Грудь в крестах

— Случайно вышло, вашбродь. А слова эти я вообще брякнул не подумавши, само получилось. А в Союзе я вообще еще ни разу в жизни не был, даже чтоб проездом.

— Ладно, хорош придуриваться, солдат. Я ж сказал, не интересно мне, кто ты и откуда. Я уже решил, а то не шучу — пристрелил бы тебя давно, и всего делов.

— Дык за что ж, вашбродь?

— Не за что, а зачем. Чтоб спокойнее было. Но, повторю, дело решенное уже. С Севера ты, и демон с тобой. Надо решить, чего с тобой дальше делать. Сам‑то чего думаешь?

— А чего бы, вашбродь, не оставить меня как есть я в роте? Нешто я плохо воевал до сего?

— Ты мне тут не дави на заслуги. Воевал нормально, даже хорошо. Только роту …то, что от нее осталось… останется… Расформируют. Как срок выйдет. Бывших штрафников раскидают, кого куда, я вернусь на прежнее место, а тебе звание дадут и дальше отправят.

— Ну и чем бы так плохо, вашбродь?

— А… пропади оно все пропадом! — махнул рукой Кане — Да, и в самом деле. Значит так. Сейчас я бумаги оформлю, и будешь ты у меня временно взводным. Ефрейтора тебе положено дать… ну и мать их, полковую шлюху, дадим, раз положено. А там дальше, если доживешь… Да и наплевать мне.

— Благодарю, вашбродь.

— Не спеши. Дело твое все одно… мутное. Потому — поставлю тебе особую отметку.

— Это что ж за отметка такая, вашбродь, разрешите узнать?

— А ходу тебе в чинах не дадут. На всякий случай. Так что на карьеру не рассчитывай особо. По крайней мере — у Барона. Да и у риссцев тоже. По крайней мере, пока они союзники наши. И в Союзе — так же. Обычно такие отметки ставят всяким знатным, кого сместили в результате интриг, да тайно, имя ему сменив, на службу отправили, обычно правда, офицерами младшими, но бывает, кого и в солдаты ссылали. Вот им и ставят, дабы не могли в свое положение вернуться, ни службой, ни геройством, ни протекцией — никак. И тебе такую волчью метку поставлю.

— А ладно, вашбродь. Мне вот, верьте иль нет, и самому высоко лезть неохота. Оттуда и падать больнее, и дует, я так мыслю, наверху сильнее. Мне бы место потише, да поспокойнее.

— Ага. Я по тебе вижу — вполне уже дружелюбно смеется Кане — То‑то ты так в тишину и покой рвешься — прям как драгун на проповедь.

— Судьба у меня видать такая, вашбродь.

— Судьба, Йохан, это дело такое, серьезное. Ты попусту‑то языком не тепли про это. Ну да, ладно! Все, поговорили считай. Вечером еще вызову — а там взвод свой, где числился, и примешь. Ступай, Йохан с Севера.

* * *

Взвод я принял. С особым цинизмом, так сказать, со стороны Кане. Сияя новенькой ефрейторской лычкой, вечером, на построении, в торжественной, можно сказать, обстановке. Сразу стало очень тоскливо. Стою я, смотрю на своих товарищей, и понимаю — что теперь уже и мне придется после каждого боя водку втихаря пить. Ну, капитан же не пригласит в компанию. Обвел еще раз взглядом, вздохнул. Глазами с Боровом встретился. Интересно, если его грохнут — тоже переживать буду? А ведь, похоже, буду. Меньше, чем за других, наверное, но все равно. Вот чорт, угораздило же…

Особый цинизм заключался же в том, что от роты остались ошметки. И капитан, не сильно смущаясь, благо оба сержанта все еще в лазарете — свел все в один «усиленный» взвод. Тридцать шесть штыков, считая меня. И получается у нас веселая такая «рота» — Кане — командир, а дальше я и мой взвод.

Сразу навалились заботы — еще до отбоя заново всех построил и проверил буквально все. Подумал, что пора заводить полевую сумку со склерозником — иначе башка лопнет. Постарался учесть все недочеты, запомнить, и рванул к обозникам, готовясь устроить скандал. Однако скандала не вышло, только я явился со свирепой рожей, как Лошадиная Морда, косясь на свеженашитое «Горелое Мясо», не суетясь, но споро выдал все, что смог. Конечно, это потому, что запасов больше, чем надо, но все равно, радует. Теперь у каждого солдата… моего, мать их так, обезьян штрафных, солдата! — полный боекомплект, хорошая одежда и амуниция, усиленный паек.

На ужине все посматривал на Костыля — зверски хотелось приложить ему прикладом в лоб. Просто так. Но, боюсь, не оценит. Да и, чорт его знает — вполне может оказаться, что и не получится, теперь примечаю — движется этот Сильвер одноногий полегче, чем иные двуногие, да и пальцы видать сильные. И вполне может быть, и выглядит он куда старше своих лет. А он, гадюка, видно заметив, еще и подмигнул мне эдак, весело. Правда, плов был, как обычно, очень вкусный. Он еще и готовит неплохо, не отнимешь.

Утром недолгое тыловое счастье кончилось.

Построили, и капитан огласил приказ. Сего дня Барон выступает вглубь Валаша, силами номерного полка, при поддержке свиррской гусарской сотни и «приданных частей». Приданные части — это мы. И, что странно — штурмовики Фаренга. Правда, сам лейтенант, похоже, остается пока в лазарете. Да артиллерия — минометная полубатарея от драгун.

Едва передохнувшие за ночь, свиррцы хмуро построились в колону, за ними выстроились драгуны. Потом куцый полковой обоз — негусто что‑то, не балует Барон номерных. Штурмовики, с видом принцессы, попавшей в бордель, расселись по телегам своего обоза. Разумеется, никто не был против, даже номерные. Хотя, дисциплина у свиррцев была явно не на высоте. И перегаром от иных несло, и шумели, строились кое‑как. Хмуро наблюдавшие за этим саперы, перекуривавшие неподалеку, рассказали, что это «ополченцы», участвовавшие в свиррских событиях — по большей части они резали каких‑то «каплунов», я так понимаю, обычный революционный грабеж и бардак устраивая, а единственный боевой опыт был у немногих — разоружение валашских драгун. Но гонору у ополченцев было — выше крыши. Даже я, пока бегал, выясняя порядок построения и прочие походные надобности, наслушался про то, как мол «запануем, когда вернемся!». Не нравятся мне эти вояки, ну да ладно. Нам место определили в самом конце колонны, за обозами. Арьергардом это не назвать — «полковник», напыщенный, как индюк, не соизволил выделить ни охранения, ни дать каких‑то распоряжений по прядку следования. Так, словно купеческий караван собирал. Драгунский унтер, командир минометчиков, не особо стесняясь моей черной формы (а и неудивительно, наши парни вполне себя зарекомендовали, мы же вместе с драгунами дрались), шепнул — что полкан тоже «из местных». Глядя на меня, полковник вообще морщился, и поначалу потребовал было подать ему капитана, но кто‑то из офицеров шепнул ему что‑то, и тот, еще больше скривившись, приказал нам «тащиться позади, всех, где и есть место всякой сволочи, раз уж навязались».

Объяснять ему, что мы бы рады не навязываться, я не стал, а с радостью побежал строить своих за обозом. Конечно, прокатиться на телегах не выйдет, но все проще. Разве что пыли наглотаемся — но шарфы я у обозников вытребовал, на всех — да и сами они накрутили тоже. Построив взвод, распределил таки, если не охранение, то наблюдателей. Дал действия в случае нападения врага — по южноафриканской методике с местным колоритом — нарезал сектора и велел, в случае нападения врага, каждому залечь, и выпустить по три патрона по местам, удобным для засады, сразу же, без команды. Кане, уже восседая на лошади, смотрел издалека, похмыкивая, но не вмешивался. Потом ускакал в голову колонны — надеюсь, при случае набьет морду Индюку, или, по крайней мере, пошлет по матери.

Уже готовились выступать, как пригнали и втиснули между нами и обозом телегу. Потом, вот ведь однако — в голову колонны прошествовали самые натуральные музыканты! Невеликий оркестр, все как положено — барабан, трубы какие‑то. Что интересно — вроде как эти музыканты из «настоящих» баронских полков, по форме судя. Эвона как — с музыкой пойдем. Вот ведь цирк‑то. Плюнул на все это, и разрешил своим присесть и закурить.

К полудню, уже измаявшись на жаре, наконец‑то услышали по рядам команду приготовиться. Все повскочили, встряхнулись, подтягиваясь, потушили трубочки и самокрутки. Музыканты стали наяривать какой‑то военный марш, навроде Егерского, еще минут пять колонна вытягивалась, и мы наконец‑то тронулись. Цирк продолжился — выстроенные, оказывается, чуть впереди, напротив оркестра драгуны приветствовали проходившую колонну унылым «ура», салютуя саблями. Выражение же лиц у них было… Да и с чего быть другому — кто кого, спрашивается, должен бы приветствовать? Разве что штурмовикам, и как ни странно, нашему взводу гаркнули чуть повеселее. На что я скомандовал выровнять строй, дать в ногу и равнение налево. Промаршировали неплохо — смотрю, кое‑кто с драгун даже лыбится. Пройдя, скомандовал сбить шаг — один чорт тащимся еле — еле, в ногу идти несподручно, и маршировали‑то в полшага, почти на месте.

Как только мы прошли строй драгун, музыканты окончили играть, догнали быстрым шагом обоз, аккуратно зачехлив, уложили свою музыку на телегу, похватав с нее ранцы и винтовки, и пошли на обгон, намереваясь, надо думать, пристроится в колонну где‑то впереди.

Гусары выдвинулись вперед еще раньше, поутру.

И потянулась дорога. Почти по Киплингу — пыль и пыль. Хорошо одно — все вниз. Уклон не очень большой, дорога змейкой идет, есть возможность посмотреть на растянувшуюся колонну. И на облако пыли, тянущееся за нами. Какого чорта так переть? Это облако и без бинокля, поди, за километры видать. Ох, загонит нас этот Индюк в такую задницу, чую…

Пыль, жара, каменистые склоны, жидкие кустарники, снова пыль, опять камни… Привал у родника, где сразу выстраивается очередь, и приходится ждать, пока злобные измучавшиеся ополченцы разберутся, кому вперед наполнять фляги. Едва успеваем наполнить сами, до того как скомандовали строиться в колонну. Плюнув, отрядил шестерых остаться — двое присмотреть, а остальные — наполнить два бочонка с обоза. Пригодится. Да и успели в общем‑то еще до того как мы тронулись. Пожрать толком не вышло, велел сухарями перебиться — ничего, потерпим.

Снова пыль и чортова дорога, камни и пыль, пыль и кусты, пыль, пыль, пыль…

К вечеру занимаем на гребне небольшого хребта, какие‑то несерьезные укрепления, врагом не занятые в силу, наверное, полной их бесполезности против нас — врезаны в склон и смотрят на Запад, а тылы с нашей стороны абсолютно открыты. Тут уже побывали гусары, оставив разъезд, ушедший дальше с нашим приходом. Приказ — привал до утра. Тут есть колодец, его как‑то спешно проверяют на отраву, все оказывается в порядке. Снова суета и ругань, поят солдат и лошадей.

На нас никто не обращает внимания, Кане где‑то пропадает — очередной раз послав всех к чорту, приказываю солдатам и обозу становиться лагерем чуть поодаль, растягиваем тенты от телег, палатки ставить незачем. После того, как все устроены и начинают греть воду и потрошить паек, вышел на гребень, посмотреть.

Километров пять вниз еще идет некрутым совсем склоном равнина с чахлыми кустами — а дальше уходили вниз в дымку невысокие холмы, заросшие веселым зеленым лесом. У самого леса виднеются дымки — там, похоже, встали гусары.

Обернулся, на звук шагов, тут же подобрался, готовясь докладывать подошедшему Кане.

— Не надо — махнул рукой тот, — Вижу и так, нормально. Караулы назначил?

— Так точно, вашбродь. Все как положено. Не то что у… этих…

— Ага, взводный. Тоже, значит, приметил, что за воякам нас придали?

— Так кто ж не заметит‑то? Осмелюсь вопросить, вашбродь — с чего это Барон, да продлятся его дни, такой сброд в службу взял? Да еще на такое дело ответственное направил — наступать. Да и не мало ли сил для наступления?

— Много думаешь, взводный. И говоришь слишком много — сухо и негромко ответил капитан — Не твоего ума это дело. И даже не моего. Одно знаю — эти петухи считают, что Барон им сильно обязан, что они в мятеже участвовали. И идут они не воевать, а пограбить приграничье. Войску тут у Валаша нет, потому никто нас не остановит.

— Вашбродь, пока мы перевал брали, да ждали их — валашцы уж сто раз успеют сообразить, что к чему. Уже ждут нас поди, а то и заманивают — вон, укрепления бросили — они конечно бесполезны, но на денек нас тут и полурота могла бы подтормозить…

— Я тебе сказал, меньше говори, а лучше меньше думай, взводный. Проще жить будет

— Виноват, вашбродь — а про себя думаю, что оно, конечно, жить станет проще, но как бы не вышло, что и меньше.

— Ладно. Караулы проверяй, а то в полку — скривился, как от зубной боли капитан — уже велели выделить по маленькому бочонку вина на взвод.

— В честь чего, вашбродь?

— Как это? — укрепление взяли. И вообще, как таким бравым ребятам, Барону нашему Свирре преподнесшим на блюдечке, не выпить? Смекаешь?

— Тьфу ты, демонов им в задницу…

— Вот — вот. Бди, взводный.

— Есть бдеть, вашбродь…

Кане ушел, а я остался стоять, втыкая на пейзаж. Настроение упало и разбилось, в мелкий дребезг. И до того‑то было не радужное вовсе, а теперь… Отчетливо почувствовался пресловутый пятый угол. Пойти что ли, повыпрашивать у штурмовиков пулемет на посмотреть? Так не дадут же, сволочи…

Подошел Лошадиная Морда, вообще‑то оказавшийся вполне покладистым дядькой, пайки выдал не зажимаясь, и со всеми у костра садился не чинясь. Постоял рядом, вздохнул:

— Что, товарищ взводный, красиво? Дошли мы таки. Вот он, впереди — Валаш!

Глава 7

Первый день нашего генерального наступления на Валаш проходил успешно. Гусары, могучим тараном проламывали нам путь через лес, регулярно отражая атаки врага. Ну, по крайней мере, стрельба возникала регулярно, и гильз на дороге валялось немеряно. Правда, иногда и пустые бутылки на обочине лежали, свеженькие.

Но, так или иначе, до самой равнины на нас никто не покусился. Да и на равнине тоже — замеченный конный взвод валашцев был сразу отогнан нашими храбрыми конниками, а вскоре и вся сотня убыла «в рейд» — только мы их и видели. Обещались вернуться к следующему вечеру, разведав все в округе. Лихие ребята, как же, гусары. Главное, очень дисциплинированные, и тактически грамотные. Все, от солдата до командира. Ну, и хрен с ними.

А мы победно заняли первый населенный пункт — малюсенький городок, название которого я даже и не уточнял. Две сотни домов, довольно добротных. Таможня. Собственно, ради таможни и складов этот городок тут и существовал в основном. Казармы пограничников пустовали, полиции тут никакой и не было, вся администрация тоже бежала, остались лишь немногочисленные перепуганные жители. Непонятно, на что они рассчитывали, и почему не убежали.

Грабежи начались сразу же, по-моему, едва только наши «войска» вошли в городишко. Мы шли по главной улочке, а вокруг уже орудовали подчиненные Индюка. Крики, местами стрельба, звон бьющегося стекла, женский и детский плач, веселый смех солдат. Хорошо хоть — дома и заборы в основном из камня, если и будут пожары, наверное, не загорится все сразу. А пожары к ночи, пожалуй, будут.

Протопали до площади — там встали обозы пехоты, в управе уже, похоже, разместились командиры. Минометчики и штурмовики с музыкантами потянулись дальше, и я, не увидев нигде нашего капитана, решил, что лучше последовать их примеру — нечего тут делать, да и от командиров бы подальше. Кане самоустранился от командования, а раз так — да и пошло оно все. Отправлю потом с донесением «в штаб» вот того конопатого сопляка — он где-то пролюбил фляжку, и теперь будет любимым моим поленом для битья. А пока — марш-марш вперед. За остальными более-менее адекватными ребятками. Набрался наглости и догнал первую телегу штурмовиков, и обратился, на ходу козырнув, к их командиру — рыжеусому сержанту, на предмет разрешения расквартироваться рядом, и вообще, скоординировать, так сказать, на случай чего. Тот подумал пару секунд, и кивнул. Вот и ладненько.

* * *

Занимаем мы, значит, несколько домишек на окраине. Штурмачи заняли здоровенный пустой особнячок, минометчики с ними, музыканты — домик напротив, выгнав оттуда хозяев. Ну, а мы ломимся в домишко рядом со штурмачами, прямо у самой главной дороги — мне больше всего забор понравился — каменный, и с бойницами, как специально, стилизованный под старинную крепостную стену, что ли. И высокий, шрапнель не достанет. А домик сам по себе какой-то несерьезный, желтенький в штукатурке, с беленькими фальш-колоннами, пилястрами, чи как там они, наличниками и прочими архитектурными излишествами. И вокруг все ухожено, садик с какими-то деревами плодовыми, газоны. Жаль, думаю, потопчем, но чего уж там. Затягиваем телеги во двор, тут же распределяю сначала караулы, всем расписываю куда как если что бежать, и конопатого тут же пинком сопровождаю в направлении — с донесением. Уже готовятся насчет пожрать, с аккуратного колодезя черпают водичку на помыться, жизнь налаживается! Иду в домик присмотреть там насчет размещения всех и вообще — и тут на тебе здрасьте.

Семейная чета запуганного вида, двое детишек — белобрысые оба, девочка лет пятнадцати, и пацаненок дошкольный еще, двое из прислуги, судя по всему — престарелый мужичок и невозмутимого вида тетя. Ну и что мне с ними делать? Выпнуть за ворота, как трубадуры наши? Так там им хана, пожалуй. Тут оставить? Ага, то-то уже мои орлы (хм… ну, пока других нет — и эти орлы, а раз я за них отвечаю — мои, значит) уже на баб косятся, да и на девчонку тоже. А вообще, конечно, правильно. И все одно им всем крышка. Да и девка, хоть и малолетка, но уже вполне ничего, если б не дурацкие косички, то выглядела бы вполне взрослой. Правда… по-хорошему ж не получится, а значит, мужиков придется, пожалуй, пристрелить. И ведь хрен кто меня осудит. А поощрить мне солдатиков таким образом, пожалуй, стоит…

Оглядываюсь я, значит, по сторонам, да потом и командую, да так, чтоб и во дворе слыхать было:

— Значить, так, арррлы! Слушай меня, внимательно. Ежли кто, по своей поганой натуре, попробует чего лишнего без спросу…. Слышите, абизяны? — без спросу потырить, хозяев, значить, здешних, не спросив, то я того, лично, как мародера и вообще преступника при… хмм… прикладом по хребтине отхожу. Ясно вам, оглоеды? Ничто не ломать, не гадить, относиться бережно. А, кроме того, если кто к женщинам полезет — то и подавно, сгною. Все ясно? — а сам, значить, думаю, как бы теперь к кнуту пряника добавить.

Однако ж, неудовольствия особо явного-то и не вижу, вроде как-то даже с пониманием большинство. Но от греха тут же быстро и доходчиво объявляю хозяевам, что они настоятельно обязаны обеспечить покой, уют и гостеприимство доблестному штрафному взводу героической баронской армии (они при упоминании барона аж посерели все), сдать все имеющееся в доме оружие, и предоставить все припасы в наше пользование. Ну и вообще, так сказать. Ну и завертелось все, я едва успеваю проверить посты, осмотреть местность по-округ, да получить с конопатым приказ от капитана об том, что завтра с утра быть всем взводом с обозом в готовности к маршу. А там уже, едва вернулся — и попадаю натурально в домашний уют. В большом холле, где я и встретил хозяев, уже организованы два длиннющих стола со скамейками, на них — вполне себе такая господская еда, винище… мать твою же!

— Вы, что же, поганцы, творите?! Кто велел спиртное на стол давать? Да я вас… — свирепею натурально, аж в глазах темнеет. Хорошо хоть, винтовку на дворе оставил, а про пистолет и вовсе забыл. — Кто посмел, спрашиваю?!

— Ваше благородие! — кидается ко мне хозяин, аж мелко всем лицом подрагивая — Простите, Богами молю! Я велел вынести, мыслил, Ваши доблестные воины…

— Заткнись — ему, значит, говорю — Значит так. По паре кувшинов на стол. Остальное… хм… вместе с прочими припасами… любезно предоставленными нам хозяином… Ведь предоставленными же?!

— Конечно! Конечно, господин командир! Я сразу, я как только… — хозяин только что не подпрыгивает, руки к груди прижимает, чуть не плачет уже — Все, все что пожелаете, Ваше благородие!

— Ну вот и не ори. — Значит, остальное — в обоз, сдать под отчет. У кого найдется потом выпивка — я предупредил. Доложу капитану, без всяких. А если кто напьется — лучше пусть застрелится сам, уяснили? Вижу, уяснили. А теперь так. Всем — за стол! Кто там на смену — тех вперед кормить, и бегом товарищей сменить, пока стол полон. Малчать! Потом они опять на пост пойдут, достоят. Нечего морды кривить, все в одном взводе теперь, неча! Ладно, давай, хозяин, угощай нас!

И понеслась. Чорт его же поймет, как оно вот так вышло. И почему. Но захлестнуло нас это пиршество, как-то бесшабашно, и без вина практически (не считать же два кувшина на сорок рыл выпивкой, в самом деле!) а словно захмелели все. Хозяева носятся по комнате, разнося еду, всячески стараясь угодить, дочка их, боязливо косясь, с книксеном подошла и сообщила, что для солдат достали все одеяла и белье… глупая, ну какое же солдатам белье! Смех, шутки — ну, ни дать ни взять — праздник в казарме, да и то сказать, даром, что мужики сиволапые, так и мата не слышно, особливо, когда женщины или детишки рядом. Потом потихоньку начали и песни затягивать, кто-то байки травить стал, раскурили трубочки. Пока выхожу, проверяю посты, уже и темнеть начинает. Однако пьяных нет, хоть я и старательно всех обнюхиваю. В городе… в городе стрельба слышна, крики и уже видно — в двух местах горит что-то. На перекрестке вижу — двое солдат гонят какую-то визжащую девку — походу, не догонят, больно пьяно бегут. Однако. Часовым у ворот напоминаю, чтоб к нам во двор никого не пускали, кроме капитана. Если что — меня звать, и плевать я хотел.

Возвращаюсь — а там и вообще идиллия. Солдатики совсем размякли, объелись, со столов уже женщины убирают все, а девчонка солдат развлекает, и без всякой музыки поет. Сажусь я в уголочке у входа, заслушался даже. Голосок у нее несерьезный, подростковый, и поет-то, конечно, не ахти…

Но тут-то меня и накрыло. Пусть и слова не те и даже песенка совсем не похожа вовсе, просто в целом… Кто-то, когда-то. Давным-давно, в прошлой жизни еще, мне вот так же пел, не попадая ни в ноты, ни в мелодию, дурацкую песенку

Мотылек, куда же ты летишь

Погоди, ведь ты в огне сгоришь…

В себя пришел где-то на дворе. И испугался — не смог сразу вспомнить. Кто же мне это и когда пел. Потом вспомнил, но все равно как-то стало муторно, и грустно, сам не понял отчего. В дом не пошел, приказал подвернувшемуся Лошадиной Морде проверить обоз и все подготовить, ибо с утра снова выступать.

А потом и весь наш праздник резко закончился. Явился Кане, да не один, а в компании еще десятка офицеров при полувзводе драгун — какие-то новые, походу баронские, судя по запаху и слою пыли — только что прибыли. Естественно, тут же всех выстроил во дворе, отрапортовал. Прибывшие с Кане офицеры похмыкали, озираясь, и один из них, вроде как целый майор, выразил удовольствие, и желание здесь и остановиться. Нам было тут же велено в момент собраться и занять строение по соседству, на самом краю города. Это оказался довольно ветхий склад, то ли сеновал — ну да нам уже было наплевать. Благо, отужинать все успели. Настроения конечно ни у кого уже не было, потому все завалились спать без особых разговоров, под аккомпанемент нечастой стрельбы в городе. Караулы я проинструктировал стрелять во все подозрительное, и заодно приглядывать за пожарами — а то сгорим еще в этом сарае.

Утром, строясь вместе со всеми в колонну, все мы хмуро поглядывали в сторону того домика, где вчера так неплохо все начиналось. Домик весело полыхал, как, впрочем, и большинство построек в городке, причем кажется, что возгорания эти вполне рукотворны, и будут продолжаться, пока не останется ни одного целого строения. Выстроились, и тут Кане подъехал, и обрадовал меня

— Значит так, взводный. Твой взвод отправляется с полком. Я остаюсь здесь, ждать пополнения — а ты командуй. Вопросы есть?

— Никак нет — какие тут вопросы, тут слов-то приличных не найти. Еле удержался, чтобы не сплюнуть.

А дальше еще краше — остаются, оказывается, минометы и штурмовики, только музыканты еще идут с нами. Ну и гусары… наверное. Если они вообще вернутся из своего «рейда» и нас найдут. Вот ведь радость-то какая. По рядам прошла команда к движению, забрякала в голове колонны музыка, и полк начал вытягиваться по шоссе. Вчерашние офицеры, за спиной которых уже суетились у своих телег штурмовики, смотрели на всех нас с презрительной усмешкой, покачивая головами. Да и чорт с вами, сволочами. Вот и наша очередь пришла

— Шагом!

Проходя, все мы косились на ворота вчерашнего домика. Там, на мощной балке, висели все домочадцы с прислугой — и старые и малые. А женщин и девчонку, похоже, даже не тронули. Мда. Косяк. Ну, будет мне, как начинающему комвзвода баронской армии, наука.

* * *

Еще до начала марша, выстроив взвод, уже вполне привычно вздрючил всех на предмет наблюдения и действий в случае чего. И вот теперь на четвертый час пути, если считать по привалам, выделил еще и не сказать охранение или там тыловой дозор, но наблюдение. Велел им, сменяясь, попарно отставать, на край пыльного облака отходя, и там стараться идти, оглядываясь. Рискуя своей башкой, разрешил отставать, осматриваясь, и нагонять потом. Авось не пропадут никто, не сбегут — а то мне крышка.

И вот, первые ласточки. Или, скорее, голуби. Полные фекалий. Как незабвенные шаланды легендарного Кости-рыбака. Прибежал, как назло, именно Боров. Когда ж тебя, суку, убьют уже наконец…

— Разрешите доложить, вашбродь! — смотри-ка-ты, даже на солдата старается быть похожим

— Докладывай…те, рядовой — чего-то я как-то в роль прямо вхожу, даром, что сраный ефрейтор, а среди штрафников — взводный-вольный — це фигура! Уже только что слова через зубы не цежу, высокомерен стал, как английский офицер…

— Так, вашбродь, замечены всадники, сзади за нами обходят, по флангам!

— Твою ж мать… Продолжать движение, старший за меня — Перек.

Кинулся смотреть, сначала к Борову, потом ко второму — точно, на пределе видимости показались точечки — явно конники — несколько слева, несколько справа, замыкают словно кольцо, сходятся далеко позади. Еще минут десять наблюдал — отметил еще появление, чуть поближе, но все равно километра два до них, бинокля нету, а так мне не видать, что за форма. Тэкс.

Бегом обратно, велев продолжить наблюдение, и тут же отправил троих — двое в помощь наблюдателям, и одного с донесением в голову колонны, об обнаружении неизвестных (вероятно, вражеских?) кавалеристов в тылу колонны. И тут же приказал всем привести в порядок оружие, взять запасы с телег, долить воды во фляги. Подумав, еще и отправил одного к идущим впереди телег музыкантам. Ну, можно сказать, лизнул неглубоко. Все же — теперь это единственные «настоящие» баронские войска в колонне. И хоть они и музыканты, но с винтовками, и с дисциплиной. А дисциплина, она даже поважней винтовок будет. И прямо на удивление — не прошло пары минут, как нарисовался их старший, молодой сержант, не особо чинясь тут же приказавший показать, что мне там привиделось. Пошли посмотреть — а там уже вполне себе различимо и нагло рыскают кавалеристы. Далеко, конечно, километр пожалуй уже, но не таясь особо. И не сказать много, но все же. Потом и в хвосте плестись не надо стало, по флангам, только из пыли чуть выйди, видать стало разъезды, тоже на расстоянии приличном. Сержант сплюнул, выругался и велел идти обратно.

А там уже ждет меня посыльный. Со свежеразбитой губой, и сообщением. Что полковник изволит гневаться, велел не разводить панику, и вообще, он на привале лично научит всякую шваль, как отличать своих гусар от чужих. Я растеряно оглянулся на сержанта — он-то, поди, точно в различиях формы разбирается, да и глаза помоложе — разглядел бы, пожалуй. Сержант только усмехнулся, и оптимистично заметил, что до привала надо будет еще дожить. И тут же приказал выходить всем взводом по правую сторону телег и переть за пылью по обочине — а он, мол, выйдет со своими слева. Я еще заикнулся, что мол — полковник-то… на что выслушал краткую, но эмоциональную характеристику полководческих талантов нашего нынешнего командования и пожелание не умничать.

* * *

Спасает нас, пожалуй, только то, что идем мы в самом хвосте колонны. Ну и то, что вояки Индюка растянулись на марше совершенно неприлично, по сравнению с уставными требованиями. В итоге мы просто не успели вместе с обозом толком втянуться в неглубокую выемку перед мостиком через какую-то речушку. Топчемся на повороте, и потому наблюдаем все, как в театре. Сначала с промежутками в несколько секунд начинают вспухать над растянутой колонной шрапнели. Потом грохает с красивым султаном дыма там, где должен был быть мост. Ну а после из-за речки начинают стучать винтовочные залпы.

Здрасьте, девушки. И совершенно не удивляет, даже как-то легче — ну, наконец-то нас начали убивать, а то все ждешь, ждешь. Сержант не подвел — тут же слышно его приказ разворачивать телеги и отходить. Не то чтоб это спасет от пушек, но хоть на время. Пока дожевывают остатки полка в котловине. Кое-как разворачиваем свои телеги, с полковыми помогать даже не лезем — тем более что пушкари вражеские планомерно сдвигают огонь к хвосту колонны, и уже начинают шипеть и шлепаться по-округ перелетные шрапнельные пули. Оттягиваемся в только что пройденную не сказать рощицу — группку деревьев. Ну и делаем вид, что занимаем оборону. От кого? Да все равно, от кого. Жить осталось, в общем-то, пока артачи вражьи не соизволят перенести огонь на нас.

Однако ж, пока сидим и ждем, к нам собираются, жмутся, как испуганные овечки в стаю, гордые отважные свиррцы. Накапливается немалая толпа — ну, лакомая же цель, сейчас начнут. Ан нет. Как потом я подумал — поди, просто-напросто, боеприпас кончился — стреляли двумя пушками всего, сколько там они возят с собой снарядов-то? А по колонне гатили изрядно, беглым огнем. Вот нам и обошлось. Ну, сидим, значить, втыкаем, что делать — решительно непонятно. Ну да, что пока — первое дело — перекличка. Доложить о потерях. Потерь нет, почти как в телевизоре говорили. Ну, это — пока. У вас несчастные случаи на стройке были? — Нет — Будут! Расход боеприпасов — тоже пока ноль. Имущество все в норме, Перек-Лошадиная Морда доложил. И лошади пока целы. Хорошо бы, хоть кто командование на себя взял. А сержант-музыкант — молчит. Нехорошо так, надо ж что-то делать. Ну и накаркал.