Помоги проекту - поделись книгой:
Епископ был человеком с развитой деловой жилкой, хорошо нагревшим руку на конфискации собственности католической церкви, что, несомненно, было известно королеве. Она имела обыкновение изрекать во всеуслышание:
– Мои епископы – шайка мошенников, – и беззастенчиво трясла с них деньги.
В 1572 году Хэттон стал капитаном лейб-гвардии, корпуса стражей королевской особы из 60 человек, известных под чисто английским названием йомены. В 1577 году его произвели в рыцари. Елизавета в исключительной мере доверяла Хэттону, называя его либо своей «овечкой», либо «бараном-вожаком». В 1587 году Хэттон стал лордом-канцлером и в качестве такового председательствовал в палате лордов и суде лорда-канцлера, об ту пору верховном суде Англии. Он входил в число комиссаров, признавших Марию Стюарт виновной в государственной измене, и приказал направить предписание по ее казни в замке Фотерингей. Современники свидетельствовали, что, хотя он не обладал глубокими познаниями в законах, но при слушании дел вел себя «разумно и справедливо».
Как это ни странно, но Дадли и Хэттон вполне мирно ладили друг с другом. Это являло собой некоторый образец рыцарского поведения, которому, к сожалению, не следовали будущие поколения фаворитов. Разумеется, оба прекрасно осознавали, что королева не потерпит борьбы между ними и попыток оспаривать ее волю. Любопытно, что Елизавета сама уравновешивала свою привязанность к фаворитам, именуя Дадли своими «глазами», а Хэттона – «веками».
Елизавета считала, что перед ней стоит неразрешимая дилемма: она могла выйти замуж только за особу королевских кровей, но все претенденты были иностранцами, навязать англичанам чужеземца было бы непростительно. Стать женой англичанина означало соединиться в браке со своим подданным, что было ниже достоинства королевы. Поэтому она все чаще заводила речь о том, что желает сохранить свою девственность и остаться матерью отечества.
В 1563 году Дадли был предложен в мужья Марии Стюарт, и та дала свое согласие при условии, что Елизавета назначит ее своей наследницей. Собственно, именно в 1564 году Дадли пожаловали титул графа Лестера, чтобы придать ему более высокий статус для женитьбы на королеве Шотландии. Однако Елизавета поставила условие, что после венчания Мария и Дадли должны проживать при английском дворе, ибо королева не могла отказаться от привычки неотступно держать фаворитов при своей особе. Это неприятно удивило Марию, но Дадли отказался от столь высокой чести и даже стал поддерживать кандидатуру лорда Дарнли, будущего супруга Марии. Затем Дадли пытались женить либо на немецкой, либо на французской принцессе, дабы он перестал противодействовать замужеству Елизаветы с иностранцем. В период с 1565 по 1578 год таких кандидатур было предложено четыре, но Дадли ловко избегал брачных цепей. Постепенно он начал понимать, что брак с Елизаветой невозможен. Рассказывают, что во время одной из ссор со своим фаворитом разгневанная Елизавета выкрикнула:
– Здесь должна быть только одна повелительница и никакого повелителя!
Роковая соперница
Раз уж здесь было упомянуто имя Марии Стюарт, то стоило бы немного рассказать об этой печальной странице в славном правлении Елизаветы. У ее отца, Генриха VIII, была старшая сестра Маргарет, которую выдали замуж за короля Шотландии Иакова IV Стюарта с целью укрепления союза между двумя королевствами. Исконно благие намерения кончились войной и гибелью супруга в битве при Флоддене; сын, король Иаков V, скончался не достигнув и 30 лет, оставив наследницей крошечную дочь Марию. Мать девочки, происходившая из могущественного рода французских герцогов Гизов, отправила малышку на воспитание ко французскому двору, где ее в 16 лет выдали замуж за наследника престола. С одной стороны, жизнь Марии складывалась сказочно удачно: шести дней от роду она унаследовала корону Шотландии, в 16 лет – коронована королевой Франции, правда, пробыла ею недолго, ибо болезненный Франциск II через год скончался. Ей, воспитанной в католической вере, пришлось возвратиться в Шотландию, которая к тому времени стала протестантской.
Мария не отличалась особой красотой, к тому же (в том вина изрядной примеси крови Тюдоров!) обладала рыжими волосами. На Британских островах это не считалось недостатком, но во Франции быть рыжей считалось постыдным, так что восхваления придворных поэтов следует воспринимать как типичные подношения, сдобренные порядочной долей лести. При французском дворе она вызывала неподдельное восхищение не столько красотой, сколько ученостью. Семь лет, прошедших с момента ее прибытия в Шотландию до заключения под стражу в Англии, она прожила, снедаемая бурными страстями: замужество со своим родственником лордом Дарнлеем[17], рождение сына, ужасная гибель мужа в результате заговора не без ведома Марии, вынужденное отречение от престола в пользу сына, пылкая любовь и опрометчивый брак с графом Босуэлом, полное поражение в попытках усмирить бунтующих предводителей шотландских кланов и бегство в Англию, где она стала пленницей Елизаветы.
Тут следует напомнить, что ввиду двусмысленного положения Елизаветы, которую отец объявил незаконнорожденной, а брак с ее матерью Анной – недействительным, было велико количество людей, считавших Марию законной претенденткой на трон Англии, тем более что ее бабка Маргарет была старшей сестрой Генриха VIII. Марии же была присуща совершенно гипертрофированная гордость, и она всегда демонстративно подчеркивала свое первостепенное право на корону Англии. Более того, находясь в заключении, пленница не переставала плести интриги и вдохновлять заговоры в свою пользу[18], причем активно просила о помощи для вторжения в страну глав иностранных государств, включая папу римского.
Естественно, Елизавета не собиралась уступать трон и всячески старалась подавить любые попытки Марии укрепить свое положение как претендента. Одно время на Марии собирался жениться трижды овдовевший герцог Норфолкский (1536–1572), самый богатый и родовитый вельможа королевства. Но шпионы Уолсингема быстро пронюхали об этом замысле, преследовавшем далеко идущие цели: Норфолк сам собирался сесть на трон Англии. У Елизаветы остались отвратительные воспоминания от пребывания в Тауэре, и она отправила туда герцога, которого по обвинению в государственной измене вскоре казнили.
Стремилась ли Елизавета действительно любой ценой избежать гражданской войны и сохранить покой в королевстве или ее неприязнь к Марии Стюарт была окрашена чисто женской завистью соперницы, не познавшей счастье супружества и материнства? Была ли лишенная прав шотландская королева действительно той безвинной жертвой, которой ее изображали поэты и писатели-романтики? Историки спорят об этом по сей день.
Когда в 1566 году Мария Стюарт произвела на свет сына, Елизавета, получив это известие во время танцевального вечера, прекратила исполнять фигуру и бессильно опустилась в кресло, с горечью промолвив:
– Королева Шотландии родила прекрасного сына, а я – бесплодная смоковница!
Но уже на следующий день, когда гонец, сэр Джеймс Мелвил, явился к ней с официальным сообщением, она весело приветствовала его непринужденным исполнением сложного танцевального коленца. Хитрый шотландец решил немного попугать ее и стал в мельчайших подробностях распространяться на тему тяжких родов Марии Стюарт.
– Ей так досталось, – разглагольствовал Мелвил, стараясь напустить страху на королеву-девственницу, – представьте, ее величество пожалела, что вообще вышла замуж. – Лукавый царедворец надеялся, что Елизавета раздумает вступать в брак и английская корона со временем отойдет к Шотландии.
Как известно, королева-девственница так и не решилась сковать себя цепями Гименея, но от мужского поклонения отказываться не собиралась. Помимо графа Лестера у королевы были еще фавориты заведомо платонические, к числу которых следует отнести отважных путешественников с пиратскими задатками – сэра Фрэнсиса Дрейка и сэра Уолтера Рэли. Последний вообще был весьма характерной личностью для елизаветинской эпохи: придворный, политик, моряк, воин, путешественник, исследователь и поэт, посвятивший королеве множество любовных стихов. В 1592 году он впал в немилость, когда на свет Божий выплыл его тайный брак с фрейлиной королевы Элизабет Трокмортон, родившей сына. Елизавета сочла этот союз по любви предательством и отправила супругов на пару месяцев одуматься в Тауэре.
В заключении Рэли написал поэму «Океан – Синтии[19]», сохранившуюся лишь в рукописи, из чего историки делают вывод, что она является искренним излиянием души человека, не предназначенным для посторонних глаз. Рэли представляет себя в поэме Океаном или водой. Тут надо пояснить, что королева, любившая давать прозвища своим придворным, называла его своей «Водой»[20]. Елизавета же выступает Синтией, богиней Луны, повелевающей приливами и отливами в зависимости от того, как прихотливо меняется ее настроение и, отсюда, милость к приближенным. В стихах Рэли чувствуется неприкрытая горечь, Луна становится олицетворением женского непостоянства. К тому же обычно поэты восславляли красоту и непреходящую молодость королевы-девственницы, Рэли же в этой поэме изображает ее как убывающую луну, т. е. стареющую женщину с увядающим телом и переменчивым умом, на который нельзя положиться. Автор явно и не помышлял о том, чтобы напечатать подобное крамольное творение.
Увлечения за кулисами
Фавориты были неотъемлемой составляющей пышного елизаветинского царствования, но полностью жертвовать своей частной жизнью для своевольной и капризной королевы было делом тяжким. Естественно, будучи нормальным, здоровым и красивым мужчиной, граф Лестер не мог совершенно игнорировать женщин, слетавшихся к нему, как мухи на мед. По большей части он пробавлялся кратковременными увлечениями, которые прошли незамеченными для дворцовых сплетников. Однако в конце 1568 года у Роберта завязался более или менее постоянный роман с вдовой Дуглас Шеффилд (1542–1608). Она происходила из могущественной семьи Говардов, служила фрейлиной при королевском дворе, где и подцепила себе мужа, очень богатого пэра, барона Шеффилда. В браке родились двое детей, но муж вскоре скончался, и Дуглас могла полностью наслаждаться законной свободой.
Однако роман с фаворитом развивался как-то рывками. Вдова жаждала выйти замуж за Роберта, но он в своих письмах совершенно откровенно заявлял ей, что не может жениться даже с целью обзавестись законным наследником, ибо потеряет милость королевы. Граф Лестер зашел настолько далеко, что предложил любовнице помощь в обретении достойного мужа, поскольку из соображений респектабельности ей было предпочтительно обзавестись таковым, пока Дуглас была молода и в состоянии обрести претендентов на свою руку. Тем не менее эта связь продолжалась, и в 1574 году вдова родила младенца, которого также назвали Робертом. Лорд Дадли признал мальчика своим сыном и очень любил его. С Дуглас Шеффилд он, в конце концов, расстался, но мирно договорился с ней о совместном воспитании ребенка. Мальчик проживал в основном в доме Дадли, где ему обеспечивалось хорошее образование, но мог в любое время посещать мать. Та деятельно занялась устройством своей личной жизни и в 1579 году вышла замуж за Эдварда Стаффорда, человека с большими связями при дворе. Знакомства с влиятельными сановниками позволили ему получить должность посла Англии во Франции, каковые обязанности он исполнял в период с 1583 по 1591 год. В Париже его жена пользовалась большим уважением и даже сумела завоевать дружбу королевы Катарины Медичи.
Параллельно у Дадли развивался роман с женой Уолтера Деверё, Леттис, урожденной Ноулз (1543–1634). Эта связь вовсе не походила на мимолетную интрижку и вызвала большое неудовольствие королевы, поэтому любовники были вынуждены скрывать свои отношения. Леттис, по мнению иностранных дипломатов, была одной из самых блестящих дам при дворе. Красоту она унаследовала от своей бабки Мэри Болейн, старшей сестры Анны Болейн, так что приходилась Елизавете дальней родственницей. Некоторые современники были склонны считать это родство более близким, ибо Мэри, наделенная броской внешностью, некоторое время состояла любовницей короля Генриха VIII. Предположительно, ее дети Кэтрин (мать Леттис) и Генри Кэри были детьми короля.
Во всяком случае, после воцарения Елизаветы на престоле, Генри Кэри сделал блестящую карьеру, выполняя многие ответственные поручения венценосной кузины, муж Кэтрин был назначен вице-гофмейстером, сама Кэтрин – старшей фрейлиной, а юная Леттис – фрейлиной. Неудивительно, что девушка вскоре нашла себе родовитого и состоятельного мужа, Уолтера Деверё, виконта Херефорда, и поселилась вместе с ним в родовом поместье Чартли. Один за другим пошли дети, в частности, в 1565 году родился сын Роберт, будущий фаворит королевы. Ходили слухи, что уже в пору беременности Робертом у Леттис начался роман с графом Лестером, что вызвало негодование королевы. Впрочем, гнев Елизаветы совершенно не распространялся на законного мужа ветреной красавицы, ибо тот оказал ценные услуги короне, за каковые в 1572 году ему был пожалован титул графа Эссекса.
Лорд Эссекс был преданным слугой королевы и предложил ей план заселения Ольстера англичанами при условии, что получит половину той земли, которую удастся урвать у ирландцев. Для претворения этого замысла в жизнь он был вынужден отправиться на два года в Ирландию, но, по-видимому, и туда до него дошли слухи о неверности супруги, ибо Эссекс стал проявлять большую враждебность в отношении Роберта Дадли. Стоустая молва гласила, что во время его отсутствия жена дважды забеременела от графа Лестера и была вынуждена избавляться от плодов преступной страсти. Неизвестно, чем закончилась бы эта двусмысленная ситуация, если бы 21 сентября 1576 года Эссекс не умер в Ирландии от дизентерии. Разумеется, тут же поползли слухи, что он был отравлен по приказу Дадли. Дабы отвести от себя все подозрения, граф Лестер учредил следствие, подтвердившее, что муж Леттис скончался «от естественных причин».
Видимо, именно по причине оскорбленных супружеских чувств, покойный муж завещал Леттис какие-то крохи, недостаточные для поддержания существования семьи. Она даже была лишена крупного родового поместья Чартли и вынуждена выехать из него вместе с детьми. Тогда вдова затеяла судебную тяжбу с наследниками согласно воле покойного, требуя увеличить свое содержание, в противном случае она-де востребует полагающуюся ей по закону вдовью долю, что составляло треть наследства Эссекса. После длительного сутяжничества Леттис смогла добиться более благоприятного удовлетворения своих требований. Но Елизавета все-таки отомстила сопернице, отказавшись простить долги покойника казне, весьма значительные. Это сильно осложнило положение сына покойного, молодого графа Эссекса.
Когда день в день истек положенный двухлетний срок траура по мужу, ранним утром 22 сентября 1578 года Леттис тайно обвенчалась с Робертом Дадли в его поместье в присутствии шести ближайших родственников. Священник отметил, что на невесте было широкое утреннее платье, из-за чего возникло предположение о ее беременности. Сохранились свидетельства, что свадьба планировалась за год до завершения траура. Роберт Дадли боялся гнева королевы и настаивал на том, чтобы бракосочетание держалось в секрете. Тем не менее уже пару месяцев спустя посол Франции Мишель де Кастельно сообщал об этом факте своему королю. Леттис перебралась в Лондон, поселилась в особняке мужа Лестер-хаус и всячески старалась стать на один уровень с королевой. Она обзавелась туалетами немыслимой роскоши и всегда выезжала в город в великолепной карете, за которой следовали экипажи ее фрейлин. Пышность выезда ослепляла горожан, которые по неведению принимали даму за королеву и приветствовали с подобающим ликованием. Когда вести об этом достигли ушей Елизаветы, она вышла из себя и не стала медлить с местью. В июле 1579 года повелительница приняла графиню Лестер во дворце, прилюдно отхлестала по щекам и навсегда отлучила от двора.
– Только одно солнце светит на небе, и королева Англии только одна! – торжествующе заявила Елизавета.
Гнев королевы вызвал также тот факт, что Леттис затеяла выдать свою старшую дочь Пенелопу от брака с Эссексом за шотландского короля, малолетнего Иакова. Пенелопа, блондинка с карими глазами, славилась своей красотой, вследствие чего стала музой одного из лучших поэтов елизаветинской эпохи, Филиппа Сидни (1554–1586), племянника Роберта Дадли, вдохновив его на сочинение цикла «Эстрофел и Стелла» из 108 сонетов. Елизавета усмотрела в потугах Леттис стать тещей монарха личное оскорбление и с тех пор называла ее не иначе как «волчицей», а Лестера – «рогоносцем». Она громогласно заявила, что скорее король Шотландии потеряет свою корону, нежели вступит в брак с дочерью «волчицы».
После такого афронта Леттис была вынуждена удалиться в провинцию. Даже когда она всего-навсего ненадолго приезжала в Лондон, это вызывало величайшее неудовольствие Елизаветы. Хотя Леттис теперь вела очень неприметный образ жизни и несколько лет подряд продолжала именовать себя графиней Эссекс, ее воздействие на мужа продолжало оставаться весьма значительным. Видно, графу Лестеру судьбой было предназначено всю свою жизнь оставаться подкаблучником. Тот же самый посол Франции Кастельно сообщал о своем посещении особняка Лестера в Лондоне: «Он специально пригласил меня отужинать с ним и его женой, каковая имеет большое влияние на него и с каковой он знакомит только тех, кому желает выказать знак особого расположения».
В 1581 году, к великой радости супругов, у них родился сын Роберт, лорд Денби. Через три года он умер, что погрузило родителей в глубочайшее горе. Пожилая Леттис уже была не в состоянии рожать, и мечту о продолжении рода Дадли пришлось оставить – брат Роберта, Эмброуз, тоже был бездетным. Граф Лестер всегда проявлял чрезвычайную щедрость в отношении своих приемных четырех детей от первого брака жены. Он не прекращал попыток добиться возвращения жены ко двору, но Елизавета оставалась непреклонна в своем решении.
Французский претендент
Похождения графа Лестера ничего не изменили в брачной политике Елизаветы. Иностранные послы продолжали наперебой предлагать ей в качестве женихов либо своих суверенов, либо их отпрысков. В 1579 году желание взять ее в жены изъявил датский король Фредерик II, но она быстро отделалась от него, в утешение произведя его в рыцари ордена Бани. Хотя королеве стукнуло сорок шесть, на горизонте возник совсем молодой претендент. Это был четвертый и младший сын Катарины Медичи, герцог Эркюль-Франсуа Алансонский (1555-84). Сыновья Катарины вообще не отличались крепким здоровьем, этот же, как будто в насмешку над своим именем[21], с виду вообще выглядел чрезвычайно хилым. Вдобавок к малому росту, искривленному сколиозом позвоночнику и небольшому горбу, лицо его было обезображено перенесенной в детстве оспой, а потому при конфирмации в возрасте 14 лет он взял себе имя Франсуа. Ко всему прочему, его сильно безобразил огромный нос, который Господь при сотворении явно предназначал для кого-то другого.
Идея женить сына на английской королеве завладела Катариной еще давно. Уже в апреле 1572 года в заключенный в Блуа договор между Англией и Францией был дальновидно включен пункт о взаимной помощи. Но печально знаменитая Варфоломеевская ночь 21 августа 1572 года, когда в Париже и по всей Франции были самым зверским образом умерщвлены около 50 тысяч гугенотов-протестантов, чуть было не свела к нулю это дипломатическое достижение. В Англию прибывали десятки судов, набитые религиозными беженцами, и в местном население вскипал праведный гнев против изуверов-папистов.
Посол Англии во Франции, сэр Томас Смит, которому было отлично ведомо, что королеве нравятся высокие и красивые мужчины, не стал обманывать свою повелительницу и привел в донесении вполне объективное описание принца, подкрепив его писаным маслом портретом. Пыл Елизаветы несколько угас, но умудренная опытом Катарина не дала промашки пустить свой замысел на самотек. Она известила потенциальную невестку, что нашла чудо-хирурга, который посулил без следа удалить оспенные метки с лица сына. Елизавета весьма ехидно поинтересовалась, почему королева, известная своей горячей любовью к детям, не сделала этого ранее. Катарина молча проглотила язвительный выпад – невеста с таким приданым могла позволить себе подобную колкость. По наущению маменьки и видавших виды советников герцог Франсуа принялся строчить Елизавете нежные любовные письма, которые, похоже, задели какую-то струну в сердце королевы-девственницы.
В 1574 году Франсуа унаследовал от умершего брата титул герцога Анжуйского и попытался возглавить во Фландрии борьбу против испанского владычества. На короткое время у Англии и Франции возник общий интерес. Обоим королевствам было выгодно изгнание испанцев, но они не горели желанием видеть независимые Нидерланды. Елизавету раздражало, что протестанты-голландцы стремились заполучить защитника в ее лице, она же смотрела на них как на бедных родственников. С 1578 года королева активизировала свои контакты с герцогом Алансонским, его пылкие письма настолько покорили ее, что она однажды написала ему:
«Со своей стороны я признаюсь, что не существует иного принца в мире, каковому я бы с большим расположением, нежели вам, отдалась, чтобы стать его, или каковому я чувствовала бы себя более благодарной, или же с каковым я бы провела годы моей жизни».
Катарина Медичи поняла, что надо ковать железо, пока горячо, и сделала очень ловкий шаг: она послала в Лондон доверенное лицо своего сына. Известно, что королева вовсю эксплуатировала мужскую слабость к женскому полу, содержа при себе целый «летучий отряд» красавиц, готовых по ее приказу обольстить любого. На сей раз надо было найти кавалера, способного покорить капризную и своевольную Елизавету. Катарина остановила свой выбор на друге и гардеробмейстере герцога Алансонского, Жане де Симье. Это был записной донжуан, по воспоминаниям историка Уильяма Кэмдена «опытнейший в любовных играх, приятной лести и придворном флирте». Вместе с тем де Симье отнюдь не был склонен ограничиваться безобидными шутками: за ним стояла кровавая история убийства его жены и брата, заподозренных в прелюбодейной связи. Впрочем, во Франции того времени подобный поступок вызывал всеобщее понимание и даже похвалу человеку, защитившему свою честь.
Симье прибыл в Лондон в начале 1579 года, поселился в резиденции французского посла и принялся за работу с полным осознанием значимости вверенного ему поручения. Ситуация со сватовством кардинальным образом изменилась: Елизавета привыкла к долгим переговорам через послов, которым она без стеснения дерзила, тут же у ее ног стоял на коленях живой воздыхатель, покоренный ее умом и красотой. Сорокашестилетняя Елизавета помолодела вдвое. Она стала вести себя совершенно безрассудно, французский посол сообщал, что королева приняла его в утреннем платье с декольте «до пупка». Де Симье, которого Елизавета ласково называла «Обезьянкой» (к сожалению, не сохранилось никаких сведений о его внешности), настолько заворожил ее, что двор не на шутку встревожился. Особенно переполошился граф Лестер, ибо королева поддалась чарам не самого принца, но всего-навсего его гардеробмейстера. Он спешно держал совет с Хэттоном относительно нейтрализации пронырливого француза, и вскоре на де Симье было совершено покушение. Это привело в ужас королеву, которая для обеспечения безопасности приказала поселить Обезьянку в Гринвичском дворце рядом с ее покоями.
Де Симье, который к тому времени прекрасно разбирался во всех тонкостях жизни английского двора, решил отомстить, поведав королеве о тайном браке графа Лестера. Об этом, стараниями Леттис, знали все, но ни у кого не хватало духу известить об этом королеву. Зато хватило у француза, прекрасно оценившего стратегическую важность момента. Елизавета вышла из себя и, как обычно, скрывать своих чувств не стала. Она на глазах у всего двора задала Дадли основательную головомойку и отправила в заключение в Гринвичском дворце. Похоже, гордый фаворит даже был рад убраться с глаз повелительницы. На этом королева не успокоилась и начала поговаривать о том, что недурно было бы отправить графа Лестера в Тауэр. На сей раз придворные, привыкшие получать регулярные взбучки от своей повелительницы, тихо возроптали. От Тауэра фаворита спас злейший враг Дадли, граф Сассекс, мужественно подавший голос в его защиту:
– Негоже подвергать человека гонениям за законное вступление в брак, каковое действие среди всех мужчин издавна почиталось и ценилось.
Однако же Елизавета для науки некоторое время продержала фаворита в заключении. Боль от его предательства была острой и долгой, но лишь подтолкнула ее к тому, чтобы согласиться на свидание с герцогом Алансонским.
Надо сказать, что не только советники и двор выступали против брака королевы. Самыми яростными недоброжелателями проявили себя наиболее ортодоксальные подданные-протестанты, известные как пуритане. Это были семьи, вернувшиеся из религиозной эмиграции в таких крупных городах, как Франкфурт, Страсбург и Антверпен, где они превратились в истинных религиозных фанатиков. Самым непримиримым выразителем этого протеста стал Джон Стаббс (1544–1589). Он окончил Кембриджский университет и некоторое время преподавал юриспруденцию в корпорации адвокатов «Линкольнз Инн». В 1579 году он разразился памфлетом «Разоблачение пучины, каковой, похоже, будет поглощена Англия через другой французский брак, если Господь не запретит оглашение о предстоящем бракосочетании, позволив ее величеству узреть сей грех и наказание за него». Помимо той избитой истины, что Елизавета в ее возрасте уже неспособна иметь детей и потому ей нет нужды выходить замуж, Стаббс также утверждал, что английский образ жизни, обычаи и даже язык пострадают от подобного союза с французским королевством. Самое главное, этот брак приведет к восстановлению католической религии. Автор весьма вульгарно сравнил это супружество с «безнравственным союзом, сведением в одну упряжку чистого быка с нечистым ослом», согласно изречению святого Павла, что навлечет на Англию гнев Господень. Естественно подобные вещи не могли пройти безнаказанно, хотя автор утверждал, что намеревался защитить свободу мысли и высказывания, присущие лишь протестантизму.
Распространение памфлета было запрещено, против Стаббса, его издателя и печатника возбудили дело. Вестминстерский суд нашел всех троих виновными в распространении «прелестных писем» и приговорил к отсечению правой кисти руки посредством мясницкого ножа, который забивался в запястье киянкой. Сама Елизавета склонялась в пользу смертного приговора, но советники уговорили ее смягчиться. Удалось также спасти от столь жестокого наказания издателя, а Стаббс и печатник в ноябре 1579 года были подвергнуты этому тяжкому увечью на рыночной площади при стечении объятой ужасом толпы. После истязания Стаббс взмахнул левой рукой своей шляпой в воздухе, воскликнул «Боже храни королеву!» и упал в обморок.
Естественно, принц должен был явиться к избраннице инкогнито, и визит надлежало держать в тайне, но все равно он мог приехать в Англию лишь с согласия королевы. Де Симье переселили в дом садовника резиденции в Гринвиче, и именно в этом дворце герцог должен был покорить ее сердце. Он тайно прибыл по Темзе в августе 1579 года и провел в Гринвиче два дня. Советникам королевы было приказано в эти воскресные дни посвятить себя отдохновению в семейном кругу, поэтому никто не знает, что происходило между ней и претендентом на ее руку. Похоже, визит протекал в обстановке удовольствия и развлечения, ибо Елизавета быстро дала искателю своей руки прозвище «Лягушонок» и заявила, что ее вполне устраивает сделанный ею выбор. По истечении срока «Лягушонок» удалился так же бесшумно, как и появился. В Париже принц выразил полное удовлетворение результатами своего посещения. Королева и герцог официально связали себя обетом верности. Однако у де Симье душа была неспокойна, и он откровенно заявил:
– Я не буду удовлетворен, пока полог над их ложем не будет задернут, свечи потушены и Месье[22] не уложен в постель.
Королева явно медлила с назначением даты бракосочетания, и де Симье довольно бесцеремонно пытался вырвать у нее решающее слово. Естественно, она убоялась принимать решение единолично и передала сей капитальный вопрос на рассмотрение Тайного совета. Члены Совета убили на изучение проблемы два месяца, но не смогли прийти ни к какому окончательному выводу. Они жевали одну и ту же жвачку:
– По годам королева годится ему в матери. Сомнительно, чтобы появилось потомство. Это удавалось лишь немногим старым девам.
Можно представить себе, сколь оскорбительно эти слова звучали для пожилой женщины, которую пылкое ухаживание молодого человека заставило почувствовать себя юной и желанной. Но миновали те времена, когда она могла ломаться и выбирать кандидата из всех коронованных голов Европы. Однако пламя, разожженное в ее сердце молодым поклонником, не угасало, а только разгоралось, и зимой 1581 года Елизавета пригласила герцога с официальным визитом.
На сей раз, предвкушая решительный момент, герцог Алансонский бросил все военные дела в Голландии, и, невзирая на запрет своей семьи, явился в сопровождении голландской свиты и официального посольства из Парижа. Поскольку он был твердо намерен добиться своего, мать и брат решили поддержать герцога, дабы злокозненные англичане не перехитрили принца из дома Валуа.
Одной из сильных позиций герцога в протестантской Голландии являлось то, что он был помолвлен с королевой Англии. Дабы улестить ее величество, голландцы предложили ему корону. Елизавете, которая упорно отказывалась от чести быть провозглашенной королевой Голландии, этот проект не понравился. У нее не было желания отпускать возлюбленного обратно во Францию с таким весомым трофеем, но и не хотелось самой управлять голландцами. Однако желание иметь дитя-наследника, продолжателя линии Генриха VIII, победило, и Елизавета призвала поклонника к себе. На сей раз принц сам начал усиленно осаждать эту крепость, не обращая внимания на сопротивление защитников. По-видимому, герцог Алансонский осознавал, что вся Европа смотрит на него, сильно сомневаясь в победе. Возможно, он с юных лет вбил себе в голову, что действительно влюблен в Елизавету, поскольку неизвестно, чтобы в его жизни присутствовало какое-либо другое увлечение. Безусловно, принц не мог опозорить признанной репутации французов как неотразимых сердцеедов. Причем Алансон теперь начал настаивать на переходе от духовной любви к плотской.
Французский двор оказывал герцогу всю мыслимую поддержку. В конце концов, припертая к стенке Елизавета потребовала возвращения города Кале, которое, как монарха, ее не особенно интересовало. Советники отговаривали повелительницу, уверяя, что французы только и ждут, чтобы герцог женился на этой старухе (по стандартам того времени Елизавета, которой было под пятьдесят, считалась именно таковой). До них дошли слухи, что у нее уже год как не заживает язва на ноге, так что под предлогом лекарства они могут всучить ей такое зелье, что через пяток месяцев герцог останется вдовцом, женится на королеве Шотландии и станет законным правителем двух объединенных королевств.
Невзирая на все эти предупреждения, 22 ноября 1581 года французский посол явился к Елизавете утром, когда она прохаживалась в галерее со своим женихом и вырвал у нее публичное заявление. Захваченная врасплох женщина потеряла самообладание и в присутствии Уолсингема, графа Лестера и еще ряда вельмож объявила, что станет женой герцога Алансонского. Они обменялись кольцами и поцелуями в губы, как только что обвенчанная пара. В Париже поспешно объявили о фактической свадьбе. Как сообщал один из авторов еженедельных писем банкирского дома Фуггеров[23], «наш король получил вчера известия из Англии, что его брат вступил в брак с королевой 22 числа сего месяца. Некоторые говорят, что они уже спали вместе».
Но тут начало нарастать возмущение подданных Елизаветы. Проповедники в один голос твердили, что Алансон есть не что иное как истинное воплощение в плоти библейского змия, стремящегося соблазнить «английскую Еву», дабы разрушить «английский же рай». Королева отдала вопрос о замужестве на рассмотрение Тайного совета. Семь членов высказались против, пятеро – за. Предстояло под вежливым предлогом выпроводить молодого человека обратно в Голландию. Были пущены в ход некоторые дипломатические усилия, дабы добиться провозглашения его правителем Брабанта. Герцога чуть ли не силком отправили обратно в Голландию в сопровождении нескольких вельмож во главе с графом Лестером. Елизавета лично сопровождала его до Кентербери, где она рассталась с ним подобно невесте, провожавшей жениха на войну.
Дальнейшая судьба герцога была незавидной. Он проявил в Голландии наихудшие черты своей натуры, двуличность и трусость. Хотя его и объявили сувереном этой страны, но он не пользовался популярностью среди населения из-за страха, что будет насаждать католическую религию. Ему пришлось, в конце концов, покинуть Голландию, вскоре герцог умер от чахотки в возрасте всего 29 лет. Оказалось, что Елизавета не забыла своего жениха и объявила придворный траур по нему. С тех пор она каждый год поминала его в день смерти. Королева, похоже, действительно испытывала к нему какие-то чувства, о глубине которых можно судить по стихотворению, сочиненному ею после отъезда герцога Алансонского:
Так закончилась последняя надежда подданных увидеть свою королеву замужем.
Королева-солнце
Тем не менее Елизавета продолжала образ жизни полной сил, цветущей женщины, окружая себя молодыми придворными и до упаду танцуя на балах. Правда, ей теперь приходилось прибегать ко все большим ухищрениям, чтобы поддерживать образ вечно юной королевы-девственницы. Утренний туалет королевы перед явлением народу занимал не менее двух часов и выполнялся лишь строго доверенными лицами, служившими ей много лет. Слой белил[24] на ее лице становился все толще, она уже давно носила рыжие парики и ловко скрывала частичное отсутствие почерневших от сладостей зубов во рту. Ей было под семьдесят, когда она купила шесть больших париков, двенадцать еще большего размера и сотню прядей, служивших искусным дополнением к парикам. Дабы ввалившиеся щеки не свидетельствовали самым предательским образом об истинном возрасте королевы, под них подкладывались небольшие шарики из плотно свернутой ткани.
Елизавета справедливо считала, что никто не может быть одет роскошнее и элегантнее королевы, появляясь в платьях со все более замысловатой и дорогой отделкой и аксессуарами, хотя пуритане считали приверженность к подобным атрибутам тщеславия чуть ли не смертным грехом. Она долго сохраняла красивое декольте, в отличие от кожи лица, быстро одряхлевшей от опасных белил. Елизавета понимала необходимость поддержания образа могущественной королевы в глазах прочих монархов и дипломатов и не скупилась на роскошные, временами уникальные, платья. К сожалению, ткани быстро ветшают, из легендарных 3000 одеяний королевы почти ничего не сохранилось, но мы судим о них по множеству портретов. Зачастую это не просто женские туалеты, это – символ королевской власти или иных черт, присущих королеве. Язык этих символов известен ныне только специалистам. Например, существуют два портрета Елизаветы с золотым ситом. Вряд ли кто-нибудь воспринимает их как отсылку к легенде о римской весталке Тучче, которой девственность придала силу донести воду в сите с берега Тибра до храма этой богини огня в домашнем очаге.
Пожалуй, наиболее впечатляющим из всех портретов Елизаветы является ее изображение в «радужном платье», написанное примерно в 1600 году Маркусом Герертсом-младшим для первого министра королевы, сэра Роберта Сесила. Она облачена в наряд Астреи, богини Золотого века, символа вечной весны. То были легендарные времена правления Сатурна в мире и процветании, когда Астрея щедро раздавала милости своего супруга. На портрете королева держит в правой руке радугу, над которой парит девиз: «Нет радуги без Солнца». Елизавета, таким образом, уподобляется солнцу, которое создает радугу на небе и приносит мир людям, т. е. воплощает собой хорошее правление. Расшитое весенними цветами платье олицетворяет Астрею, накидка с вытканными глазами и ушами прославляет советников Елизаветы, бдительных и скрытных. Расположенная на левом рукаве змея – трудно сказать, вышивка это или ювелирное изделие – держит в пасти драгоценный камень в форме сердца, голова увенчана небесной сферой, символизирующей Благоразумие, повелителя страстей и вдохновителя мудрых решений. Что касается небольшой перчатки, закрепленной на кружевном воротнике, то этот предмет отсылает к церемонии награждения монархом победителя в турнирах по случаю годовщины ее восхождения на престол. Украшение в форме полумесяца, венчающее прическу, представляет собой ссылку на образ Синтии, богини луны и повелительницы морей, с которой сравнивал королеву сэр Уолтер Рэли в своих стихах в 1580-х годах.
Конечно, только обладающая непоколебимой мощью повелительница могла позволить себе щеголять в одеянии вроде «государственного платья Армада» с вытканными символами, прославляющими победу над Испанией. Изображение русалки, которая искушает и губит моряков, символизирует противодействие испанским мореходам. Голова Елизаветы расположена в центре кружевного воротника и уподоблена солнцу, от которого расходятся лучи. В платье преобладают черный и белый цвета, олицетворяющие чистоту и постоянство, вместе – вечную девственность. Рука королевы, как символ власти, покоится на глобусе на изображении двух Америк, пальцы указывают на область Виргинию, названную так в ее честь. На других платьях Елизаветы также присутствуют символы весьма глубокого значения. Например, пеликан, который в период голода выдирает с груди перья и кормит птенцов своей кровью – символ королевы-матери и вечной радетельницы интересов подданных. Есть платье, украшенное фениксом – райской птицей, всегда возрождающейся после смерти из огня.
И, конечно же, она украшала себя все более ослепительными и редкими драгоценностями невероятной стоимости. Елизавета унаследовала от отца великолепные рубины и превосходный крупный сапфир, который теперь красуется в короне Британской империи. Уже было сказано об обычае дарить королеве подарки при посещении ею поместий вельмож. В результате в 1587 году по инвентарной описи у нее числилось более 600 ювелирных украшений, из-за которых ей в открытую завидовал папа римский. Среди ее драгоценных камней есть несколько весьма специфических, так называемые безоаровы[25] камни. Это – твердые образования, которые находили в желудках жвачных животных, таких как антилопы, верблюды, козы, лани. Они имели репутацию предохранения от яда, заразных болезней или излечения меланхолии, а потому широко использовались в украшениях при европейских дворах. На Марии Стюарт в день ее смерти был «черный камень против яда, формой и размером как голубиное яйцо, оправленный в золото».
XVI век – расцвет использования жемчуга для украшений, ибо ювелиры тогда еще не научились огранять алмазы таким образом, чтобы продемонстрировать игру этого камня в наиболее выигрышном аспекте. Елизавета безумно любила жемчуг, которого у нее, судя по портретам, было совершенно немыслимое количество. Например, на портрете «Армада» насчитали 800 жемчужин, да не какой-то мелочи неправильной формы, продававшейся дюжинами, а скатных зерен. Надо полагать, особых проблем с его приобретением у нее не было. Во-первых, в ту пору в чистейших реках Англии, еще не изгаженных промышленной революцией, в изобилии водились раковины речной жемчужницы, порождавшие весьма высококачественные зерна. По одной из легенд, великий полководец Юлий Цезарь решился на вторжение в туманный Альбион именно по этой причине, ибо страстно любил жемчуг. Во-вторых, к стопам королевы в качестве добычи слагали ларцы с жемчугом английские мореходы, практически узаконенные пираты, грабившие испанские суда, шедшие из американских колоний с ценным грузом. Правда, историки не упускают случая вставить шпильку королеве, намекая на ее прижимистость и уверяя, что она не гнушалась нашиванием фальшивого жемчуга на свои платья. Сохранились счета, где цена за жемчужину составляет 1 пенни (между прочим, столько стоил хлебец в Лондоне). Но и первоклассные восточные жемчуга у нее тоже были. Любопытна судьба одного из таких гарнитуров королевы.
В 1533 году четырнадцатилетняя сиротка из дома герцогов тосканских Катарина Медичи вышла замуж за французского принца, будущего короля Генриха II. Устроивший с чисто политическими целями этот брак ее родственник, папа римский Клемент VII, подарил девице на свадьбу шесть ниток великолепного жемчуга и 25 грушевидных жемчужин «величиной с мускатный орех». Как утверждали современники, в день бракосочетания невеста блистала «самыми крупными и замечательными жемчугами, которые когда-либо видели». Тридцать лет Катарина щеголяла папскими жемчугами, пока ее сын не женился на шестнадцатилетней наследнице шотландского престола Марии Стюарт. Французская королева не любила Марию, но она была богатой невестой с приданым в виде королевства Шотландии и туманных надежд на трон Англии. Через год Мария овдовела и уехала на родину, увозя подарок свекрови с собой. После казни претендентки на ее престол Елизавета потребовала немедленно доставить жемчуга в Лондон, правда, уплатив за них сыну Марии, королю Иакову VI, крупную сумму. Королеву по приказу Катарины Медичи пытался опередить французский посол, но опоздал. После смерти Елизаветы Шотландия и Англия объединились в единое государство во главе с королем Иаковом. Его супруга Анна Датская очень любила драгоценности и сильно обескровила казну тратами на них. Тем не менее, выдавая свою дочь Елизавету за короля Фредерика V Богемского, царственные родители отдали жемчуга Катарины Медичи за ней в приданое.
Далее начались странствования жемчугов с континента в Англию и обратно. Одно время они даже стали предметом длительной семейной свары, тянувшейся чуть ли не два века между Виндзорской династией и их немецкими родственниками, герцогами Ганноверскими. Современные ювелиры полагают, что грушевидные и круглые жемчужины давно были использованы при изготовлении различных украшений английской королевы (три грушевидные подвески есть даже на короне Великобритании), несколько штук круглых зерен вошли в ожерелье из двух ниток, в котором часто появляется королева Елизавета II.
Кстати, именно ко времени правления Елизаветы I относится любопытное событие, несколько напоминающее историю египетской царицы Клеопатры. Та на спор поклялась устроить самый дорогой пир и с этой целью не пожалела растворить в кубке с вином драгоценную жемчужину. Спустя пятнадцать веков ее подвиг практически повторил финансист королевы Бесс, сэр Томас Гришем. Как и многие из птенцов елизаветинского гнезда, он был совершенно беспринципным деятелем, не брезгавшим любыми сомнительными приемами для пополнения как государственной казны, так и собственного кармана. Надо сказать, Елизавета высоко ценила его труды, произвела в рыцари и даже несколько раз почтила его дом своим посещением. Гришем, часто навещавший Антверпен по причине своих темных делишек, купил там необыкновенной красоты жемчужину, оцененную в 15 тысяч фунтов (для получения современного эквивалента надо умножить эту цифру на 70). В то время самым непримиримым врагом Англии была Испания. Как-то испанский посол закатил роскошный пир в честь короля Филиппа. Сэр Гришем поклялся посрамить надменного испанца. Он также устроил торжественный обед, на котором растер редкостную жемчужину в порошок, высыпал его в кубок и выпил вино за здоровье королевы. Победа осталась за ним.
Закат фаворита
Хотя отношения между Робертом Дадли и Елизаветой после отъезда герцога Алансонского вроде бы восстановились, его звезда явно миновала свой апогей. Видимо, ему сильно вредило наличие такой честолюбивой жены, как Леттис, никак не оставлявшей намерения стать на один уровень с королевой. Когда Дадли был отправлен с экспедиционными силами в Соединенные провинции Голландии, Елизавета всячески противодействовала желанию Леттис присоединиться к мужу. Возможно, ее раздражали курсировавшие в столице слухи, что Лестер, которому голландцы предложили пост штатгальтера, собирается создать в Голландии нечто вроде собственного двора, по пышности не уступающего королевскому. Будто бы Леттис вела к тому активные приготовления в Англии, заказывая кареты, утварь, подбирая придворных кавалеров и дам, подготавливая туалеты невообразимой роскоши и даже мантию, отороченную горностаем, чей мех являет собой, как известно, символ королевской власти. Историки считают это чистыми наветами, ибо, уезжая в Голландию, Дадли поручил жене решить ряд чисто хозяйственных проблем, связанных с управлением его землями, но, как известно, желающих поколебать положение фаворита было немало.
Дадли, которому Елизавета не разрешала отлучаться от себя, был так называемым паркетным полководцем, не обладавшим практическим опытом ведения военных действий. Он отправился в поход во всем блеске роскошного снаряжения, и суровые жители Нидерландов удивленно и неодобрительно таращились на его одежды из бархата и атласа, дорогие латы и оружие, роскошную упряжь породистых лошадей. Все это мало вязалось с его приверженностью идеалам протестантской религии. Действия графа Лестера в Голландии были сочтены неудачными, к тому же Елизавету вывело из себя то, что он согласился принять предложенный ему пост генерал-губернатора Соединенных провинций. В 1587 году граф Лестер подал в отставку с поста главнокомандующего. Этот поступок странным образом восстановил прежние отношения между фаворитом и королевой. Она как будто не замечала, что со временем Дадли располнел, волосы поседели, лицо покраснело как у типичного деревенского сквайра, стало пошаливать здоровье. За неделю до своей кончины он отправил письмо королеве следующего содержания:
«Я нижайше прошу ваше величество простить вашего бедного старого слугу за смелость в направлении послания, дабы узнать, каковы дела у моей милостивой госпожи и как облегчились ее последние боли, каковое есть главнейшая вещь на свете, за каковую я молюсь, да будет у нее хорошее здоровье и долгая жизнь. Касательно моего собственного неважного состояния, я продолжаю принимать ваше лекарство, и оно помогает намного больше, нежели любое другое, каковым меня пользовали. Итак, надеясь получить совершенное излечение на ваннах, я нижайше припадаю к вашим стопам, с продолжением моей обычной молитвы за наибольшее счастливое сохранение вашего величества. Из вашего старого пристанища в Райкотте, утром сей пятницы, готовый продолжить свое путешествие».
4 сентября 1588 года граф Лестер внезапно скончался при переезде со своей супругой из одного поместья в другое. Королева написала на оборотной стороне этого послания: «Его последнее письмо» и вместе с миниатюрным портретом Дадли положила в ящик. В день своего рождения (напомним, что 7 сентября ей исполнилось 55 лет), совпавший с похоронами фаворита, Елизавета заперлась в своих покоях и отказалась видеть кого бы то ни было.
После падения занавеса
Отношения Дадли с женой в последние годы оставляли желать лучшего. Надежды Леттис на свое возвышение не сбылись, Елизавета упорно не допускала ее ко двору, трехлетний сын-наследник графа Лестера умер. Все это давало повод для бесконечных ссор, поэтому, когда Дадли скончался, тут же пошли слухи, что его отравила жена. Леттис вроде бы осталась обеспеченной вдовой, но завещанное ей имущество, оцененное в 29 тысяч фунтов, было отягчено огромным долгом Дадли казне в размере 50 тысяч фунтов, так что сведущие люди посоветовали ей отказаться от наследства. Эти долги серьезно омрачили юность ее сына и наследника титула первого мужа, Роберта Деверё, графа Эссекса.
Ко всеобщему удивлению через полгода после смерти Роберта Леттис вышла замуж за сэра Кристофера Блаунта, на 12 лет моложе ее, бедного католика, военного, который служил шталмейстером графа Лестера и был его доверенным другом. Даже ее сын, граф Эссекс, счел этот брак «дурным выбором», но в действительности супружество оказалось очень удачным. Поспешное замужество вдовы лишь укрепило общество во мнении, что Леттис отравила заболевшего мужа, ибо давно состояла в тайной связи с Блаунтом и безумно боялась разоблачения.
Как мы помним, у Роберта Дадли был побочный сын от Дуглас Шеффилд, которого он признавал и хотел бы, чтобы после смерти его бездетного брата Эмброуза молодой человек унаследовал замок Кенильворт. После смерти Эмброуза, графа Уорвика, в 1590 году началась длительная судебная тяжба. Дело в том, что некоторые строения из вдовьей доли Леттис находились поблизости от замка Кенильворт, тогда как душеприказчики графа Лестера относили их к части, наследуемой молодым Робертом Дадли. После кончины королевы Елизаветы в 1603 году молодой Дадли решил заявить свои претензии на титулы графов Лестера и Уорвика, ставшие выморочными. Роберт утверждал, что граф Лестер был тайно обвенчан с Дуглас Шеффилд, следовательно, он является законным сыном. Отсюда вытекало, что брак с Леттис был двоеженством, т. е. незаконным, и Леттис теряла права на наследство. Сынок привлек к делу свою сильно пожилую мать, которая безбожно сбивалась в показаниях, путая места тайного венчания, имя священника и прочие мелкие, но существенные подробности. Леттис, в конце концов, подала на побочного сына покойного супруга жалобу за клевету в Звездную палату, высший судебный орган для аристократов.
После длительного разбирательства с привлечением нескольких десятков свидетелей, подтвердивших положение Роберта как незаконного сына своего отца, решение было вынесено в пользу Леттис. Дуглас Шеффилд оставалось только публично каяться, уверяя всех, что согласилась на этот спектакль лишь под сильным давлением сына. Леттис восторжествовала и удалилась в свое поместье, где жила еще долго в окружении многочисленного потомства.
Последний фаворит
Елизавета старела, но международное и экономическое положение Англии укреплялись, рос и авторитет ее монарха. Сама она попала в тяжелое положение, ибо после казни Марии Стюарт в 1587 году на нее ополчился весь католический мир. Мария Стюарт завещала свои права на английский трон испанскому королю Филиппу II и призвала его к священному крестовому походу против королевы-еретички. Ватикан сулил заранее отпустить смертный грех любому, кто лишит жизни виновную в казни Марии венценосную англичанку. На это Елизавета мужественно заявила:
– Я испытываю больший страх перед ошибкой в латинском языке, нежели перед Испанией, Францией и Шотландией или домом герцогов Гизов и всеми их союзами. У меня сердце мужчины, а не женщины, и я не оробею ни перед кем.
Теперь до конца правления Елизаветы Англия не прекращала военных действий.
Филипп II осмелел настолько, что затеял грандиозное предприятие по завоеванию Англии. Поход «Великой армады» кончился полным фиаско: лишь одной трети из 30 тысяч военнослужащих и 37 из 132 кораблей удалось вернуться на родину. Берега Англии были буквально усыпаны трупами испанцев, с которых местное нищее население снимало все, что могло. Англичане усмотрели в поражении испанцев промысел Божий и победу над католической церковью. Даже папа Сикст V не смог не выразить восхищение Елизаветой:
– Что за храбрая женщина! Она противостоит двум великим королям на суше и на море… Прискорбно, что Елизавета и я не можем вступить в брак; наши дети господствовали бы надо всем миром.
Теперь уже ни о каких детях и речи быть не могло, ибо Елизавете перевалило за 60. Тем не менее ее настигла поздняя любовь, которая обернулась весьма трагичной стороной как для нее, так и для последнего фаворита. Им стал приемный сын Роберта Дадли, Роберт Деверё[26], граф Эссекс. Он родился в 1565 году, т. е. был на 32 года моложе Елизаветы. Напоминаем, что его матерью была Леттис Ноулз, в первом браке графиня Эссекс, родственница королевы и одновременно ее злейший враг. Одной из отличительных черт Роберта была его гордость своим древним аристократическим происхождением. Он почему-то считал, что кровь его была более голубой, нежели у королевы, хотя род его по отцу восходил к норманским баронам, у Елизаветы же – к норманским королям. Любопытно, что о Дадли всегда говорили как о лорде Роберте, о молодом Деверё – исключительно как о лорде Эссексе. Его манеры были учтивыми, но весьма холодными. Фрэнсис Бэкон, его друг и наставник, имел обыкновение говорить:
– Человек может уловить в вашем лике лишь дань вежливости, тогда как лесть следует источать по-дружески и с выражением заинтересованности.
Граф Эссекс не блистал особой красотой и изяществом движений, но выглядел весьма привлекательно со своими темными глазами и каштановыми волосами с золотистым отливом. Он был высокого роста, хорошо сложен, но из-за длительного времяпрепровождения за чтением несколько сутулился. В его поведении периоды бурной активности сменялись длительными периодами вялости и меланхолии. Роберт был чувствительным романтическим юнцом, на чьи плечи слишком рано упала ноша его высокого положения. В одиннадцать лет подросток потерял отца и унаследовал его громкий титул, но без средств для поддержания оного. Помимо утраты отца он тут же испытал еще один удар: злые языки донесли до него, что лорд Эссекс был отравлен любовником матери, графом Лестером. Через два года мать вышла замуж за «отравителя», что опять-таки нанесло ему болезненную травму. Еще больше оскорбило его появление на свет маленького брата в новой семье матери. Он возненавидел отчима и почти не скрывал этого, граф Лестер платил ему тем же. Подросток был бессилен и мечтал об одном: как можно скорее вырасти и приобрести невиданную славу, которая своим блеском заставит померкнуть все его жизненные неурядицы.
До совершеннолетия ему был назначен опекун в лице всесильного лорда Сесила, который был очень строг с подростком. В 12 лет Роберт поступил в Кембриджский университет, а в шестнадцать закончил его со степенью бакалавра гуманитарных наук. Слишком юный возраст выпускника может показаться странным, но тогда система университетского образования была именно такой. Он приступил к занятиям в Тринити-колледже в изношенной и рваной одежде, о чем его университетский наставник с возмущением написал опекуну.
С первых дней в университете и до самого конца жизни его окружали приживалы и подхалимы, которые желали урвать свое от его аристократических связей и были чрезвычайно недовольны тем, когда он оказывал помощь членам своей семьи. Для поддержания репутации юноша влез в огромные долги, продолжавшие неуклонно расти; когда ему исполнилось тридцать, их сумма достигла двадцати трех тысяч фунтов. После окончания университета он поселился в своем поместье и занялся литературой, сочинял стихи, прозу и делал переводы. Такая жизнь, похоже, вполне устраивала его и обеспечила возможность завоевать репутацию одного из самых ученых аристократов своего времени. Это размеренное существование было нарушено участием в экспедиционном походе в Нидерланды под командованием отчима в 1585 году. Там в 1586 году он отличился в битве при Зютфене, в которой погиб знаменитый поэт Филипп Сидней. На его вдове, дочери Френсиса Уолсингема, Роберт женился в 1590 году.
По возвращении на родину его мать, тщеславная Леттис, сочла, что приспело время пристроить сына ко двору. Повиновавшийся ей во всем граф Лестер покорно выполнил пожелание супруги. Вместе с внезапной кончиной трехлетнего сына Леттис от Лестера приказало долго жить и семейное счастье этой супружеской четы. Ни для кого не были секретом постоянные пререкания между ними. В 1591 году на военной службе во Франции погиб второй сын Леттис от Эссекса, Уолтер, и она, по ее собственному выражению, «сделала главным утешением своей жизни» старшего отпрыска, которого называла не иначе как «милый Робин». Возможно, графиня чувствовала, что карьера мужа как фаворита Елизаветы пришла к закату; возможно, считала, что сын сможет занять место отчима и добьется ее возвращения ко двору.
Итак, от идиллических занятий литературой на лоне сельской природы и простой солдатской жизни с ясным осознанием того, кто есть друг, а кто – враг, молодой Эссекс был ввергнут в мир смертельно опасных интриг и махрового фаворитизма. Надо сказать, что история с герцогом Алансонским глубоко запала в душу Елизаветы. Его страстные признания в любви и красивое поклонение вызывали желание вечно оставаться юной и возбуждающей желание молодых мужчин. Елизавета вообще любила лесть, была неисправимой кокеткой и хотела бы вечно упражняться во флирте с молодыми красавцами. Она возродила при дворе рыцарский культ прекрасной дамы и упивалась восхвалением своей личности, которую в стихах сравнивали с такими богинями, как Артемида, Диана и Минерва. Действовал ли Лестер, пристраивая пасынка ко двору, лишь по наущению жены, или у него самого возникли какие-то тайные мысли обеспечить себе замену из числа людей своего круга?
Естественно, занять место графа Лестера хотелось многим, и молодые дворяне из лучших семей вступили в жестокое состязание за обладание молодым сердцем престарелой королевы. Они совершенно бесстыдным образом льстили ей; упражнялся в сложном искусстве курить фимиам коронованному божеству и граф Эссекс. Вот что писал он в одном из своих посланий Елизавете:
«Два окна в покоях вашего величества станут полюсами моего полушария, в котором, пока ваше величество не решит, что я недостоин сего рая, я не упаду подобно звезде, но буду поглощен подобно пару, солнцем, каковое возносит меня к зениту. Пока ваше величество дозволяет мне говорить „я люблю вас“, как мое счастье, так и моя любовь ни с чем не сравнимы. Ежели когда-нибудь вы лишите меня сего права, вы можете отнять мою жизнь, но не поколебать мое постоянство, ибо, даже если вся доброта вашего характера внезапно обернется озлобленной ожесточенностью, каковое может случиться не по вашей воле, хотя вы являете собой великую королеву, сие не умалит мою любовь к вам».
Поделиться книгой: