Заложники

Командир кивнул.

– А разве вы не «Истинная власть»? – Месснер понизил голос.

– Вы же сами сказали, что мы вменяемые люди! – с обидой произнес командир Альфредо. – А вы что думаете? Вы считаете, что «Истинная власть» будет вести с вами переговоры? Вы считаете, что они бы позволили женщинам уйти? Я знаю этих типов. Там всех бесполезных заложников расстреливают. А мы разве кого-нибудь расстреляли? Мы стараемся помочь людям, как вы это не понимаете! – Он сделал шаг к Месснеру, но между ними тут же встал Гэн.

– Мы стараемся помочь людям, – перевел Гэн медленно и отчетливо. Вторая часть предложения – «как вы этого не понимаете!» – к делу не относилась, и он ее проигнорировал.

Месснер извинился за свою ошибку. Вот уж действительно, настоящая ошибка. Это, оказывается, не «Истинная власть». Ему пришлось сконцентрироваться, чтобы углы его рта не поползли вверх.

– Когда же вы планируете освободить первую группу?

Командир Альфредо больше не собирался с ним разговаривать. Он что-то проворчал себе под нос. Даже командир Гектор, который должен был говорить последним, сплюнул на швейцарский ковер. Ишмаэль вернулся с двумя кухонными полотенцами, полными кубиков льда, малой толикой кухонного запаса. Командир Бенхамин вырвал у него из рук один из кульков и начал катать по скатерти прозрачные кубики. Те, кто лежал поближе, тут же начали подбирать упавшие кубики и запихивать их в рот. Ишмаэль, испугавшись, тут же сунул второй кулек вице-президенту и слегка склонил голову. Рубен ответил ему тем же, думая при этом, что лучше всего ему теперь не привлекать к себе излишнего внимания, потому что для того, чтобы схлопотать новый удар по голове, предлогов найдется предостаточно. Он приложил лед к голове и вскрикнул от боли и одновременно от глубокого – глубочайшего! – удовольствия.

Командир Бенхамин прочистил горло и взял себя в руки.

– Мы поделим их прямо сейчас, – сказал он. Сперва он обратился к своим бойцам: – Будьте осторожны. Под вашу ответственность. – Парни вдоль стены подтянулись, выпрямили ноги, подхватили с пола ружья. – Всем на ноги! – скомандовал Бенхамин.

– Прошу внимания! – сказал Гэн по-японски. – Сейчас вам надо встать! – Если раньше террористы возражали против любых разговоров среди заложников, то для Гэна они делали исключение. Он повторял предложение на всех языках, которые смог вспомнить. Даже на тех языках, которые, насколько он знал, здесь никто не понимает: на сербско-хорватском и китайском. Просто потому, что ему было приятно говорить свободно и во весь голос, и его никто не собирался останавливать. Команда «Встать!» вообще-то не требует перевода. В определенных ситуациях люди уподобляются стаду овец. Когда один встает, другие следуют его примеру.

Все стояли одеревенелые и неуклюжие. Некоторые пытались добраться до своих башмаков, другие вообще о них забыли. Кто-то переминался с ноги на ногу, пытаясь размять затекшие конечности. И все очень нервничали. Если совсем недавно они думали, что главное их желание – это встать, то теперь, стоя, они чувствовали себя абсолютно незащищенными. Теперь им казалось, что любые изменения в их судьбе приведут к худшему, а не к лучшему, что это вставание увеличивает их шансы быть убитыми.

– Женщины, отойдите вправо, мужчины – влево!

Гэн снова повторил предложение на всех известных ему языках, не очень представляя себе, какие страны тут представлены и кто именно нуждается в его переводе. Он невольно подражал той успокоительно-монотонной интонации, с какой произносятся объявления на железнодорожных вокзалах и в аэропортах.

Но мужчины и женщины не хотели так быстро расставаться. Они цеплялись друг за друга как можно крепче. Пары, которые давно забыли, как это делается, и уж тем более никогда не делали этого на публике, пылко обнимались. Теперь казалось, что этот прием просто слишком затянулся. Уже отзвучала музыка и прекратились танцы, а пары все еще стояли, крепко держась друг за друга, и чего-то ждали. Лишь между Роксаной Косс и ее аккомпаниатором происходило что-то не то. В его объятиях она выглядела совсем маленькой, настоящим ребенком. По всей видимости, ей не очень нравилось такое положение, но при более пристальном взгляде становилось ясно, что это она служит ему опорой. Он повис на ее хрупких плечах, и страдальческая гримаса на ее лице свидетельствовала о том, что такая тяжесть для нее чрезмерна. Господин Осокава, догадавшись о ее трудностях (потому что его собственная жена, к счастью, находилась в это время в Токио и его самого, так уж получилось, на этом приеме никто не обнимал), обхватил аккомпаниатора и перекинул этого гораздо более высокого, чем он сам, человека через плечо, как пальто. Он слегка покачивался, но был тысячекратно вознагражден тем облегчением, которое отразилось на лице Роксаны Косс.

– Спасибо, – сказала она.

– Спасибо, – повторил он.

– Вы за ним присмотрите? – В этот момент аккомпаниатор поднял голову и перенес часть своего веса на свои собственные ноги.

– Спасибо, – еще раз повторил господин Осокава с нежностью.

Другие одинокие мужчины, в основном официанты, которые сами жаждали облегчить ей ношу и взвалить на себя этого умирающего иностранишку, ринулись на помощь господину Осокаве и вместе с ним оттащили мокрого от пота аккомпаниатора в левую часть комнаты. Его светлая голова при этом раскачивалась так, словно у него была перебита шея. Господин Осокава обернулся, чтобы посмотреть на Роксану Косс, и его сердце сжалось при мысли, что она осталась в одиночестве. Ему хотелось поймать ее ответный взгляд, но она смотрела на своего аккомпаниатора, который сползал с рук господина Осокавы. Теперь, глядя на него издали, она наконец осознала, насколько ему плохо.

А господин Осокава, наблюдая все эти пылкие прощальные поцелуи, с горечью подумал, что у него в мыслях не было взять в эту поездку жену. Он даже не сообщил ей, что она тоже приглашена на этот прием и что речь идет о праздновании его дня рождения. Просто сказал, что уезжает по делам. По обоюдному молчаливому согласию во время командировок мужа госпожа Осокава оставалась дома, с дочерьми. Они никогда не путешествовали вместе. Теперь он смог убедиться, насколько мудрым было такое решение. Он уберег свою жену от массы неприятностей, а может быть, и от кое-чего похуже. Он ее спас. И тем не менее он почему-то не мог отогнать от себя мысль о том, как было бы хорошо, если бы они сейчас были вместе. Иначе почему все эти люди так опечалились, когда им сказали, что они должны расстаться?

Казалось, времени прошло очень много, а на самом деле не более минуты, но Эдит и Симон Тибо еще не сказали друг другу ни слова. Наконец она его поцеловала, и он сказал:

– Мне приятно будет думать, что ты на свободе.

Он мог сказать что угодно, слова сейчас не имели значения. Он думал о тех двадцати пяти годах брака, когда он любил, не отдавая себе в этом отчета. Теперь он должен понести за это наказание, за все потерянные им годы. Дорогая моя Эдит. Она сняла с себя светлый шелковый шарфик. А он ведь и забыл попросить ее об этом. Шарфик был прелестного голубого цвета, того цвета, который украшал обеденные сервизы королей и нижние перья птичек, в изобилии порхающих в этих богоспасаемых джунглях. Она скомкала его в крохотный шарик и втиснула в его сцепленные руки.

– Не делай глупостей, – сказала она, и, поскольку это было последнее, о чем она его попросила, он с готовностью поклялся, что не будет.

В целом разлучение заложников прошло вполне цивилизованно. Применять оружие не пришлось ни разу. Когда стало ясно, что время истекло, мужчины и женщины просто разошлись в разные стороны, как будто того требовал исполняемый ими сложный танец и очень скоро партнеры снова воссоединятся в новом круге для исполнения других танцевальных па.

Месснер достал из бумажника пачку своих визитных карточек и раздал их по одной каждому командиру, Гэну и, после некоторого раздумья, вице-президенту. Остальные он оставил на кофейном столике.

– Здесь есть номер моего сотового телефона, – сказал он. – Вот этот. Захотите поговорить со мной, позвоните по этому номеру. Специально для этого дома правительство распорядилось держать линию свободной.

Каждый взглянул на свою карточку, несколько озадаченный. Как будто Месснер приглашал их на ленч и совершенно не понимал всей серьезности положения.

– Может, вам что-нибудь понадобится, – уточнил Месснер. – Может, вы захотите поговорить с кем-нибудь снаружи.

Гэн слегка поклонился. Ему хотелось поклониться Месснеру в пояс, громко и искренне выразить ему свое восхищение за то, что он пришел в этот дом, рискуя жизнью, но ему показалось, что его никто не поймет. В это время к столику подошел господин Осокава, взял одну карточку и, склонившись в глубоком поклоне, потряс руку Месснера с нескрываемой горячностью.

В то же самое время командиры Бенхамин, Альфредо и Гектор подошли к группе мужчин у стены и отделили от них рабочих, официантов, поваров и другую прислугу. Они велели им встать вместе с женщинами. Раз уж их заветным желанием было совершить революцию и освободить трудовой народ, то они не хотели держать его представителей в заложниках. Потом они спросили, есть ли среди мужчин больные, и этот вопрос Гэн повторил несколько раз. Казалось бы, тут каждый должен был объявить, что у него как минимум слабое сердце, но толпа почему-то оставалась на удивление спокойной. Вперед выступило лишь несколько дряхлых стариков, да один красивый итальянец предъявил медицинский идентификационный браслет, после чего был немедленно возвращен в объятия своей супруги. Только один человек солгал, но его ложь осталась для всех тайной: доктор Гомес объяснил, что у него давно не работают почки и он уже опоздал с диализом. Его жена со стыдом отвернулась от него. Самый больной среди мужчин, аккомпаниатор, постеснялся просить за самого себя, и его посадили в кресло в таком месте, где, как все надеялись, о нем точно не забудут. Священникам тоже позволили уйти. Монсеньор Роллан перекрестил остающихся и перешел в правую часть помещения. А вот отец Аргуэдас, которого не ждали никакие неотложные дела, попросил разрешения остаться.

– Остаться? – переспросил командир Альфредо.

– Вам же понадобится священник, – ответил тот.

Командир слегка улыбнулся, впервые за все время.

– Право, вам лучше уйти.

– Но если люди останутся здесь до воскресенья, им понадобится кто-нибудь, кто отслужит мессу.

– Мы сами за себя помолимся.

– Прошу прощения, сеньор, – объявил священник, потупив глаза. – Но я остаюсь.

На этом данный вопрос был закрыт. Монсеньор Роллан беспомощно наблюдал всю сцену. Он стоял рядом с женщинами, и чувство стыда перерастало в его сердце в кровожадный гнев. Будь его воля, он собственными руками пришиб бы молодого священника, но было слишком поздно. Тот уже находился вне досягаемости.

Вице-президента вполне могли бы отпустить, как нуждающегося в медицинской помощи, но он даже не стал об этом просить. Вместо этого ему, сотрясаемому лихорадкой и непрерывно прикладывающему к лицу лед, было велено подойти к воротам и сделать для прессы объявление об освобождении части заложников. Во всей этой суматохе у него нашлось для жены не более секунды. Эта достойная женщина считала делом своей жизни продвижение вперед карьеры мужа, но тут она даже словом не обмолвилась, глядя на то, как муж пускает дело ее рук под откос. Дочерям, Имельде и Розе, вице-президент тоже не смог уделить ни минуты. Они вели себя так хорошо, весь день спокойно пролежав на полу и играя в какую-то сложную игру на пальцах. Он ничего не сказал Эсмеральде, потому что у него не было слов, чтобы выразить ей свою благодарность. Он очень беспокоился за нее. Если его убьют, то ей могут отказать от дома. Он надеялся, что не откажут. У нее такая красивая осанка, и она так терпеливо возится с его детьми. Она научила их рисовать зверей на маленьких камушках, а потом складывать из этих камушков сложные картины. Наверху этих камушков накопилось великое множество. Его жена вцепилась в сына с такой силой, что тот в конце концов заплакал. Она очень боялась, что его у нее отнимут и оставят вместе с мужчинами, но Рубен ослабил ее впившиеся в ребенка пальцы и успокоил. «Не станут его причислять к мужчинам», – сказал он. Поцеловав Марко в голову, в его шелковые, пахнущие детством волосы, он направился к двери.

К подобной работе он был приспособлен гораздо лучше, чем президент Масуда. Президент не мог сказать ни единого слова без бумажки. Не то чтобы он был глупым человеком, но ему не хватало живости и естественности. К тому же ему было присуще ложное чувство гордости и гневливость, и он вряд ли позволил бы собой управлять, по команде ложиться и вставать, бегать туда-сюда, к двери и обратно. Он бы сказал командирам что-нибудь нецензурное, и те бы его за это расстреляли, что неминуемо привело бы к цепной реакции, и всех других заложников расстреляли бы вслед за ним. Впервые за все время террористической атаки вице-президент подумал о том, что даже лучше, что Масуда остался дома смотреть свою мыльную оперу, потому что он, Рубен, сейчас здесь более на месте. Он смог стать слугой, смог выполнять команды, и, поступая так, он смог спасти жизнь своей жене, своим детям, этой хорошенькой гувернантке и знаменитой Роксане Косс. Тот особый вид деятельности, который выпал вице-президенту, по существу, вполне соответствовал его талантам. Тут из дверей вышел Месснер и встал рядом с ним. День выдался пасмурный, зато воздух был свеж и чист. Стоящие у входа вооруженные люди опустили свои винтовки, и в дверях показались женщины, их вечерние туалеты сверкали на дневном свету. Если бы не полиция и фоторепортеры, случайный прохожий мог бы подумать, что на приеме случилась драка и женщины решили уйти пораньше, не дожидаясь окончания разборки. Все они плакали, косметика их расплылась, их волосы свисали перепутанными прядями, они придерживали свои длинные юбки. Большинство несли свои туфли в руках или вообще оставили туфли в доме, и их чулки рвались на утоптанном сланцевом покрытии подъездной дороги, но они совершенно не обращали на это внимания. У них был такой вид, словно они покидали тонущее судно или спасались из горящего дома. Чем больше они удалялись от дома, тем сильнее плакали. За ними следовала группа мужчин – старики и слуги, казавшиеся совершенно беспомощными на фоне всего этого ужаса, в котором, разумеется, ничуть не были виноваты.

3

Необходимое уточнение: освобождены были все женщины, кроме одной. Она оказалась где-то посередине шеренги выходивших. Как и другие женщины, она постоянно оглядывалась назад, гораздо более интересуясь тем, что остается позади, нежели тем, что их ждет впереди. Она смотрела на пол так, словно проспала на нем не одну ночь, а несколько лет. Она смотрела на стоящих у дальней стены мужчин, ни с одним из которых даже не была знакома. За исключением этого японского джентльмена, ради которого, собственно, и состоялся этот прием. По сути дела, она не знала и его, но он был так любезен, что помог ей с аккомпаниатором, и поэтому она специально нашла его глазами и ему улыбнулась. Мужчины переминались с ноги на ногу, нервничали, и глаза у них были грустными. Господин Осокава улыбнулся ей в ответ – в знак безмерного признания – и склонил голову. За исключением господина Осокавы, никто из мужчин в тот момент не думал о Роксане Косс. Они вообще забыли о ее существовании и о головокружительной высоте спетых ею арий. Все они смотрели на своих жен, выходящих на дневной свет, и думали о том, что, может быть, больше не увидят их никогда. Их переполняла любовь, она распирала их сердца, перехватывала горло. Вот проходит Эдит Тибо, вот жена вице-президента, вот прекрасная Эсмеральда.

Роксана Косс уже находилась совсем близко от двери, впереди нее было всего человек пять, как вдруг командир Гектор выступил вперед и взял ее за руку. Его жест не был особенно агрессивным. Быть может, он просто хотел ее проводить или переместить в другое место шеренги.

– Espera, – сказал он, указывая ей на стену, и ей пришлось встать поодаль от остальных, рядом с большим полотном Матисса, изображающим груши и персики в вазе. В стране имелись всего две работы Матисса, и эта была позаимствована из музея специально ради приема. Но обескураженная Роксана Косс в этот момент о живописи не думала и смотрела только на переводчика.

– Подождите, – перевел Гэн на английский, стараясь, чтобы его слова звучали как можно мягче. В конце концов, «подождите» не значило, что она вообще никогда отсюда не выйдет. Это означало лишь, что ее выход откладывается.

Услышав слова командира, она задумалась. Она все еще сомневалась в значении сказанного ей, хотя оно было ей переведено. Значит, она теперь должна ждать, как ребенок. Как когда-то, когда она ждала в консерватории своей очереди на прослушивание. Все дело было в том, что в последние годы ее никто и никогда не просил ждать. Наоборот, все ждали только ее. А она никогда никого не ждала. И внезапно все происходящее: и сам день рождения, и эта смехотворная страна, и ружья, и опасность, и теперь еще это дурацкое ожидание – все это показалось ей издевательством. Она резко выдернула у командира свою руку, в результате чего с его носа свалились очки. Она совершенно не желала терпеть его прикосновений к своей коже.

– Знаете что, – сказала она ему, – хорошенького понемножку!

Гэн открыл было рот для перевода, но затем подумал, что лучше этого не делать. Кроме того, она все еще продолжала говорить:

– Я приехала сюда, чтобы работать, то есть чтобы петь на приеме, и я это сделала. Мне сказали, что я должна спать на полу вместе со всеми этими людьми, которых вы по каким-то причинам решили задержать, и я это сделала. Но теперь с меня довольно!

Она указала пальцем на кресло, где сидел сгорбленный аккомпаниатор.

– Посмотрите, – сказала она, – он болен, и я должна быть рядом с ним. – Смысл этих слов несколько противоречил предыдущим аргументам.

Аккомпаниатора, голова которого упала на грудь, а руки безвольно свесились вдоль туловища, как флаги в безветренный день, скорее можно было принять за мертвого, чем за больного. Когда она говорила, он даже не поднял головы. Шеренга женщин остановилась. Даже те из них, кто уже вышел на улицу, теперь начали оглядываться, совершенно не понимая, что происходит и что она говорит. И вот этот момент общей растерянности, эту непредвиденную паузу между словами и переводом, Роксана Косс сочла удобным моментом для бегства. Она бросилась к открытой, ожидавшей ее двери. Командир Гектор бросился вслед за ней и, не сумев поймать ее руку, крепко схватил ее за волосы. Да, такие волосы делают женщину легкой добычей. Эти тонкие шелковые нити иногда выступают в роли самых прочных канатов.

Затем одна за другой быстро произошли три вещи: во-первых, Роксана Косс, лирическое сопрано, издала чистый и очень высокий звук, в котором смешались удивление и боль; во-вторых, все приглашенные на прием гости, за исключением аккомпаниатора, сделали шаг вперед, показывая, что готовы взбунтоваться; и, в-третьих, все террористы, от четырнадцатилетних до сорокалетних, тут же схватились за оружие и передернули затворы, и от этого металлического клекота бунтовщики застыли, как будто в стоп-кадре. Вся комната замерла в ожидании, время остановило свой бег, и Роксана Косс, не озаботившись даже тем, чтобы расправить платье или пригладить волосы, вернулась на свое прежнее место у стены, рядом с картиной, которая, честно говоря, была не лучшим произведением мастера.

После этого командиры начали вполголоса совещаться между собой, так что даже стоящие рядом боевики, юные террористы, начали тянуть шеи, чтобы лучше расслышать. Голоса командиров сливались, периодически слышались слова «женщина», «никогда», «согласие». Затем один из них громко произнес фразу: «Она может петь!» Из-за того, что они говорили, низко склонив головы друг к другу, разобрать, кто именно это произнес, было невозможно. Может быть, все вместе.

Чтобы захватить человека в заложники, можно придумать множество причин. Заложник обладает для террориста определенной ценностью, иными словами, он может быть продан – за деньги или за свободу другого террориста. Человек может заменить деньги, если изыскать способ его удержания. А значит, хороший голос тоже обладает ценностью, потому что это такая вещь, которую многие желают слушать, разве нет? Террористы, не имея возможности получить то, за чем они пришли, решили взять кое-что взамен, то, о чем они и понятия не имели до того самого момента, как оказались на четвереньках в узких туннелях системы кондиционирования. Они решили взять то, что составляло смысл жизни господина Осокавы: оперное пение.

Роксана стояла у стены на фоне ярких, рассыпанных по всему полотну фруктов и плакала от досады и разочарования. Командиры начали повышать голос, остальные женщины и слуги поспешили выбраться из дома. Защитники смотрели враждебно, молодые террористы держали оружие наизготове. Аккомпаниатор, который, казалось, спал в своем кресле, внезапно вскочил на ноги и тоже вышел из дома, поддерживаемый с обеих сторон кухонным персоналом и даже не поняв, что его солистка осталась в плену.

– Так-то лучше, – сказал командир Бенхамин и рукой описал круг в воздухе, словно указывая на те места, которые раньше занимали заложники. – Теперь хоть можно дышать.

С улицы доносились крики и рукоплескания, которыми встречали выходящих заложников. С другой стороны садовой стены засверкали фотовспышки. Среди всеобщего смятения в дом вновь вошел аккомпаниатор, ведь никто не удосужился запереть входную дверь. Он распахнул дверь с такой силой, что на деревянной стене осталась вмятина от ручки. Его вполне могли пристрелить, но не пристрелили, потому что узнали.

– А Роксаны Косс там нет! – сказал он по-шведски. Голос его звучал глухо, согласные застревали во рту. – Ее нет среди других женщин!

Его речь была столь невнятной, что даже Гэн не смог быстро распознать язык. Шведский язык он изучал в основном по фильмам Бергмана во время учебы в колледже, сравнивая субтитры со звучащими с экрана словами, так что по-шведски он мог вести только самые простые разговоры.

– Она здесь, – сказал Гэн.

Казалось, возмущение вернуло аккомпаниатору здоровье. Землистый оттенок его кожи сменился ярким румянцем.

– Всех женщин освободили! – Он размахивал руками, словно пытался распугать ворон на кукурузном поле, на губах его выступила пена. Гэн добросовестно перевел его слова на испанский.

– Кристоф, я здесь, – сказала Роксана так, словно прием продолжался и они случайно расстались всего минуту назад.

– Лучше возьмите меня вместо нее, – простонал аккомпаниатор, колени его, похоже, снова начали подгибаться. Это прозвучало восхитительно-рыцарственно, однако все присутствующие прекрасно понимали, что он не нужен никому, а нужна именно Роксана.

– Выбросьте его вон! – приказал командир Альфредо.

Двое парней выступили вперед, но аккомпаниатор, который, по всеобщему мнению, был не способен на бегство ввиду нового внезапного приступа непонятного недуга, опрометью ринулся в глубь комнаты и тяжело опустился на пол у ног Роксаны Косс. Один из мальчишек прицелился в его крупную белокурую голову.

– Случайно ее не пристрели! – предупредил командир Альфредо.

– Что он говорит? – возопила Роксана Косс.

С некоторой заминкой Гэн перевел.

«Случайно». Вот как это бывает в подобных передрягах. Никакого злого умысла, просто пуля на несколько сантиметров отклоняется от намеченной цели. Роксана Косс прокляла всех этих собравшихся в комнате недоучек, которые, по всей видимости, даже не умеют как следует стрелять. Умереть по ошибке – вот уж не так она представляла себе собственную смерть! Дыхание аккомпаниатора снова стало неестественно быстрым и поверхностным. Он закрыл глаза и опустил голову к ее ногам. Его последний порыв полностью истощил его силы. Казалось, что он снова уснул.

– Ради бога! – закричал командир Бенхамин, делая тем самым одну из серьезнейших ошибок за время всего мероприятия, которое, если уж говорить честно, с самого начала было не чем иным, как чередой серьезных ошибок. – Оставьте его там, где он есть!

Как только командир произнес эти слова, изо рта аккомпаниатора повалила бледно-желтая пена. Роксана снова попыталась поправить его ноги, на этот раз без чьей-либо посторонней помощи.

– По крайней мере, вынесите его на свежий воздух! – воскликнула она со злостью. – Разве вы не видите, что с ним плохо? – Все прекрасно видели, что с ним очень, очень, просто ужасно плохо. Кожа его покрылась холодным потом, цветом стала напоминать мясо тухлой рыбы.

Гэн перевел ее предложение, но оно всеми было оставлено без внимания.

– Президента нет, зато есть оперная певица, – сказал командир Бенхамин. – На мой взгляд, замена неравноценная.

– Вместе с пианистом она стоит больше, – попробовал возражать командир Альфредо.

– Да он и гроша ломаного не стоит.

– Возьмем ее, – спокойно сказал командир Гектор, и на этом вопрос с оперной певицей был закрыт. Несмотря на то что Гектор говорил мало, бандиты больше прислушивались к нему. Даже другие командиры проявляли осторожность в его присутствии.

Все заложники, включая Гэна, находились в это время на другой стороне комнаты. Отец Аргуэдас тихо произнес молитву, а затем направился на помощь Роксане Косс. Командир Бенхамин грозно приказал ему вернуться, но тот только улыбнулся в ответ и кивнул головой, словно командир просто неудачно пошутил и его слова нельзя расценивать как грех. При этом священник сам удивлялся, что так сильно бьется его сердце и от страха подкашиваются ноги. Не от страха быть убитым, нет, он не верил, что его убьют, а даже если и убьют, что ж, пусть будет так. Страх его был связан с запахом мелких, похожих на колокольчики лилий, с теплым желтым свечением ее волос. С четырнадцати лет – момента, когда он отдал свое сердце богу и отрешился от житейских забот, – подобные вещи его не волновали. А тут вдруг он почувствовал – среди всего этого ужаса и хаоса, среди смертельной опасности, нависшей над головами стольких людей, – дикое головокружение от того, что так необыкновенно повезло. Невообразимо повезло! Повезло, что его выделила среди других Анна Лойя, кузина жены вице-президента, что она обратилась к своей кузине со столь необычной просьбой в отношении его, что эта просьба была милостиво удовлетворена и ему позволили стоять у дальней стены комнаты и слушать впервые в жизни живую оперу, и не просто оперу, а в исполнении Роксаны Косс, которая была, по всеобщему мнению, величайшей сопрано нашего времени. Да и вообще, тот факт, что она приехала в эту страну, что в течение одних суток она будет находиться в том же городе, что и он, уже одно это можно было расценить как великое чудо. Узнав об этом, он долго не мог уснуть на своей койке в подвале дома приходского священника. И вот ему позволено ее видеть, и волею судьбы (которая, разумеется, может стать предвестием ужасных событий, но тем не менее является выражением воли божьей) он теперь здесь и имеет возможность с ней говорить, помочь ей устроить поудобнее массивного, нескладного аккомпаниатора. Он может вдыхать запах лилий и видеть ее гладкую белую шею в вырезе фисташкового платья. Он может видеть несколько заколок, оставшихся в копне ее волос и не дающих им падать ей на глаза. Он не мог расценить все это иначе как дар небес. Потому что верил, что такой голос может иметь только божественное происхождение, что она есть воплощение божественной любви, к которой ему дозволено прикоснуться. И это волнение в его груди, и дрожь в руках – они вполне естественны. Как же его сердце может не наполниться любовью, когда он оказался так близко к богу?

Она улыбнулась ему. Ее улыбка была ласковой, но сдержанной, сообразно с обстоятельствами.

– Вы можете мне сказать, почему они меня задержали? – спросила она шепотом.

Услышав ее голос, он почувствовал внезапное разочарование. Нет, не в ней, ни в коем случае, но в самом себе. Английский! Ему давно твердили, что надо учить английский язык. Как это говорят туристы? «Have a nice way» [Счастливого пути (англ.). ]? Но, может быть, в данном случае это не совсем уместный ответ? Может, это вообще значит что-то оскорбительное? Или это просьба указать дорогу, помочь с фотографированием или с обменом денег? Он произнес про себя слова молитвы и грустно выговорил одно-единственное слово, в котором был уверен:

– English.

– Ах! – сказала она, приветливо кивнув, и вновь вернулась к своей работе.

Вдвоем они разместили аккомпаниатора поудобнее, и отец Аргуэдас вынул носовой платок и стер бледную пену с его губ. Разумеется, он никогда не претендовал на то, что обладает медицинскими познаниями, но он столько раз в жизни посещал больных и так часто подавал им причастие, которое оказывалось для них последним! Вот и теперь он вынужден был признать, что этот человек, который так прекрасно играет на фортепьяно, скорей нуждается в последнем причастии, чем в молитвах о выздоровлении.

– Он католик? – спросил он Роксану Косс, касаясь груди аккомпаниатора.

Она понятия не имела о том, в каких отношениях этот человек находится с богом, и еще того меньше, какой церковью эти отношения регулируются. Она пожала плечами. Хоть таким способом она может пообщаться с этим священником.

– Catolica? – спросил он снова, скорей ради собственного любопытства, и вежливо указал на нее.

– Я? – переспросила она, касаясь середины своей груди. – Да. – Она кивнула головой. – Si, catolica. – Всего два простых слова, но она была очень горда, что произнесла их по-испански.

Он улыбнулся. Что касается аккомпаниатора, то тут было два серьезных вопроса: во-первых, действительно ли он умирает, во-вторых, является ли он католиком. А коль скоро дело могло коснуться загробного упокоения души, следовало действовать осмотрительно. Если он по ошибке прочитает католические молитвы над иудеем, то в случае его выздоровления отца Аргуэдаса обвинят, что он воспользовался бессознательным состоянием политического заложника. Он похлопал по руке Роксану Косс. Рука как у ребенка! Такая белая и мягкая, с закругленными на концах пальцами. На одном из них красовался темно-зеленый камень размером с перепелиное яйцо, окруженный мелкими бриллиантами. Обычно он, видя женщину с такими украшениями, тут же старался убедить ее сделать пожертвование в пользу бедных, но сегодня ему почему-то доставляло удовольствие любоваться кольцом на ее руке. Он понимал, что мысль о пожертвовании сейчас неуместна, и почувствовал, как по лбу его заструился холодный пот. А он, как назло, остался без носового платка! Он извинился и попросил разрешения поговорить с командирами.

– Этот человек… – начал отец Аргуэдас, понизив голос. – Я считаю, что он умирает.

– Он не умирает, – возразил командир Альфредо. – Он пытается таким способом вытащить отсюда ее. Он притворяется, что умирает.

– Не думаю. Пульс, цвет кожи… – Он обернулся через плечо, увидел рояль, огромные букеты лилий и роз, приготовленные специально для приема, аккомпаниатора, лежащего на ковре, как большой и бесформенный куль. – Некоторые вещи сымитировать невозможно.

– Он сам решил здесь остаться. Мы выбросили его вон, а он вернулся. Умирающий на такое не способен.

Командир Альфредо тоже обернулся на аккомпаниатора. Потер изувеченную руку. Уже десять лет, как он потерял пальцы, а рука до сих пор болит.

– Возвращайтесь, куда вам велено, – сказал командир Бенхамин священнику. После того как половина людей ушла, он испытывал видимое облегчение, как будто тем самым решалась половина его проблем. Он прекрасно понимал, что это не так, но жаждал хотя бы кратковременного покоя. Комната казалась теперь почти пустой.

– Мне необходимо взять с кухни немного масла для помазания…

– Никаких кухонь. – Командир Бенхамин отрицательно мотнул головой. Желая проявить пренебрежение к молодому священнику, он зажег сигарету. Больше всего он жалел, что оба они – и священник и аккомпаниатор – не убрались из дома тогда, когда им было велено это сделать. Людям нельзя позволять самим делать выбор, оставаться им в заложниках или нет. В то же время опыта грубого обхождения со служителем церкви у него не было, и сигарета потребовалась ему для храбрости. Он потушил спичку и бросил ее на ковер. Он хотел было выпустить дым прямо в лицо священнику, но не смог.