени, а к нам домой стали захаживать разные гости: в основном молодые девушки и парни. Наверное, друзья родителей. Иногда заходил и Шаман, о чем-то беседуя с мамой.
Мать же стала учить меня говорить. Возможно, она и сама считала, что слишком рано для этого, ведь я еще даже ползать не научился. Как мне думается, на это ее подговорил мой старый знакомый.
– Мама, – сказала она, показав на себя рукой, – Майя, – рука показала на меня.
Я лишь высунул язык и закатил глаза кверху, показывая, что это уже неинтересно, и что хочу задачку посложнее.
– Мама… – она с надеждой посмотрела на меня. – Мама – йенте. Майя – йенте.
– Мама, Майя йенфе, – послушно повторял, пытаясь прикинуть значение нового слова. – Папа йенфе?
Мама ласково улыбнулась.
– Ней, папа – манн.
– Мама – йенфе, папа – манн?
– Йа! – радостно воскликнула она. – Йа, Майа йенте оссо!
И вот так, не имея возможности разглядеть самого себя, экспериментальным путем подтвердил, что я уже нихера не Дима. Я теперь Майя. Как оказалось, это и вправду женское имя.
Наконец-таки смог нормально побывать на улице. В последнее время стал гораздо меньше спать и все больше говорить и двигаться. Обучение шло полным ходом. Уже выучил около пятнадцати слов. Все, кто приходили к нам в гости, ахали и охали, но оно и понятно – мне ведь и полугода еще нет.
Мама несла меня в ткани, хитрым образом обмотанной вокруг ее шеи и плеч. Пару раз видел такое в прежней жизни, но никогда не знал, как называется такой способ переноски детей.
Гуляя по улице, она все время что-то рассказывала, отчаянно надеясь, что я все понимаю. Милочка, я не вундеркинд и не гений. Просто понимаю, что надо делать, обучение уже пройдено двадцать лет назад.
– Майа, утцена! – мама показала на маленьких девочек, играющих в куклы. – Йентер!
– Йа, – поддакивал. – Йентер смо.
– Йа! – радостно ответила. Она явно очень гордилась своей… дочерью.
Уже пару раз посещала мысль о том, что стоит перестраиваться и начинать думать о себе, как о девушке. Мозг отчаянно отказывается признавать факт наличия другого набора хромосом. Да что там хромосомы – у меня член забрали!
– Майа, утцена, Гундур!
Мама показала рукой на какого-то мужика со здоровенным каменным топором, на обухе которого были вырезаны сложные геометрические узоры.
– Хай, Гундур, – лениво приподнял руку и помахал мужику.
– Хай, Майя, воль блёомст ваккерь!
Нихрена не понял, но, судя по его широченной такой лыбе, от которой у него едва рот не рвется, мужик доволен. Ну еще бы, с ним поздоровался младенец! Девочка! По логике этих людей я вообще рта раскрывать лишний раз не должен, а по факту опередил умственное развитие иных детей чуть ли не на год с лишним!
За всем этим обучением на улице совсем не успеваю разглядеть, что творится вокруг. Мать видит мой заинтересованный взгляд и, улыбаясь, молчит, позволяя мне насладиться хорошей погодкой.
Слышу чаек. Вокруг раскинулась деревня – бедная, но веселая. Все дома деревянные, с соломенными крышами, но у каждого дома на фасаде вырезаны красивые северные узоры. С голубого неба ярко светит, кажется, летнее солнце, заливая протоптанные улочки светом. Вокруг снуют люди в тусклой, бедноватой одежде – кто в рубахах, кто и вовсе без них, в одних юбках или штанах. Во всяком случае радует, что они тут уже изобрели штаны.
Вот какая-то женщина постарше моей мамы понесла колодезную воду в двух тяжелых ведрах, висящих на коромысле. Стыдно признавать, но в своей прошлой жизни мне бы столько не утащить. С другой стороны мужик, с которым я поздоровалась, рубит дрова каменным топором. Не могу разве что понять, зачем, ведь на улице лето.
Стоп.
Поздорова…лась?
Как же скучала по обычной еде.
Лишь спустя много месяцев, когда у меня начал болезненно прорезаться первый зуб, и я научилась уверенно ползать на четвереньках, меня стали кормить нормальной едой.
Первое, что попробовала в новом для себя мире, была рыба. Понятия не имею, что за рыба, но, мать вашу, что же это за рыба! Почувствовать вкус соленого, нежного мяса спустя стольких лактозных трапез стало для меня верхом блаженства!
Следом мне дали попробовать хлеб. Ну, обычный такой хлеб, его просто так не поешь, надо обязательно с чем-то. Но я ведь девка хитрая, слова тут новые учу, поэтому могу и выпросить иной раз чего-нибудь необычного для моего возраста.
– Мам! Хлеб и рыба!
– Майя, нельзя! Животик бо-бо будет!
– Мама-а-а! – настойчивее капризно прикрикнула, ударив по столу маленьким кулачком.
Мать издала легкий смешок и через пару секунд поднесла к моим губам маленький кусочек хлеба, на котором лежал такой же крохотный кусочек морской рыбы.
– Спасибо, – улыбнулась я.
Улыбка вообще много когда помогает, наравне с капризами и криками. Очень легко склонить родителей к чему угодно, просто миленько им улыбнувшись или громко закричав. Мать, имя которой, как оказалось, Хельга, очень остро воспринимала все мои капризы и, несмотря на мой превосходящий возраст интеллект, все равно видела во мне ребенка. А вот папаша по имени Борт то и дело заводил со мной душевные беседы, из которых почти ничего не понимала, и пару раз предлагал хлебнуть какого-то едкого пойла. Хороший у меня отец, и мать прекрасная. Тут, наверное, повезло.
Отца, к слову, давно не видно. Мама не говорит про него, все время пытаясь отвлечь меня чем-нибудь вкусным или того лучше, запихивая мне в голову новые словечки. Я, в общем-то, не против, но интерес все же иногда просыпается. Во всяком случае, надеюсь что с бородатым все хорошо – он классный мужик и очень часто смеется. Плохие люди так часто и так звонко не смеются.
В один из вечеров мама взяла меня на руки и, не закрепляя, как прежде, на шее, понесла куда-то на улицу. Когда спросила, куда мы идем, она лишь загадочно улыбнулась и ответила, что мне понравится.
Идти пришлось недолго, и вскоре мы добрались до полянки недалеко от деревни, на краю темного леса с чертовски огромными хвойными деревьями. Таких никогда еще не видела, и тут даже тот факт, что я все еще маленькое дитя, роли не играет – деревья и вправду были огромными.
Ярко горел большой костер. Мать села чуть поодаль и повернула меня так, чтобы я все видела. У костра собралась вся деревня, за исключением около двух десятков мужчин, включая моего отца. Старик, сидящий ближе всех к костру, держал на руках что-то вроде странной по форме лиры и смычок.
– Это тагельхарпа, – улыбнулась мама.
И с первым ударом смычка по струнам инструмента меня захлестнули эмоции.
Музыка нежно прокатилась по поляне, будто обволакивая всех присутствующих своими чарующими звуками. Вслед за тагельхарпой послышались женские голоса. Пение девушек и женщин было чем-то средним между плачем и стонами, очень чувственные звуки. Слова не разбирала, но они и не были важны. Звук инструмента и пение девушек словно резонировали друг с другом, идеально подходя по звучанию и усиливая друг друга многократно.
Темп ускорялся, пение становилось все больше похоже на что-то веселое, вроде детской дразнилки. Люди брались за руки, вставали вокруг костра и танцевали. Их ноги будто сами подхватывали ритм музыки, юноши и девушки кружились в диком хороводе, а их тени плясали, сливаясь с дрожащим светом пламени. Казалось, сами их души рвались наружу, вились в густых ветвях деревьев и уносились прочь из этого мира туда, где было только счастье и пляски у костра.
С севера подул прохладный ветерок.
Лето кончилось, и люди весело провожали его в надежде, что совсем скоро оно вернется.
Глава 3: Холода Севера
Снег выпал спустя два месяца, если ничего не напутала со счетом. Мама закутала меня в теплую шкуру и вынесла на улицу, когда начался снегопад. Люди в деревне радовались приходу зимы, несмотря на то, что для них это означает приход голодных времен. Впрочем, тут не уверена, ведь так и не увидела, возделывают они поля и дошли ли до такого уровня развития. Хотя хлеб-то откуда-то достали…
По улице, уже припорошенной снегом, бегала детвора. Малышня самых разных возрастов в этот короткий миг смены теплого лета на холодную, снежную зиму наконец-таки не разделялась по полам – все, и девочки, и мальчики, играли вместе. Бросались снежками, собирая голыми ладошками жалкие крохи снега с земли, смеялись и радовались жизни. Где-то внутри почувствовала легкий укол зависти – я тоже так хочу! Увы, но в моем текущем состоянии могла разве что ползать, куда уж мне бегать.
Мы прогулялись с мамой по деревне. Везде кипела жизнь, будто бы люди вокруг лишь больше оживились с приходом холодов. И, что удивительно, почти все они были очень уж легко одеты для такого сезона. Многие и вовсе не поменяли легких рубах, которые носили летом! Проходя мимо особенно большого дома, мама остановилась, увидев на крыльце женщину в длинном темно-зеленом платье и с меховой накидкой на плечах. Ее морщинки у глаз делали ее похожей на добрую, заботливую бабушку, а теплая улыбка и легкий кивок в ответ на поклон мамы дали мне понять – это либо глава деревни, либо его супруга.
– Здравствуй, мудрая Офа! – улыбаясь, поздоровалась мама.
– Здластуй! – повторила я. Все же некоторые звуки давались с трудом из-за отсутствия нормального набора зубов.
– Гуу винтерь вам, мать и дочь. Ты решила шаво ее мне, слютт?
– Мы просто проходили мимо, но я трорьяг Майя будет рада поговорить с вами.
Уверенно кивнула. Все же лучше стоить из себя смышленую милашку, которая всем нравится.
– О, правда? – Офа улыбнулась. – Я фьор ленгга хотела бли кьент с тобой, Майя.
– Ох, простите, мудрая Офа. Она еще не знает таких слов…
В ответ на извинения женщина тихо засмеялась.
– Нет нужды извиняться! Ваша дочь утролле сматт! На своем веку я еще не слютт детей, которые бы разговаривали в зекс монттар.
– Майя сматт! – игриво показала язык. Надеюсь, что поняла контекст разговора верно.
Мама и Офа развеселились.
– И как ты чувствуешь себя, маленькая? – женщина подошла к нам и ласково погладила меня по щеке.
– Я хорошо, люблю кушать рыбу и хлеб, – ответила, миленько улыбаясь.
Офа явно была довольна моими словами.
– Ты станешь хорошей девушкой, Майя. И прекрасной кунна и матерью.
– Майя не мама, нет! – возмутилась. Еще чего?! Вдруг из меня еще один Дима вылезет, а мне потом отдуваться!
Прежде чем Офа сказала еще хоть слово, я почувствовала то, чего не ощущала уже долгое время. В носу странно защекотало. Раздался громкий чих. Будь я постарше, за такую грубость на меня бы как минимум косо посмотрели. Но младенцу все прощается.
– Видимо, Майе пора домой, – улыбнулась напоследок Офа. – Хорошего дня вам, мать и дочь.
Мама еще раз поклонилась, и мы пошли домой.
Уже когда подходили к нашему скромному жилищу, почувствовала неладное. Холод, который до этого лишь приятно колол щеки, теперь разливался по телу, и я начала мелко дрожать. Мать не могла не заметить этого, когда раздевала меня.
– Боги… Ты вся горишь! – с ужасом произнесла она, испуганно прикасаясь пальцами ко лбу. – Майя, полежи пока здесь! Не вставай!
Она быстро укрыла меня шкурой и выбежала из дома. Полежать на месте? А чего еще делать? Знобит, это ясно как божий день. В теле дикая слабость, и постоянно чихаю. Все лицо уже в соплях, мерзость. Ну и где эта женщина, когда она так нужна? Я в соплях вся, мама!
– Мама! Мама! – от ощущения собственной беспомощности стало по-странному грустно, и не смогла сдержать громкого плача. – Мама-а-а!
Буквально через полминуты родительница ворвалась в дом, едва не сняв дверь с петель. Следом бежал Шаман, который помог ей подняться с колен, когда она упала около кроватки.
– Майя, Майя, тш-ш-ш… – чуть ли не в слезах дрожащим голосом принялась успокаивать.
Рукавом платья стала вытирать мое лицо, но я лишь больше чихала.
– Привет, Майя, – хитро улыбнулся Шаман. – Блю сик, м?
– Привет, какашка, – к сожалению, других оскорблений не знаю. – Уйди!
Шаман громко засмеялся, дом наполнился звуком его басистого, слегка хриплого смеха.
Поделиться книгой: