Помоги проекту - поделись книгой:
– А я думала, играете, – сказала она. – Вы производите впечатление человека, который столько всего умеет. – Она взглянула на его патрона. – А господин Осокава?
Господин Осокава тоже грустно покачал головой. Вплоть до своего захвата он смотрел на свою жизнь исключительно с точки зрения достижений и успеха. Теперь она представлялась ему длинным списком неудач: он не говорит ни по-английски, ни по-итальянски, ни по-испански. Он не играет на рояле. Он даже никогда не пытался играть на пианино. Им с Гэном ни разу в жизни в голову не приходило такое.
Роксана Косс окинула взглядом комнату, как будто искала своего аккомпаниатора, но тот находился на другом конце земли, и его могилу наверняка уже засыпал ранний шведский снежок.
– Я продолжаю себе повторять, что все это закончится очень скоро, что я просто взяла отпуск от работы. – Она посмотрела на Гэна. – То есть нет, я не считаю, что это отпуск.
– Разумеется.
– Мы сидим в этой ужасной дыре почти две недели. Я никогда не делала перерывов в пении больше чем на неделю, если, конечно, не была больна. Поэтому очень скоро я собираюсь снова начать петь. – Она придвинулась к ним поближе, и они склонились к ней. – Я, конечно, не хочу петь здесь. Я не хочу, чтобы эти гадкие террористы чувствовали себя удовлетворенными. Как вы думаете, мне стоит подождать еще пару дней? Может, они нас отпустят к тому времени? – Она снова оглядела комнату, как будто в поисках пары рук, лежащих на клавиатуре.
– Наверняка здесь кто-нибудь умеет играть, – сказал Гэн.
– Рояль здесь очень хороший. Я сама умею немного играть, только не могу сама себе аккомпанировать. Сомневаюсь, что они специально для меня захватят еще одного аккомпаниатора. – Тут она обратилась непосредственно к господину Осокаве: – Я просто не знаю, что с собой делать, когда не пою. Я абсолютно не умею отдыхать.
– Я ощущаю совершенно то же самое, – ответил господин Осокава. С каждым словом его голос звучал все более глухо. – Когда не могу слушать оперу.
На эти слова Роксана улыбнулась. Какой достойный человек! В глазах других она часто видела страх, временами даже панику. Конечно, в данных обстоятельствах в панике не было ничего постыдного, она сама почти каждую ночь плакала, засыпая. Но, казалось, все это совершенно не касается господина Осокавы, или, по крайней мере, он умел это не показывать. И когда она стояла рядом с ним, то сама не чувствовала паники, хотя и не могла объяснить почему. Рядом с ним у нее возникало чувство, что она уходит с яркого, слепящего света и оказывается в темноте и спокойствии, что она заворачивается в тяжелый бархат театральных занавесей, где ее никто не мог увидеть.
– Помогите мне найти аккомпаниатора, – сказала она ему, – и все наши проблемы будут решены.
На лице ее теперь не было никакой косметики. Первые несколько дней она очень беспокоилась по этому поводу, часто бегала в ванную и красила губы помадой, которую захватила с собой на прием. Потом начала стягивать волосы резинкой и оделась в чью-то чужую одежду, которая не совсем подходила ей по размеру. Господин Осокава думал, что с каждым днем она становится все более милой. Он столько раз хотел попросить ее спеть, но так и не решился, потому что именно из-за его любви к пению они все оказались в этой ужасной дыре. Он даже не решался попросить ее сыграть с ним в карты или узнать ее мнение о гаруа. Он вообще старался ей не надоедать, и Гэну ничего не оставалось, как поступать точно так же. Оба они заметили к тому же, что все мужчины (за исключением священника, которого она не понимала) сгорали от желания с ней говорить и именно поэтому оставляли ее в одиночестве, как будто в этом выражалось их уважение, так что она часами сидела одна. Иногда она плакала, иногда листала книги, иногда дремала на софе. Какое удовольствие было наблюдать за ней, когда она спит! Роксана стала единственной из всех заложников, кому была предоставлена привилегия отдельной спальни и персональной охраны, хотя никто толком не понимал, из каких соображений это делалось: то ли чтобы ее не выпускать из комнаты, то ли чтобы никого туда не впускать. Теперь, когда выяснилось, кто ее охраняет, они начали думать, что, может быть, Кармен нарочно держится вблизи столь важной персоны, чтобы оградить от домогательств саму себя.
– Может, вице-президент играет? – предположил господин Осокава. – Раз у него такое хорошее пианино.
Гэн отправился на поиски вице-президента, который спал в кресле: здоровая щека прижата к плечу, больная наружу, красно-синяя, с черным швом, сделанным Эсмеральдой. Кожа вокруг шва вздулась. Нитки необходимо было удалить.
– Сеньор! – прошептал Гэн.
– Хммм? – произнес Рубен с закрытыми глазами.
– Вы играете на рояле?
– На рояле?
– На том, который в гостиной? Вы умеете на нем играть, сэр?
– Мне притащили его для вечера, – ответил Рубен, стараясь не дать себе проснуться окончательно. Ему снилась Эсмеральда, которая стоит над раковиной и чистит картофель. – Раньше здесь стоял другой, но его унесли, потому что сочли недостаточно хорошим. На самом деле он тоже был хороший, мои дочери брали на нем уроки, но для концерта он оказался недостаточно хорошим. – Его голос был совершенно сонным. – Это не мой рояль. И тот тоже не мой рояль.
– Но вы умеете на нем играть?
– На рояле? – Наконец Рубен выпрямился и взглянул на собеседника более или менее осмысленно.
– Да, на рояле.
– Нет, – сказал он, улыбнувшись. – И это очень стыдно.
Гэн с ним согласился.
– По-моему, вам нужно снять шов.
Рубен потрогал лицо:
– Вы считаете, что он уже готов?
– Я бы именно так и выразился.
Рубен снова улыбнулся, как будто в том, что его кожа заново срослась, была его личная заслуга. Он отправился искать Ишмаэля, чтобы попросить его принести ему сверху маникюрный набор. К счастью, маникюрные ножницы не были конфискованы в качестве оружия.
Гэн решил самостоятельно продолжить поиски нового аккомпаниатора. Никаких особых лингвистических ухищрений от него не требовалось, потому что фортепиано на большинстве языков так и оставалось фортепиано. Конечно, его миссия была бы более успешной, если бы Роксана Косс ему немного помогла, хотя бы жестами, но она стояла с господином Осокавой у окна и смотрела в туманную пустоту, которая за ним разворачивалась.
– Вы играете? – спросил Гэн у русских, которые курили в столовой. Они посмотрели на него сквозь клубы дыма, а затем замотали головами.
– Господи! – воскликнул Виктор Федоров, прижимая руку к сердцу. – Вот, оказывается, чему надо было учиться! Скажите Красному Кресту, чтобы он прислал сюда учителя, и ради нее я тут же научусь играть! – Остальные русские засмеялись и бросили свои карты.
– Фортепиано? – спрашивал Гэн в следующей группе. Он последовательно обходил всех гостей и задавал им один и тот же вопрос. При этом он пропускал террористов, предполагая, что вряд ли в джунглях они могли брать уроки игры на фортепиано. Гэн вообразил себе ящериц, шмыгающих по педалям, сырость, пропитывающую клавиатуру, ползучие растения, упорно пробивающие себе дорогу под тяжелыми деревянными ножками. Испанец Мануэль Флорес, француз Этьен Буайе и аргентинец Алехандро Ривас сказали, что они умеют немного играть, но не знают нот. Андреас Эпиктетус сказал, что неплохо играл в молодости, но уже много лет не садился за инструмент.
– Каждый день моя матушка заставляла меня играть, и в тот день, когда я уезжал из дома, то сложил все ноты на заднем дворе и сжег, мы смотрели на огонь вместе. С тех пор я не прикасался к клавишам.
Все остальные сказали: нет, они не играют. Люди начали вспоминать истории, как они сами брали по паре уроков или приглашали учителей к своим детям. По всей комнате шелестели слова «пианино», «рояль», «фортепиано». Гэн подумал, что никогда еще в заложниках не оказывалась столь некультурная группа людей, причем самого себя он тоже включил в это число. Чем они занимались все эти годы, что даже не озаботились освоить столь важный инструмент? На самом деле все они очень хотели играть, если уж не в прошлом, то сейчас точно. Чтобы иметь возможность играть для Роксаны Косс.
И вдруг Тецуа Като, вице-президент компании «Нансей», которого Гэн знал многие годы, улыбнулся и молча подошел к «Стейнвею». Это был худощавый человек пятидесяти с небольшим лет, с чуть тронутыми сединой волосами и, по наблюдениям Гэна, чрезвычайно молчаливый. Он имел репутацию очень хорошего математика. Рукава своего смокинга он закатал до локтей, а сам смокинг был слишком длинен, но он уселся на табурет весьма торжественно. Все в комнате наблюдали, как он поднимает крышку фортепиано, легко пробегает пальцами по клавишам, как будто утешает их. Некоторые все еще продолжали болтовню, из столовой раздавались громкие голоса русских. Затем, не обращаясь ни к кому с просьбой о внимании, Тецуа Като начал играть. Он начал с ноктюрна Шопена, сочинение 9 фа-диез-мажор, номер 2. Это произведение чаще всего звучало у него в голове с тех пор, как он приехал в эту страну. То самое произведение, которое он выстукивал на кромке обеденного стола, когда никто за ним не наблюдал. Дома он смотрел в ноты и сам себе переворачивал страницы. Теперь он был уверен, что играет правильно. Он как будто видел ноты перед собой и читал их с безошибочной точностью. Сердцем он никогда не чувствовал себя ближе к Шопену, которого любил, как отца. Какое странное ощущение возникало у него в пальцах после двух недель, проведенных без игры, как будто кожа на руках стала совсем новой. Он слышал едва уловимый стук своих ногтей по клавишам. Две недели – это слишком долго. Покрытые войлоком молоточки мягко постукивали по струнам, и музыка, даже для тех, кто никогда не слышал этого произведения раньше, была похожа на воспоминание. И террористы и заложники – все повернули головы в его сторону и слушали. И ощущали громадное облегчение. В руках Тецуа Като была какая-то деликатность, как будто они просто отдыхали сперва на одном месте клавиатуры, потом на другом. Потом внезапно его правая рука стремительно замутила ноты, как воду, и звук получился такой легкий и высокий, что у всех возник соблазн заглянуть под крышку в поисках колокольчиков. Като закрыл глаза и представил себе, что он дома, играет на своем собственном рояле. Его жена спит, дети – два неженатых сына, все еще живущие вместе с ним, – тоже спят. Потому что для них игра Като стала привычной, как воздух, от которого они полностью зависят, но которого давным-давно не замечают. Сидя теперь за таким громадным инструментом, Като с легкостью представлял себе всех спящими и вкладывал это ощущение в ноктюрн: вот ровное дыхание его сына, вот жена теребит во сне подушку. Всю нежность, которую он к ним испытывал, он вложил теперь в звуки. Он играл так, словно боялся их разбудить. Здесь была и любовь, и одиночество, которое все они испытывали и о котором никто из них не смел говорить. Неужели аккомпаниатор играл так же хорошо? Судить об этом уже было невозможно: его талант казался неосязаемым, он лишь оттенял талант певицы. Но теперь все люди, столпившиеся в гостиной вице-президента, слушали Като с жадностью, и еще ничто в жизни доставляло им такой радости.
Большинство мужчин не были с ним знакомы. У большинства из них до этой самой минуты не отпечаталось даже в памяти, что они его когда-то видели. Поэтому всем начало казаться, что он только что вошел к ним с улицы специально для того, чтобы играть. Но даже сослуживцы, те, кто его знал давно, понятия не имели о том, что он умеет играть, что он продолжает брать уроки и тренируется по часу каждое утро перед уходом на работу. Для Като было очень важным иметь свою особую, тайную жизнь. Но то, что теперь его тайна вышла наружу, уже не казалось ему столь важным.
Вокруг фортепиано собрались все: Роксана Косс и господин Осокава, Гэн и Симон Тибо, священник и вице-президент, Оскар Мендоса и маленький Ишмаэль, Беатрис и Кармен, которая оставила оружие на кухне и теперь стояла вместе со всеми. И все русские тоже были здесь, и немцы, которые только недавно говорили о восстании, и итальянцы, которые плакали, и два грека, которые были старше всех. И парни были здесь: Пако и Ренато, Умберто и Бернардо и все остальные. Террористы стояли угрожающей плотной массой, которая, казалось, размягчалась с каждой нотой. Пришли даже командиры. Пришли все, от первого до последнего, так что в комнате собралось пятьдесят восемь человек, которые, когда Тецуа Като кончил играть и слегка наклонил голову, зааплодировали. Если бы не возникла нужда в пианисте, Като вряд ли сел бы в тот день за инструмент, хотя он все время посматривал на него, как другие мужчины посматривали на дверь. Он никогда не любил привлекать внимание к самому себе, и без игры его бы даже не заметили. Однако нужда возникла, прозвучала специальная просьба, и он выступил вперед.
– Славно, славно, – сказал командир Бенхамин, довольный, что на смену потерянному пианисту появился новый.
– Отлично, – сказал господин Осокава, гордый тем, что так отличился член корпорации «Нансей». Он знал Като двадцать лет. Он знал его жену и имена детей. Как такое могло случиться, что он не подозревал о его увлечении музыкой?
Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а потом Кармен, которая совсем недавно стала для всех девочкой, сказала что-то на языке, которого не мог разобрать даже Гэн.
– Бис, – подсказал ей отец Аргуэдас.
– Бис! – повторила она.
Като поклонился Кармен, та улыбнулась ему в ответ. Неужели кто-то по ошибке мог ее принять за мальчика? Даже в кепке она была невероятно хорошенькой. Она знала, что все на нее смотрят, и закрыла глаза, не в состоянии уйти обратно на кухню, чего ей очень хотелось. Она не могла оторваться от закругленного рояльного бока. Когда Като играл, она чувствовала вибрацию струн в своем теле. Кроме того, никто раньше ей не кланялся. Никто не слушал ее просьб. И уж разумеется, никто никогда не играл музыкальных пьес специально для нее.
Като играл еще и еще, пока наконец все в комнате не забыли, что на самом деле мечтают находиться совсем в другом месте. Когда же он наконец закончил и не мог больше бисировать, потому что его руки дрожали от усталости, Роксана Косс пожала ему руку и склонила голову в знак того, что они заключают договор и в дальнейшем она будет петь под его аккомпанемент.
5
Гэн был очень занят. Его услуги постоянно требовались господину Осокаве, который практиковался в языке и хотел знать перевод и произношение очередных десяти слов, чтобы занести их в свою записную книжку. Его услуги постоянно требовались другим заложникам, которые хотели знать, как сказать: «Вы уже закончили читать эту газету?» по-гречески, по-немецки или по-французски, а затем просили, чтобы он прочитал им эту самую газету, если сами они не понимали по-испански. Каждый день его услуги требовались Месснеру в его переговорах. Но чаще всего его услуги требовались командирам, которые ошибочно принимали его за секретаря господина Осокавы, а не за его переводчика и желали сами использовать его в этом качестве. Им очень нравилась сама мысль иметь собственного секретаря, и вскоре они начали будить Гэна посреди ночи, заставляли садиться с карандашом и записывать под диктовку списки своих очередных требований к правительству. Их пожелания казались Гэну весьма расплывчатыми. Если их план заключался в том, чтобы украсть президента и таким путем сбросить правительство, то в таком случае им не следовало беспокоиться о том, что будет дальше. Но теперь они толковали о деньгах для бедных. Выкапывали из памяти все новые имена тех, кто томился в тюрьмах, и список этот, думал Гэн, был поистине неисчерпаем. По ночам в исступленном упоении своей властью и великодушием они требовали свободы для всех. Освобождение политических заключенных казалось им уже недостаточным. Они вспоминали друзей детства, попавших за решетку за угон автомобиля, мелких воришек, кравших кур, знакомых наркокурьеров, которые, по их мнению, были совсем неплохими парнями.
– Не забудь этого, – говорил Альфредо, поощрительно хлопая Гэна по плечу, – ты просто представить себе не можешь, как страдает этот человек.
Изящный почерк Гэна вызывал у них восхищение, а когда в одной из спален они обнаружили пишущую машинку, то были поражены умением Гэна печатать. Иногда в процессе работы командир Гектор вдруг говорил: «По-английски!», а затем Альфредо: «По-португальски!» А потом с восторженным изумлением наблюдали через его плечо, как он печатает на разных языках. Для них он был невероятно привлекательной игрушкой. Иногда поздним вечером Гэн печатал что-нибудь по-шведски без надстрочных знаков – просто для собственного развлечения, хотя с некоторых пор его уже ничего не могло развлечь. Насколько мог судить Гэн, среди заложников были двое людей, не обладавших ни влиянием, ни богатством: он и священник, и только они здесь работали. Разумеется, вице-президент тоже работал, но он это делал по собственной инициативе. По всей вероятности, он считал, что по-прежнему несет ответственность за комфорт своих гостей. Он постоянно занимался тем, что разносил сандвичи и собирал чашки, мыл тарелки и стирал пыль, дважды в день протирал пол в ванных комнатах. С кухонным полотенцем, пришпиленным к талии, он исполнял обязанности обходительного гостиничного служащего. С отменной любезностью он интересовался: «Не хотите ли чаю?» или «Не слишком ли я вас побеспокою, если пройдусь пылесосом под креслом, на котором вы сидите?» Все заложники полюбили Рубена. Они совершенно забыли, что он был вице-президентом страны.
Рубен Иглесиас – пока командиры думали, чего бы еще потребовать от правительства, – передал Гэну просьбу подойти к роялю. Роксана Косс и Като собираются обсудить очень важный вопрос. Но как могли командиры обойтись без Гэна в столь ответственный момент? Однако, поскольку они были заинтересованы и в том, чтобы певица чувствовала себя хорошо, и не прочь были бы вновь послушать ее пение, они позволили Гэну идти. Гэн чувствовал себя школьником, которого вызвали из класса. Он вспомнил свой пенал, стопку чистой бумаги, парту возле окна – это удачное место досталось ему случайно, просто потому, что места распределялись по алфавиту. Он был хорошим учеником, и тем не менее он прекрасно помнил, как отчаянно ему хотелось покинуть классную комнату. Рубен Иглесиас взял его за руку.
– Полагаю, что мировые проблемы могут подождать, – прошептал он, а затем тихонько засмеялся, чтобы никто его не услышал.
Господин Осокава стоял возле фортепиано рядом с Като и Роксаной. Какое удовольствие слушать чужую и притом такую длинную беседу об опере, переводимую на японский язык! Вообще, слушать слова Роксаны Косс по-японски. Совершенно ничего общего с тем, что она говорит ему лично или кому-то еще о музыке. Слушая чужие беседы, можно получить систематическое музыкальное образование. Столько полезного удалось узнать из случайно услышанных фраз – даже полуфраз, пойманных на лету! С тех пор как их взяли в заложники, господин Осокава обнаружил у себя расстройство слуха. При том что он прилежно изучал испанский язык, он с трудом различал слова, произносимые вслух. Всю жизнь он мечтал иметь побольше свободного времени, чтобы слушать, и вот, когда наконец это время у него появилось, ему нечего было слушать – только скороговорку чужих голосов, которые он не понимал, да периодические выкрики полицейских за стеной. В доме у вице-президента была стереосистема, но, по всей видимости, сам хозяин дома имел вкус только к местной музыке. У него были лишь диски групп, игравших на каких-то тонкоголосых трубах и грубых маловразумительных барабанах. Подобная музыка вызывала у господина Осокавы только головную боль. В то же время командиры находили ее очень вдохновляющей и не отказывали себе в удовольствии заказывать у Месснера новые диски.
Но теперь господин Осокава придвинул кресло к самому фортепиано и весь обратился в слух. В комнате находились все – и заложники и террористы – в надежде, что Като согласится поиграть снова или, еще лучше, что Роксана Косс споет. Кармен не отводила глаз от Роксаны Косс. Она считала себя личной телохранительницей Роксаны, чувствовала за нее персональную ответственность. Она стояла в углу и наблюдала за происходящим с неослабным вниманием. Беатрис жевала кончик своей косы и болтала со сверстниками. Когда выяснилось, что сию минуту никакой музыки не предвидится, они тут же отправились смотреть телевизор.
Только господин Осокава и Гэн были приглашены присутствовать на беседе двух музыкантов.
– По утрам я люблю начинать с гамм, – сказала Роксана, – а после завтрака разучиваю некоторые арии: Беллини, Тости, Шуберт. Если вы умеете играть Шопена, то эти песни тоже наверняка сможете сыграть. – Роксана пробежалась пальцами по клавишам.
– Если мы достанем ноты, – уточнил Като.
– Раз мы получаем обед, то наверняка сможем получить и ноты. Я могу попросить своего менеджера собрать посылку и переправить мне. Кто-нибудь ведь сможет доставить ее сюда? Скажите мне, что вы хотели бы сыграть. – Роксана огляделась кругом в поисках клочка бумаги, и тут господин Осокава смог оказаться полезным, предоставив ей свой блокнот и карандаш. Он открыл его на чистом листе и передал ей.
– Ах, господин Осокава, – произнесла Роксана. – Без вас это заключение было бы для нас совершенно другим.
– В таком случае вам бы наверняка дарили другие подарки, гораздо лучшие, – возразил господин Осокава.
– Качество подарка зависит от искренности дарителя. А также от реальных нужд одариваемого. Вы уже успели подарить мне носовой платок, записную книжку и карандаш. Именно то, в чем я особенно нуждалась.
– Все то немногое, чем я здесь владею, ваше, – сказал он с искренностью, которая не гармонировала с ее шутливым тоном. – Вы вполне можете воспользоваться моими башмаками. Моими часами.
– Вы должны приберечь что-нибудь для будущего, чтобы было чем меня удивить. – Она вырвала из блокнота лист бумаги и вернула его владельцу. – Продолжайте ваши занятия. Если мы просидим здесь достаточно долго, то сможем вызволить Гэна из его петли.
Гэн все перевел, а затем добавил от себя:
– Тогда я останусь без работы.
– Вы всегда можете отправиться с ними в джунгли, – сказала Рксана, поглядывая через плечо на командиров, которые, воспользовавшись паузой в своих делах, с любопытством рассматривали ее. – По всей видимости, они очень хотят, чтобы вы не остались без работы.
– Я его никому не отдам, – сказал господин Осокава.
– Есть вещи, – произнесла Роксана, дотрагиваясь до его руки, – которые иногда происходят помимо нашей воли.
Господин Осокава улыбнулся. У него кружилась голова от естественности ее манер, от той внезапной непринужденности, которую неожиданно приобрели их отношения. Он ужаснулся при мысли о том, что было бы, если бы на рояле играл не Като! А кто-нибудь еще, например, грек или русский! Тогда бы он снова оказался отрезанным от беседы, слушал бы переводы с английского на греческий и обратно и знал бы, что у Гэна – у его переводчика! – нет времени, чтобы перевести все сказанное на японский язык. Като сказал, что ему бы хотелось сыграть Форе, если, конечно, это не вызовет у нее затруднений. Роксана засмеялась и ответила, что в данной ситуации ничто не может вызвать у нее затруднений. Чудесный Като! Казалось, он ее едва замечает! Все его внимание было поглощено фортепиано, от которого он не мог отвести глаз. Он всегда был неутомимым работником и теперь оказался героем дня. Когда все это наконец закончится, в его карьере начнется заслуженный подъем.
Месснер пришел, как всегда, в одиннадцать утра. Двое молодых террористов охлопали его на входе со всех сторон. Они заставили его снять башмаки и обследовали их изнутри в поисках мини-оружия. Они ощупали его ноги и обыскали под мышками. Эту идиотскую процедуру они совершали не от излишней подозрительности, а от скуки. Командиры пытались поддерживать в своих солдатах боевой дух. Но те все чаще разваливались на кожаных диванах вице-президентского кабинета и смотрели телевизор. Они подолгу принимали душ и стригли друг другу волосы элегантными серебряными ножницами, которые нашлись в столе. Командирам пришлось удвоить ночные патрули и продлить дневные дежурства. Они заставляли своих бойцов патрулировать дом попарно, а других посылали на обход садовой стены под моросящим дождем. При этом они приказывали, чтобы оружие было заряжено и всегда находилось наизготове, как будто они вот-вот собираются застрелить кролика.
Месснер терпеливо сносил эти издевательства. Он открывал перед ними свой портфель и снимал башмаки. Он безропотно стоял с поднятыми руками и широко расставленными ногами в одних носках, пока чужие руки шарили по его телу. Но однажды, когда один из парней больно ткнул ему под ребра своей винтовкой, он рывком опустил руки и сказал: «Баста!» В жизни своей он не встречал такой непрофессиональной группы террористов. Для него оставалось полнейшей загадкой, как вообще они смогли захватить дом.
Командир Бенхамин дал тумака Ренато – парню, который ткнул Месснера под ребро, и отнял у него ружье. Он мечтал о соблюдении хотя бы подобия боевого порядка в своей армии.
– В этом не было необходимости, – холодно сказал он.
Месснер сел в кресло и начал шнуровать башмаки. Все это его ужасно раздражало. К этому моменту его путешествие должно было давным-давно выветриться у него из головы, отпечатанные и рассортированные фотографии – занять свое место в альбоме. Он давно должен был находиться в своей дорогой женевской квартире с прекрасным видом из окна и датской мебелью в стиле модерн, тщательно подобранной им самим. В этот утренний час он обычно брал утреннюю почту из ручек своей секретарши. А вместо этого он вынужден каждый день ходить на работу и беспокоиться о том, как поживает группа заложников. Он практиковался в испанском и, несмотря на то что всегда просил Гэна быть рядом – из соображений безопасности и как подмогу на тот случай, если в его словаре не окажется нужного слова, – уже мог самостоятельно вести разговоры на повседневные темы.
– Нам все это уже начинает надоедать, – сказал командир, закидывая руки за голову. – Мы хотим знать, почему ваши люди не могут найти никакого решения. Мы что, должны начать убивать заложников, чтобы привлечь ваше внимание?
– Во-первых, это не
– Мы все должны были уехать домой неделю назад. – Командир Бенхамин вздохнул. – Но мы должны также видеть наших братьев на свободе. – Для командира слово «братья», разумеется, означало как идейных единомышленников, так и родного брата, Луиса. Луис, преступление которого заключалось в распространении листовок, был заживо погребен за высоченными стенами тюрьмы. До ареста брата Бенхамин вовсе не был командиром боевиков. Он преподавал в начальной школе. Он жил на самом юге страны на берегу океана. И с нервами у него тоже никогда не возникало проблем.
– Это и есть предмет разногласий, – сказал Месснер, окидывая взглядом комнату и производя быстрый подсчет всех присутствующих.
– И никакого прогресса?
– До сегодняшнего дня никакого. – Он полез в свой кейс и вытащил несколько листов. – Вот, я принес это вам. Их требования. Если вам понадобится что-нибудь новое, о чем вы хотите меня попросить…
– Сеньорита Косс, – сказал Бенхамин, ткнув пальцем в ее направлении. – Она кое-что хочет попросить.
– Ах, да, конечно.
– Сеньорита Косс всегда о чем-то просит, – продолжал командир. – Вообще, брать в заложники женщин – совсем другое дело, чем мужчин. Раньше я об этом как-то не задумывался. Итак, нашим людям – свобода! Сеньорите Косс – что-то еще. Может быть, платья…
– Я ее спрошу, – кивнул Месснер, не вставая при этом со своего кресла. – Я могу что-нибудь сделать лично для вас? – Он не стал говорить прямо, но имел в виду лишай, который с каждым днем захватывал своей грубой красной паутиной все новые миллиметры лица его собеседника. По всей видимости, скоро он дотянется своими щупальцами до его левого глаза.
– Мне ничего не нужно.
Месснер кивнул и извинился. Он оказывал предпочтение Бенхамину перед другими командирами. Он считал его вменяемым человеком, пожалуй, даже умным. По существу, он изо всех сил старался побороть в себе сочувствие к нему – или к ним ко всем, захватчикам и заложникам. Сочувствие часто мешает человеку эффективно выполнять свою работу. Кроме того, Месснер знал, как обычно заканчиваются подобные истории. Гораздо лучше избегать чрезмерного личного участия.
Но никакие разумные правила не были приложимы к Роксане Косс. Каждый день ей обязательно что-нибудь требовалось, и командиры, которые к просьбам других заложников относились вполне наплевательски, в отношении ее всегда были внимательны. Каждый раз, когда она чего-нибудь просила, у Месснера начинало сильнее биться сердце, как будто именно его она хотела видеть. Сегодня ей нужна была зубная нить, завтра – шарф, послезавтра – специальные таблетки из трав для горла, и Месснер с гордостью отмечал, что они из Швейцарии. Другие заложники даже взяли себе привычку обращаться со своими нуждами к Роксане Косс. И она, не моргнув глазом, просила принести ей мужские носки или журнал по судостроению.
– Вы слышали хорошие новости? – спросила Роксана.
– Хорошие новости здесь? – Месснер пытался быть разумным. Он пытался понять, какая она, эта женщина, и чем отличается от других людей. Стоя рядом с ней, он глядел на ее волосы и думал, что, пожалуй, ничем. Кроме, может быть, цвета глаз.
– Мистер Като играет на пианино.
Услышав свое имя, Като поднялся с табуретки и поклонился Месснеру. Раньше они не были представлены друг другу. Все заложники восхищались Месснером – как его спокойствием и самообладанием, так и его поистине чудесной способностью проникать сквозь двери этого дома по собственному желанию.
– По крайней мере, я теперь снова смогу упражняться, – сказала Роксана. – Совершенно непонятно, когда мы отсюда наконец выберемся, но я не хочу терять времени и способности петь.
Месснер выразил надежду, что у него будет возможность присутствовать на репетициях. Вместе с тем в душе его шевельнулось нечто, похожее на ревность. Заложники, находящиеся здесь безвылазно, смогут услышать ее пение, даже если она пожелает петь рано утром или среди ночи. Совсем недавно он приобрел себе портативный плеер и все ее записи, которые только смог достать в этой стране. По ночам он лежал в своем двухзвездочном отеле, оплаченном для него Международным Красным Крестом, и слушал, как она поет «Норму» или «Сомнамбулу». Он так и будет лежать на своей неудобной кровати и бесконечно созерцать покрытый трещинами потолок, а они тут, в роскошной гостиной вице-президентского дворца, будут слушать «Каста Дива» в живом исполнении.
«Довольно», – сказал Месснер сам себе.
– Вообще-то я никого не пускаю на репетиции, – сказала Роксана. – Я не считаю, что кто-то имеет право выслушивать мои ошибки. Однако сомневаюсь, что здесь это возможно. Вряд ли я смогу отправить их всех на чердак.
– Они услышат вас и с чердака.
– Я бы с удовольствием раздала им беруши, – засмеялась Роксана, и Месснер был тронут. Атмосфера в доме как будто значительно поуспокоилась с тех пор, как появился новый аккомпаниатор.
– Итак, что же я могу для вас сделать? – Если Гэн превратился в секретаря, то Месснер – в мальчика на побегушках. В Швейцарии он был членом авторитетной арбитражной комиссии. В свои сорок два года он сделал весьма успешную карьеру в Красном Кресте. И разумеется, не занимался упаковкой продовольственных посылок или подержанных одеял для отправки в зоны наводнений. А теперь он рыскал по городу в поисках ароматизированного шоколада и звонил другу в Париж, чтобы тот прислал ему дорогой крем для глаз, который выпускается в маленьких черных тюбиках.
– Мне нужны ноты, – сказала она и протянула ему листок бумаги. – Позвоните моему менеджеру и попросите его прислать это как можно быстрее. Скажите ему, чтобы он сам занялся доставкой, если считает, что могут возникнуть проблемы. Я хочу это иметь к завтрашнему дню.
– Что вы, к завтрашнему дню – это абсолютно нереально, – сказал Месснер. – В Италии уже поздний вечер.
Поделиться книгой: