Помоги проекту - поделись книгой:
Илл. 22. Чайлдс и советский чиновник Михаил Скворцов в ходе инспекционной поездки
Утром 20 декабря Симеон проснулся от ужасной боли. Его лихорадило. У него был тиф, который он подхватил, когда нескольким днями ранее его укусила вошь. Видя, в каком тяжелом он состоянии, все понимали, что необходимо как можно скорее доставить его к врачу в Казань. Ближайшая железнодорожная станция находилась в Агрызе, до которого было почти 130 километров, поэтому члены делегации сели в сани и сорвались с места. Они ехали весь день и всю ночь, останавливаясь в каждой деревне, чтобы сменить лошадей. Однажды, когда председатель местного сельсовета отказал им, Скворцов пригрозил ему арестом, если в течение часа им не предоставят лучших лошадей в деревне. Через несколько минут они продолжили путь. Посреди ночи они зашли в крестьянскую избу, чтобы согреться и отдохнуть, но увидели, что ее стены и пол кишат насекомыми. Боясь присесть, не говоря уже о том, чтобы прилечь, они постояли внутри, пока не согрелись, а затем вернулись в сани. Изнуренный Чайлдс заснул, пока они ехали по заснеженным равнинам, но через некоторое время его выбросило из саней, когда они налетели на ухаб. Он врезался головой в стену деревянного здания, но большая меховая шапка спасла его от серьезной травмы. Они добрались до Агрыза рано утром 22 декабря, надеясь, что там уже стоит поезд, который отвезет Симеона в Казань, но выяснилось, что поезд еще не прибыл. В конце концов состав подошел, и позже тем же вечером заболевшего переводчика погрузили в вагон. Вместе с ним в Казань отправились Скворцов и Чайлдс. Безумная гонка в Агрыз на протяжении почти двух суток спасла Симеону жизнь, и впоследствии он полностью оправился от болезни.
За две недели Чайлдс преодолел 750 километров на санях и 290 на поезде. Он посетил 12 из 13 кантонов Татарской республики, провел 12 встреч с кантонными комитетами АРА, 14 встреч с волостными комитетами, 18 встреч с деревенскими комитетами, а также проинспектировал 10 больниц, 33 общественные кухни и 36 детских домов. После поездки он был разбит.
В Рождество он написал матери из Казани:
Этот день “мира на земле, в человеках благоволения” показал мне ужасную иронию, пока я обдумывал положение русских деревень, где побывал несколько дней назад и где увидел смерть и опустошение. Кажется, я никогда еще не страдал так сильно, как в прошедшие дни <…> Может, душа мира была уничтожена после 1914 года? <…> Мне хочется проклясть весь мир за пределами России за ужасное бессердечие, ведь он позволяет этой кошмарной трагедии разворачиваться, не делая никаких попыток помочь в необходимом объеме[130].
Он предполагал, что зиму переживет не более 20 % населения, поскольку даже объединенные усилия АРА, советского правительства и других групп помощи не могли удовлетворить такую огромную нужду.
Тем не менее в мире оставались искры доброты. Когда американцы собрались за рождественским ужином в Казани, вдали от дома и близких, русские женщины, работавшие в отделении АРА, пробрались в жилую часть особняка, поставили елку, украшенную игрушками и огнями, и оставили мужчинам подарки и торт, испеченный из муки, которую взяли из собственных американских пайков. Мужчин глубоко тронул их жест. Чайлдс не сомневался, что никто из американцев не забудет это Рождество и особенную елку, которая явно свидетельствовала о расположении жителей Казани к сотрудникам Американской администрации помощи.
Глава 7
Традиции русской дружбы
Через три месяца после прибытия в Россию АРА кормила почти 570 тысяч детей в день на 3 тысячах кухонь в 191 городе и деревне. Она вела операции не только в Центральном Поволжье, а на огромной территории, которая на востоке доходила до Уфы, лежащей в предгорьях Урала, и на юге – до Астрахани у Каспийского моря. Главное отделение в Москве также расширилось. В нем появился отдел по взаимодействию с советским правительством, бухгалтерия для учета каждого потраченного пенни, транспортный отдел для надзора за транспортировкой продовольствия и материальными поставками по железной дороге, исторический отдел для протоколирования всех операций и автомобильный отдел, осуществлявший обслуживание автопарка АРА, в который входило 149 автомобилей, в основном турингов “кадиллак” и фургонов “форд”, а также два типа грузовиков –
Несмотря на изначальный успех операции, многим в АРА и советском правительстве было очевидно, что масштабы помощи нужно увеличить. 1 декабря Хэскелл написал Уолтеру Лайману Брауну в лондонское отделение АРА, что до сбора урожая в 1922 году миллионы людей в России неминуемо погибнут, если только не получат дополнительную помощь извне. Через неделю он телеграфировал Гуверу, что не менее 7 миллионов детей в России умрут, если Америка не увеличит объем помощи. “Как христиане, мы должны приложить больше усилий, чтобы предотвратить эту трагедию. Разве вы не можете попросить всех тех, кто уже помогал нашей организации кормить более восьми миллионов детей во время голода в других регионах Европы, снова откликнуться на зов и предоставить максимум помощи?”[131] – спросил он Шефа. Очевидно, телеграмма Хэскелла была согласована заранее: ее цель состояла не в том, чтобы убедить Гувера предоставить больше помощи (он уже поддерживал эту идею), а в том, чтобы Гувер, сославшись на нее, смог убедить в необходимости этого конгресс США. Гувер уже некоторое время хотел расширить российскую миссию. У него не было желания взывать ко всей нации, поскольку экономика оставалась ослабленной, а следовательно, воззвание могло не принести необходимых плодов, заставив Гувера работать со всевозможными общественными группами, чего он надеялся избежать. Вместо этого он хотел задействовать федеральные средства, в частности почти 20 миллионов долларов в распоряжении Зерновой корпорации США, которая сменила Продовольственную администрацию, созданную во время Первой мировой войны. Телеграмма Хэскелла должна была помочь Гуверу настоять на своем.
Тем временем 6 декабря президент Гардинг порекомендовал конгрессу выделить средства на покупку 10 миллионов бушелей кукурузы и 1 миллиона бушелей зерновых для АРА. В обращении к парламенту Гардинг отметил, что, хотя США не признают советское правительство и не собираются мириться с его пропагандой, они “не забывают традиций русской дружбы” и должны сделать все возможное, чтобы помочь миллионам голодающих людей. Он сказал, что в рождественский сезон нужно отринуть политику и проявить щедрость. “Главное, что страждущие и умирающие молят о помощи”[132]. Обращение Гардинга подготовил не кто иной, как Гувер. Цены на сельскохозяйственную продукцию в США сильно упали из-за перепроизводства, и Гувер нашел способ помочь не только голодным, но и американским фермерам: государство должно было купить зерно, которое они не могли продать, и тем самым положить им в карман деньги для покупки фабричной продукции, что дало бы толчок промышленному сектору и помогло бы стране выйти из кризиса 1920–1921 годов.
В голову Шефу приходили и другие политические идеи. В тот же день, когда Гардинг отправил свое предложение конгрессу, Гувер написал госсекретарю Хьюзу, что, хотя США в отличие от ряда других стран официально не признали Советскую Россию, “американцы в России бесконечно более популярны, а большевики больше всех остальных уважают [американское] правительство”. Одной из главных причин этого была работа АРА, которая помогала повысить уважение к США. Гувер сообщил Хьюзу, что не сомневается, что большевики падут, ведь их идеология имеет слишком много изъянов, а после их краха будет построена новая демократическая Россия, которую возглавят десятки тысяч русских, бежавших за границу после революции. Он надеялся, что в свете хорошего впечатления, создаваемого АРА, Америка сможет “взять на себя руководящую роль в реконструкции России, как только настанет подходящий момент”[133]. Впрочем, Гувер предусмотрительно не распространялся по поводу своих представлений о потенциальных плодах миссии АРА.
12 декабря Гувер вместе с бывшим губернатором Индианы Гудричем, который недавно вернулся из России, где искал правду о голоде, предстал перед Комитетом по иностранным делам палаты представителей США, чтобы лоббировать выделение средств. Они удивили членов комитета, удвоив изначальный запрос Гувера. “Для вас было бы неприемлемо, а для меня огорчительно видеть, как наша страна начинает дело, но не делает его должным образом из-за нехватки двух-трех миллионов долларов”, – сказал Гудрич комитету. Гувер сразу перешел к вопросу о том, может ли страна позволить себе оказывать иностранцам помощь в таких объемах: “Американская публика ежегодно тратит миллиард долларов на табак, косметику и подобные вещи, а потому я считаю, что 20 миллионов долларов – это не слишком много”[134]. Кроме того, американцы в то время скармливали молоко свиньям и сжигали кукурузу в бойлерных. Ущерб экономике? Слишком большие объемы? На самом деле, как он отметил, выделение средств поможет американским фермерам. В конце концов, по словам Гувера, “кроме простой человечности, других аргументов не требовалось”[135].
Новости о законопроекте в основном встретили одобрение. 8 декабря в
США огромные торговые преимущества в будущем, когда Россия оправится и откроет свои двери миру для ведения бизнеса: “Ничто не скажется на американском бизнесе более благотворно, чем бескорыстие, проявленное в текущий момент”. Лоббист из Американской федерации фермерских бюро привел подобный аргумент, обращаясь к комитету: “Мы не только спасем жизни голодающих в России, но и получим воздаяние, ведь хлеб, отпущенный по водам, имеет тенденцию возвращаться к дающему”. Поддержка пришла также с другой стороны политического спектра. Либеральная газета
На волне поддержки Гувер попытался побыстрее провести законопроект в палате представителей, чтобы противники не успели организоваться. Он был выставлен на голосование после всего одной недели обсуждений и принят 181 голосом против 71, хотя почти 180 членов палаты предпочли воздержаться, вместо того чтобы отдавать свой голос за или против, поскольку политическая атмосфера была накалена “красной угрозой” и экономической депрессией. Большое количество не определившихся представителей подготовило почву для противников законопроекта в сенате. 20 декабря Том Уотсон от Джорджии заявил, что в России нет никакого продовольственного кризиса, а пшеницы у русских предостаточно. Уотсон утверждал, что законопроект был подарком не России, а Гуверу и АРА. “Благотворительность – это бизнес, это профессия”, – настаивал он[138]. На самом деле Россия, по его мнению, нуждалась в официальном признании и заслуживала его, но Америка упрямо не соглашалась мириться с тем типом правительства, который русские выбрали для себя. Сенаторы выдвигали множество возражений. Одни хотели, чтобы правительство предоставило помощь 4 миллионам нуждающихся ветеранов, прежде чем помогать России. Другие утверждали, что конституция США запрещает пускать налоговые поступления на помощь кому-либо, кроме американских граждан. Третьи пытались доказать, что американская помощь лишь укрепит Красную армию и тем самым нанесет ущерб безопасности США.
В поддержку законопроекта в сенате приводились те же аргументы, что и в палате представителей, и вскоре его противники потерпели поражение. Получив одобрение обеих палат конгресса, 22 декабря законопроект был подписан президентом Гардингом. Через несколько недель конгресс одобрил закон, позволяющий военному министерству и другим правительственным организациям передать АРА излишки материалов, в основном медикаментов, на сумму 4 миллиона долларов для оказания помощи России.
IX Всероссийский съезд Советов открылся в Москве 23 декабря. Ленин сообщил делегатам, что американцы выделили 20 миллионов долларов на борьбу с голодом, и назвал это огромным успехом, особенно в сравнении с мизерной, по его словам, помощью Западной Европы. Он признал, что американской помощи будет недостаточно, чтобы полностью разрешить ситуацию, но подчеркнул, что усилия американцев значительно облегчат страдания голодающих[139].
Илл. 23. Продовольствие на складе АРА в Нью-Йорке ожидает отправки в Россию
Не все коллеги Ленина разделяли его позицию по этому вопросу. Всего за несколько дней до открытия съезда Сталин написал в “Правде”, что работники иностранных миссий помощи “являются вместе с тем лучшими разведчиками мировой буржуазии, что теперь она, мировая буржуазия, знает ввиду этого Советскую Россию, ее слабые и сильные стороны, лучше, чем когда бы то ни было, – [и это] обстоятельства, чреватые серьезными опасностями в случае новых интервенционистских выступлений”[140]. Со Сталиным соглашался другой партийный лидер, Григорий Зиновьев, а также главный редактор “Правды” Николай Бухарин, который опубликовал множество разгромных разоблачений деятельности АРА. “Американцы, как и другие европейские капиталисты, стремятся в Россию не для того, чтобы спасать голодающих, улучшить положение рабочих, – утверждалось в одной статье. – О, нет! Они куют цепи для рабочего класса, они готовят петлю для него. А потому, рабочие, будьте на страже. <…> При первой попытке набросить цепи и петлю на нас мы должны сделать обратное”[141]. Эйдук ответил Сталину на страницах “Известий”. Он встал на защиту АРА, работавшей бок о бок с советским правительством. Да, признавал он, американцы теперь лично узнали Советскую Россию, но бояться не стоит: как непредвзятые, беспристрастные наблюдатели, они активно развенчивают множество заблуждений, господствующих на Западе. Хэскелл оказался особенно полезен в этом отношении, поскольку сообщает достоверную информацию многочисленным иностранным корреспондентам, работающим в Москве[142].
Если публично Эйдук занимал такую позицию, то в личном порядке он высказывал совсем другое мнение об АРА. В “совершенно секретном” письме наркому по иностранным делам Чичерину Эйдук написал, что со дня назначения полномочным представителем при АРА он “старался вникнуть в глубь работы представителей Гувера” и теперь может сказать наверняка, что “эта организация не может быть рассматриваема как аполитичная и работа ее в пределах РСФСР[143]не является лояльной”[144]. Хотя американцы следуют букве Рижского договора, они ищут любые возможности “выявить недочеты советского аппарата”. “Я могу уверять, – продолжал Эйдук, – что и вся работа АРА показывает, что не в их интересах нам или голодающим оказывать существенную помощь, а больше всего АРА бьет на рекламу”[145].
Но факт оставался фактом: несмотря на все страхи, советское государство нуждалось в американской помощи. 24 декабря Владимир Антонов-Овсеенко по прозвищу Штык, закаленный в боях большевик, который участвовал в подавлении крестьянских волнений в Тамбовской губернии с генералом Тухачевским, а затем был назначен руководить борьбой с голодом в Самарской губернии, отправил рапорт с описанием ужасной обстановки в регионе. Было известно о случаях, когда матери уводили детей в степь и оставляли там умирать, а другие, обезумев от голода, резали детей, чтобы не видеть, как они страдают. И этим дело не ограничивалось. Из Рамышковской волости докладывали, что люди едят трупы. Похороны приходилось проводить тайно – иначе голодные жители деревни выкапывали и съедали тела. На кладбище поставили караул. Исполком Усьминской волости сообщал о женщине, которая разрубила тело умершего 11-летнего мальчика и сварила мясо в большом котле[146].
Через три дня доклад Антонова-Овсеенко подтвердился сообщением сотрудника самарской ЧК. Голод многих толкал на самоубийство. Родители приводили детей в города и бросали на произвол судьбы. Случаев каннибализма становилось все больше, причем часто родители поедали собственных детей. Совершались кражи и ограбления, царило беззаконие, население охватывала паника. Рабочие были сердиты и озлоблены: “Отношение масс к коммунистам враждебное”. Им необходима была “чрезвычайно срочная помощь”, чтобы справиться с катастрофой[147].
Гувер решил использовать выделенные конгрессом средства, чтобы заставить советское правительство активнее участвовать в борьбе с голодом. Еще в конце августа он сообщил Брауну, что хочет убедить советских руководителей пустить часть золотых запасов на оплату издержек. Русские согласились предоставить АРА 4,5 миллиона долларов золотом для покупки американского зерна по себестоимости. Теперь же Гувер поднял цифру. Он сообщил наркому внешней торговли Леониду Красину, что АРА ожидает 10 миллионов долларов советским золотом для покупки зерна для обеспечения продовольственной миссии в Поволжье. Красин послал в Москву телеграмму с требованием Гувера, и Ленин немедленно ответил, что необходимо принять новые условия, – так велико было его желание получить дополнительную помощь от США[148].
Америка дала России новую надежду на победу в борьбе с голодом, но Россия почти не выказывала благодарности. Когда 28 декабря Съезд Советов завершил свою работу, он выразил витиеватые благодарности Нансену и “пролетариям всех стран” за помощь и осудил буржуазные правительства всего мира, утверждая, что они все еще пытаются воспользоваться катастрофой для свержения советского правительства. Ленин заверил делегатов, что не питает иллюзий по поводу коварных целей иностранных миссий, а ЧК готова подавить любые попытки контрреволюции. Работа АРА в последние четыре месяца удостоилась лишь скупой благодарности, выраженной с большой неохотой[149].
Голдер был оскорблен. “Они находят тысячу и один способ докучать нам, они арестовывают русских, которые работают на нас, они препятствуют нам и сбивают нас с пути, – жаловался он в письме калифорнийскому другу в последний день года. – Смею сказать, нигде в Европе наши сотрудники не сталкивались с таким количеством унижений и нигде наша работа не ценилась так мало, как здесь. Если бы мы не понимали, что эта миссия – дело чести для АРА и Гувера, многие здесь не остались бы. Как бы то ни было, мы все говорим, что должны каким-то образом довести это дело до конца”[150].
Несмотря на трудности, сотрудники АРА продолжали работу. К концу 1921 года голод усилился – теперь на пороге голодной смерти стояли 36 миллионов мужчин, женщин и детей. В последние дни кошмарного года в голове у всех вертелся лишь один вопрос: успеет ли американская помощь спасти их?
1922 год
Глава 8
Кормление младенцев в Сибири
Он и представить себе не мог, какой ужасной окажется поездка. Была суббота, 17 декабря 1921 года, и он уже неделю ехал из Риги, но Москвы было все еще не видно. За семь дней он лишь однажды вышел из грязного вагона, чтобы набрать воды и дров для печки, которые выменял на американские сигареты и консервированную солонину. Большую часть времени поезд стоял без движения. Они со спутником по очереди следили за печкой, огонь в которой гас каждые пятнадцать минут, если ее оставляли без присмотра, а допустить этого в колючий мороз было никак нельзя. Ответственный за печку также должен был оставаться начеку: беженцы по пути пытались открыть тяжелую дверь, но вкупе с их слабостью ее вес не давал им проникнуть в вагон. Накануне ночью из-за сильной нижней тяги вагон заполнился дымом, в котором они чуть не задохнулись. Они подумали было открыть дверь, чтобы впустить внутрь свежий воздух, но решили, что лучше рискнут удушьем, чем обморожением. Казалось, что хуже быть уже не может, но теперь у них стали заканчиваться запасы еды. По подсчетам, их должно было хватить до понедельника, и оставалось только надеяться, что к тому времени они доберутся до конечной точки своего маршрута.
Как и многие молодые сотрудники АРА, Уильям Келли не мог дождаться отправки в Россию. Теперь он гадал, зачем же так спешил. Келли приехал спасать голодающие массы – и вот он сидел в вагоне, замерзший, голодный и грязный, хотя еще даже не успел приступить к делу Келли родился в большой семье ирландского происхождения в Лексингтоне, Кентукки, в 1895 году. Умный и прилежный, он прекрасно учился в школе, и один из учителей посоветовал ему поступить в колледж, хотя его одноклассники не планировали продолжать учебу. Он поступил в Школу журналистики Колумбийского университета, недавно основанную Джозефом Пулитцером, а через два года перевелся в Гарвард, где уделял особенное внимание экономике и социологии. Университет он окончил в 1917 году. Кроме того, он прошел военную подготовку в Кембридже, после чего в августе 1917 года был призван в резерв военной разведки в чине капитана. В начале 1918 года его направили в штаб Американского экспедиционного корпуса во французском Шомоне. Именно там он познакомился и подружился с другим американским офицером, который был на два года его старше, вырос в Вирджинии, тоже окончил Гарвард и мечтал стать писателем. Этим офицером был Дж. Ривз Чайлдс.
После заключения перемирия Келли был прикреплен к американской делегации в Париже, опять же вместе с Чайлдсом, а затем вошел в организационный комитет Союзнических игр, которые состоялись летом 1919 года на только что построенном стадионе Персеи в Венсенском лесу. Более тысячи атлетов – бывших военных из разных союзных армий – приняли участие во множестве спортивных соревнований, организованных в честь окончания войны. Той осенью, вернувшись в США, Келли демобилизовался и устроился на работу в
В начале сентября 1921 года майор Мальборо Черчилль, в прошлом штабной офицер Американского экспедиционного корпуса во Франции, а затем глава отдела военной разведки министерства обороны, написал в АРА письмо, в котором дал Келли рекомендацию, хваля его самого и его “исключительную репутацию” и называя его “во всех отношениях подходящим для работы в Американской администрации помощи”. Начальник отдела по связям с общественностью Джордж Барр Бейкер пригласил Келли на собеседование в нью-йоркское отделение АРА, где попросил его написать несколько слов о себе. Келли выполнил задачу в тот же день и, в свою очередь, попросил Бейкера “простить его за сухость стиля, обусловленную неудачным выбором темы”. В этих словах нашло отражение свойственное ему остроумие. Если Чайлдс в АРА был идеалистом, а Голдер – реалистом, то Келли взял на себя роль циника. Он без прикрас изложил свою биографию в нескольких кратких предложениях и завершил рассказ следующими словами: “Не женат, не влюблен, собственности не имею, подоходный налог уплатил”[151]. Все это было правдой, за исключением одной детали: Келли встречался с Джейн Сеймур, молодой выпускницей колледжа Вассар из Нью-Йорка. Вскоре отношения переросли в любовный роман, а затем в помолвку, и Келли впоследствии использовал этот предлог, чтобы уволиться из АРА задолго до завершения российской миссии.
Илл. 24. Уильям Келли
Бейкер нанял Келли ассистентом в начале сентября. К середине месяца в АРА оценили его опыт, деловитость, усердие и смекалку и признали его прекрасным кандидатом для работы в России. Осенью Хэскелл встретился с Келли во время своего визита в Нью-Йорк, одобрил его кандидатуру и попросил, чтобы его отправили в Россию при первой возможности. Сначала Келли обрадовался этому и 12 ноября написал в Лексингтон своему брату Дж. Фрэнку Келли, чтобы тот получил в канцелярии муниципалитета копию его свидетельства о рождении и “мигом” прислал ее в Нью-Йорк для оформления паспорта. При поддержке министерства торговли паспорт выправили за несколько дней и отправили курьером Келли, чтобы тот смог подняться на борт парохода “Зеландия”, который 19 ноября отправлялся в английский Плимут.
В суете приготовлений Келли сделал предложение Джейн, и она ответила согласием. Отныне командировка в Россию сулила Келли не великое приключение, а бесконечную разлуку с любимой женщиной. Он встретился с Бейкером и попробовал отказаться от назначения, но начальник и слышать об этом не желал. В конце концов Келли, по собственному признанию, прислушался к “отцовскому совету Бейкера” и согласился поехать в Россию, но только на период действия своего трудового договора, то есть всего на шесть месяцев. Он получал стандартную для большинства сотрудников российской миссии АРА зарплату: 200 долларов в месяц плюс суточные – 6 долларов в день.
Келли прибыл в Ригу 7 декабря. В тот день он встретился с Карлом Флёте, сотрудником АРА, недавно высланным из России из-за нервного срыва после работы в Поволжье. Флёте чудом выжил при нападении восьмисот бандитов-казаков на город Пугачёв, на улицах которого пало множество красноармейцев. Он забаррикадировался в штабе АРА и не получил ни царапины, но пережил ужасное нервное потрясение. Встреча с дерганым Флёте явно не помогла Келли справиться с тревогой из-за “входа” в большевистскую Россию, которую сотрудники АРА между собой называли Бололендом.
“Два наивных молодых человека”, как сказал Келли о себе и своем соотечественнике Эдварде Бергфелде, выехали из Риги в Москву 9 декабря с вагоном медикаментов от Красного Креста. Им сказали, что поездка займет шесть дней. 18 декабря, все еще сидя в вагоне, Келли написал: “Думаю, в России нас не ждет ничего противнее последних восьми дней”. Вскоре он понял, что катастрофически ошибался. Исчерпав все запасы пищи, они берегли только две сигары, которые собирались выкурить по случаю приезда в Москву. 20 декабря, когда они почти потеряли надежду, состав наконец въехал в столицу. Их встретил Лонерган, с которым Келли познакомился в Париже после войны. По прибытии в Синий дом они узнали, что на следующий день снова отправятся в путь. “Завтра я выезжаю в Уфу, – написал Келли Джейн, – и буду кормить младенцев на границе с Сибирью”[152]. Но назавтра нужный поезд не пришел, поэтому отъезд пришлось отложить.
25 декабря Келли все еще был в Москве и присоединился к другим американцам за рождественским ужином – это был настоящий пир с вином, шампанским и сливовым пудингом, который мать прислала ему из Лексингтона. Трапеза проходила под пение цыганского хора. Затем Келли увезли на вокзал, где он сел на ночной поезд до Самары. Хотя теперь он ехал в спальном вагоне, а не в теплушке, его заблаговременно предупредили об опасности вшей и других паразитов, поэтому, ложась спать, он постелил на полку свое пальто. О чистоте он мог только мечтать. Он не менял и не стирал одежду с момента отъезда из Лондона – целых 25 дней, – а его волосы отчаянно нуждались в шампуне и стрижке, но в сравнении с ехавшими в поезде русскими, как он сострил в письме Джейн, он был “настоящим Красавчиком Браммеллом”[153].
В последний день года, через 43 дня после отъезда из Нью-Йорка, Келли прибыл в Уфу. На вокзале его никто не встретил, поэтому он сел в дрожки и поехал в местное отделение АРА, где его тепло принял глава округа Уолтер Белл.
Родившемуся в Бруклине Беллу было 47 лет. Он был на целое поколение старше большинства других американцев, но, как и многие из них, служил в армии – сначала на Испано-Американской войне, а затем на Первой мировой. Он был в Вердене в 1916 году и участвовал в Мёз-Аргон-ском наступлении двумя годами позже. В августе, когда шла подготовка миссии, генерал-майор Джон О’Райан порекомендовал полковника Белла Хэскеллу, назвав его “пробивным человеком [154] – находчивым, неутомимым, приятным, – и хотя у Белла не было опыта работы с АРА или другими гуманитарными организациями, Хэскелл с радостью его нанял. Белл приехал в Москву в середине октября и через две недели отправился в Уфу со своим переводчиком Борисом Эльпериным, который владел русским, английским и французским языками и происходил из еврейской семьи, жившей в Российской империи. Белл и Келли сблизились с исполнительным, надежным и обаятельным Эльпериным, и он единственный стал им настоящим другом в Уфе. Впоследствии Белл помог Эльперину уехать из России в Америку.
Уфа находится в западных предгорьях Урала, на границе Европы и Азии, примерно на полпути между Пермью на севере и Оренбургом на юге. Свою историю она ведет как минимум с VIII века. В XIII веке она была захвачена Золотой Ордой, а затем взята Россией в правление Ивана Грозного, который в 1574 году приказал построить там кремль. До прихода русских в этом регионе долгое время жили башкиры, тюркский народ с собственным языком, родственный татарам и казахам. При Золотой Орде башкиры отказались от традиционных анимистических верований и перешли в ислам. Но в регионе проживали и другие этнические группы – татары, чуваши, марийцы, мордва и удмурты, каждая из которых имела собственную историю, язык, религию, культуру и костюм. Летом 1922 года Уфа стала столицей Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики.
Илл. 25. Талисман АРА Мишка с Гиббсом Лайксом, сотрудником самарского отделения АРА, и полковником Беллом
Новости о прибытии АРА молниеносно распространились по городу. За несколько дней работу в агентстве попросили пять тысяч человек. Среди них был шестнадцатилетний Алексей Лаптев. Хотя он немного говорил по-английски, на работу его не взяли, но это не помешало ему возвращаться в АРА изо дня в день, снова и снова пытая судьбу. В конце концов его наняли, чтобы он помогал с рассылкой продовольствия по вечерам, после школы. “Мне невероятно повезло, ведь это изменило мою жизнь и спасло мою семью от голода и тягот тех жутких лет”, – вспоминал он десятки лет спустя, переехав в Америку[155]. Он получал столько же, сколько большинство остальных местных работников: 25 кг муки, 13 кг риса, по 5 кг сахара и свиного сала, 10 банок сгущенки и 1,5 кг какао. Все это он раз в месяц привозил домой на санках по заснеженным улицам. Его семья не могла поверить ни своим глазам, ни своим языкам, которые уже несколько лет не пробовали ни сахара, ни белого хлеба, ни шоколада. Через некоторое время Лаптев стал помощником Белла, его паек удвоился, и вдобавок ему назначили жалованье. Когда его мать заболела туберкулезом, Белл устроил, чтобы АРА бесплатно снабжала ее медикаментами. Подобные поступки были вполне в характере Белла, и вскоре он завоевал расположение уфимцев. Ему стали приносить подарки, включая медвежонка, которого американцы назвали Мишкой и оставили в качестве талисмана миссии. Белл обожал сажать игривого Мишку в свой “форд” и вместе с ним ездить по делам по городу.
Первый состав с продовольствием прибыл в Уфу 12 ноября 1921 года. К концу этой недели АРА уже кормила 1600 детей. Со временем округ Белла разросся и стал одним из самых больших: на пике он ежедневно осуществлял питание 1,6 миллиона человек. Штаб АРА находился в одном из лучших домов города по адресу улица Пушкина, 83. В прошлом этот большой двухэтажный дом с несколькими надворными постройками и гаражом принадлежал богатым землевладельцам Рязанцевым и был достаточно просторен, чтобы в нем могли жить и работать все сотрудники АРА. Во время Гражданской войны Рязанцевы бежали из Уфы на Дальний Восток, а после смерти родителей Елена Рязанцева вернулась в Уфу и устроилась в АРА переводчицей. Один из американцев, Саймон Бэрд, безнадежно влюбился в Елену, которая была, по рассказам, умна и жизнерадостна, и она долго играла с ним, но в конце концов ответила отказом на его мольбу выйти за него замуж. Сердце Бэрда было разбито, и несчастного американца пришлось отправить обратно в Москву.
В доме хорошо работало электричество и отапливались все комнаты, что было в диковинку. На окнах висели красивые шторы, на полу лежали турецкие ковры. Интерьер дополняли рояль и декоративные безделушки. Белл запросил в лондонском отделении АРА несколько пластинок для фонографа “Виктрола” —
Хотя АРА повезло с резиденцией, в Уфе было опасно. Уровень преступности был настолько высок, что, как отметил Белл, американцам “приходилось одеваться на манер Брета Гарта и носить с собой револьвер”. Военная служба во Франции была “летним курортом в сравнении с текущим заданием”. При работе с различными государственными органами мирные переговоры в Версале “казались пансионом для благородных девиц”[156].
Полковник – Белл любил, чтобы его так называли, – едва успел поставить округ на ноги, как в ноябре подхватил тиф в поездке по республике. Его привезли в Уфу в бреду, и его состояние становилось все хуже. Возникали серьезные опасения, что он не выживет. Врач АРА, доктор Уолтер Дэвенпорт, прибыл в Уфу лечить Белла. Он велел сообщить семье умирающего в США, что конец близок. Но 9 декабря кризис миновал. Белл чудом выжил и начал выздоравливать. Остаток месяца он провел в постели – слабый и осунувшийся, с потухшим взглядом.
Илл. 26. Полковник Белл выздоравливает после перенесенного тифа в Уфе
К приезду Келли Белл уже был на ногах. Он присутствовал на небольшом торжестве, организованном американцами по случаю нового года, а также на более масштабном празднике, который 2 декабря 1922 года устроили для двух десятков русских. Келли счел этот вечер проверкой собственной стойкости. Хотя он не знал ни слова по-русски, он старался изъясняться по-английски, включая в свою речь обрывки немецкого и французского, и даже станцевал хиленький фокстрот с женой офицера-красноармейца. Он вздохнул с облегчением, когда около двух часов ночи торжество окончилось.
Следующий день стал для Келли первым рабочим. Белл познакомил его с коллегами, после чего Келли несколько часов читал корреспонденцию между Уфой и Москвой, чтобы понять, как идет операция. Старшим помощником Белла служил Пит Хофстра, а Келли занял должность начальника по снабжению округа, то есть фактически стал третьим человеком в местном отделении АРА. Вскоре Келли отметил непринужденность Белла, который управлял миссией в расслабленной манере, что обеспечивало ему популярность среди русских сотрудников миссии. Келли одобрял подход начальника, но считал, что сложности работы в российской реальности поразили бы воображение любого американца. “На одну дезинсекцию и оборудование канцелярии уходит невероятное количество терпения и времени, – писал он в своем отчете о работе в Уфе. – Чтобы получить столы, телефон, русские пишущие машинки, формуляры, печки и т. д., приходилось без конца вести переговоры с деморализованным правительством, которое неизменно давало один ответ: завтра. Вскоре мы поняли, что «завтра» в России – понятие расплывчатое и скорее означает «рано или поздно», чем «завтра» <…> Ни один американец не смог бы работать среди мусора и неудобств, которые, казалось, не беспокоили представителей Советской России”[157]. Его досаду усугубляли официальные часы работы – с 10 до 16, что примерно соответствовало световому дню. Никто из русских не работал после наступления темноты, и Келли этого не понимал и не мог с этим смириться, ведь он сам и остальные американцы каждый день сидели допоздна, обслуживая нужды операции.
4 января Келли сопровождал Белла и Рухса – их прибалтийского завхоза, который прекрасно говорил по-русски и по-немецки, но не знал ни слова по-английски, – при инспекционной проверке нескольких кухонь АРА. Он написал об этом Джейн: “На первой кухне я увидел карапуза, которого бросила мать. Он стоял у печки, протягивая ручонки, чтобы согреть их, и тихонько всхлипывал. Клянусь, ему было не больше двух с половиной лет. Когда я остановился возле него, он подошел ко мне и схватился за мое пальто. Русские дети редко подходят к американцам и обычно просто глазеют на нас, когда мы появляемся на кухне”[158].
Увиденное тронуло Келли, но его предупреждали, что нельзя позволять чувствам брать над собой верх. “Мы никогда не берем детей на руки и даже не гладим их по голове, опасаясь инфекции”[159]. В то время шесть работников кухни болели тифом.
На следующей кухне работники выдавали детям их порцию на день: по сто граммов хлеба и тарелке кукурузной каши.
Когда мы пошли на кухню, тотчас воцарилась тишина, прямо как при входе директора в школьный класс. Я прошел вдоль длинной очереди из 200 детей, внимательно рассматривая каждого. Ни один не улыбнулся мне и не выказал никаких чувств. Ты и представить себе не можешь, какими безразличными стали эти дети – плачут очень и очень немногие из них. Они стоят в очереди за карточками, отходят от прилавка, садятся с тарелкой на лавку и съедают все до последней крошки, не издавая ни звука[160].
Келли признал, что беспризорники одеты в “грязные лохмотья”, но у многих из них “умные, открытые лица, которые не могут не взывать к нашим чувствам”[161].
Как и многие американцы, он отмечал любопытную пассивность русских людей. В статье для
Большевики прославили Россию жестокостью. И все же не найти более миролюбивых и безобидных людей, чем крестьяне, которые составляют девять десятых населения страны. Голодая, они безропотно наблюдают за тем, как другие едят. Я никогда не видел голодного бунта или демонстрации ни в одном из российских городов и не слышал ни о чем подобном. Они терпеливо несут свой крест, не пытаясь найти причины своих бед и не тая ни на кого великой обиды[162].
Подобные комментарии говорили не столько о природе российских масс, сколько о неосведомленности американских сотрудников гуманитарных миссий. Если бы Келли больше знал о насилии, которое бушевало на российской земле с 1914 года, не говоря уже о масштабной крестьянской войне в революционные 1905–1906 годы и периодических кровавых восстаниях, вспыхивавших в XVIII и XIX веках (Пугачевское восстание 1773–1775 годов, пошатнувшее основы империи Екатерины Великой, стало самым знаменитым примером), он бы понял, что перед ним предстают не живые воплощения русской души, а жалкие остатки поверженного и умирающего народа.
7 января, в православное Рождество, Келли, Белл и Эльперин приехали в бедную лачугу, чтобы навестить мать с четырьмя детьми. Американцы прочитали в газете, что вся семья страдает от тифа, и Белл, неожиданно тронутый историей, отправил им особые пайки с кухни АРА. Семья жила в одной комнате в задней части двора. Едва одетые дети от голода были медлительны и лениво играли с несколькими обрывками цветной бумаги. Они были симпатичными, отметил Келли, но “очень бледными и совершенно лишенными эмоций – никак не реагируя на наш визит, они просто глазели на нас”[163]. Их мать была одета в лохмотья. Плача, она объяснила, что обменяла одежду на еду и сожгла всю мебель, чтобы обогреть дом. Ее муж лежал в больнице с тифом. Уже несколько дней семья голодала, сидя в холодном доме.
Келли описал увиденное в письме Джейн:
Когда надежды не осталось, они начали молиться, потому что маленькая девочка заверила ее [мать], что Бог услышит их молитвы. Затем появилось американское продовольствие, а вместе с ним и обещание, что продукты будут поставляться и дальше, пока дети не окрепнут, чтобы самостоятельно ходить на кухню. Мы успокоили ее как могли и вечером в качестве рождественского подарка отправили ей свитера, носки и одеяла из наших небольших запасов, сформированных Красным Крестом. Бедная женщина дважды падала на колени и пыталась поцеловать Беллу ноги. И это лишь один случай из тысяч, о которых нам известно[164].
Проработав в Уфе всего пять дней, Келли полностью осознал важность того, что раньше пренебрежительно называл кормлением младенцев. “Удивишься ли ты, если я скажу, что прикипел к этой работе и начну протестовать, если меня попробуют вернуть в Москву, в штаб-квартиру миссии?”[165] Становясь свидетелями страданий, они чувствовали, как их сердца “томятся желанием помочь всем этим людям. Во всем огромном округе, где живет 3 ооо ооо человек, нет иного источника помощи, кроме АРА. Четверо американцев – их единственная связь с внешним миром”[166].
Со временем АРА открыла в Уфимском округе около 2 тысяч кухонь, и Келли посетил примерно 50 из них – лишь малую часть, как признавал он сам, но больше, чем любой другой сотрудник АРА. Для него ничто в России не могло сравниться с этими визитами. “Входя на кухню и видя, как голодающие дети глотают нашу еду, я забывал обо всех тяготах и неудобствах нашего быта”[167]. Когда в нем накапливалось раздражение от взаимодействия с советскими чиновниками, он “бросал все и шел на ближайшую кухню АРА, чтобы посмотреть на детей и вернуть себе уверенность, что помощь им того стоит”[168].
Вечером 7 января американцев пригласили на рождественский ужин у Рухса. Среди гостей оказался новый башкирский представитель при АРА. Побеседовав с Келли, он пообещал сообщить ему огромное количество интересной информации о Башкирии, не сомневаясь, что американцы будут рады больше узнать об этой республике. “Кто вообще слышал о Башкирии? – спросил Келли у Джейн. – Я не слышал о ней ничего. Эти башкиры относятся к нам очень дружелюбно, и кажется, что в их столице у наших ног – вся страна. Возможно, мы сойдемся на нескольких затейливых полотенцах с необычными цветастыми узорами”[169]. Со временем Келли проникался все большим уважением к башкирам. Работать с “башами”, как он их называл, было гораздо легче, чем с русскими, – возможно, потому что они казались “гораздо более сообразительными”. Башкиры, в свою очередь, прекрасно ладили с американцами и были высокого мнения о них, отчасти потому что при первой встрече Белл напоил президента Башкирской республики до бессознательного состояния, а это была задача не из легких.
Впрочем, не все в Уфе спешили помогать американцам. Через несколько дней в коридоре возле комнаты Келли начался пожар. Сам Келли в это время спал, но внимательный служащий заметил пламя и быстро его потушил. Когда дым рассеялся, на месте пожара нашли канистру из-под керосина: это был поджог. “Какой-то добрый и благодарный русский сегодня ночью пытался поджечь наш дом”, – саркастично заметил Келли[170]. Они с Эльпериным сообщили об инциденте в ЧК, и там им предложили приставить постоянный караул к дому АРА на улице Пушкина. Идея показалась американцам хорошей, но когда караульный пришел в отделение, сотрудникам хватило одного взгляда на этого мужлана, чтобы понять, что им будет спокойнее без него, и его отправили домой. Решение, впрочем, оказалось поспешным – на той неделе дом ограбили четыре раза. Американцы не знали, что им делать. “Мы могли поставить на караул военных, – пояснял Келли, – но они воровали не меньше остальных”[171].
Сведения о грядущих больших переменах пришли в Уфу 4 января, когда американцы получили телеграмму, в которой сообщалось, что президент Гардинг поручил АРА распределить в России 20 миллионов бушелей пшеницы. Никаких подробностей в телеграмме не было. “Подробностей нет, – написал Келли. – Нам просто сказали «готовиться к большим делам»”[172]. Перспектива казалась одновременно волнующей и пугающей. Поздно вечером 6 января Келли с Беллом решили обсудить эту новость. Они радовались, что Америка готова прислать больше продовольствия, чтобы помочь нуждающимся, но понятия не имели, как будет распределяться это продовольствие. Ожидалось, что в последующие шесть месяцев в Уфу прибудет 350 тонн пшеницы – тогда еще никто не знал, что вместо пшеницы пришлют кукурузу, – а значит, в день в город будет приходить не по два, а по двадцать вагонов зерна. Опираясь на свои знания о российской железнодорожной системе, Келли не сомневался, что она не выдержит такого количества грузов и сломается. Более того, даже если железные дороги справятся с нагрузкой и зерно будет доставлено на станции, не найдется достаточного количества здоровых лошадей, чтобы развезти продовольствие по деревням, многие из которых лежали под снегом в сотне километров от ближайшей железной дороги. По оценке Келли, перед ними стояла “ужасающая” задача.
Тем временем в штаб-квартиру АРА стали приходить сообщения о массовом голоде к востоку от Уральских гор[173] – в районе Челябинска, стоящего на Транссибирской магистрали. Хэскелл из Москвы распорядился, чтобы уфимское отделение увеличило количество детей в окружных списках на пропитание до 150 тысяч, и велел Беллу и Келли лично оценить ситуацию в Сибири. “Мы оба жаждем отправиться в путь и покорять новые миры”, – сообщил Джейн восторженный Келли[174]. Он похвастался, что они первыми из сотрудников АРА ступят на территорию Азии.
Глава 9
Ужасы голода
В 1924 году эмигрировавший из России ученый приехал в Миннеаполис, чтобы устроиться преподавателем в Миннесотский университет. Питирим Сорокин, который стал одним из величайших социологов XX века, родился в крестьянской семье на Крайнем Севере России. В юности он добрался до столицы, где поступил в университет и присоединился к революционному движению. Он посчитал большевистский переворот контрреволюционным, но после нескольких арестов – во время которых он не раз стоял на пороге казни – новая власть все же позволила ему выйти на свободу и вернуться к преподаванию в Петрограде.
Зимой 1921–1922 годов Сорокин с несколькими коллегами решил посетить Самарскую и Саратовскую губернии, чтобы, как он выразился, провести “научное изучение массового голода”. Исследование у них не получилось, но поездка прошла не зря[175].
…я увидел голод; и теперь я знаю, что это такое. То, что я узнал в этих ужасных губерниях, не дало бы мне никакое научное исследование. Мои нервы, уже привыкшие за годы революции ко всевозможным ужасам, совершенно расстроились, когда я увидел картину настоящего голода миллионов людей в моей опустошенной стране. Если как исследователю эта поездка дала мне меньше, чем я ожидал, то не могу сказать этого о себе как о человеке[176].
Особенно ужасная ситуация сложилась в “деревне N” в Самарской губернии. Избы стояли покинутыми, не было ничего живого. “Мертвая тишина царила [в деревне]”, – написал Сорокин в “Листках из русского дневника”. Затем раздался скрип, и появились сани. Двое мужчин и женщина везли тело мертвого мальчика, но, выбившись из сил, повалились на снег. Сорокин со спутниками подошли к ним. “Мне приходилось видеть голодные лица в городах, но таких живых скелетов, как эти трое, я не видел никогда”. Одетые в лохмотья, они дрожали от холода, а их лица были не бледными, а “синими, темно-синими с желтыми пятнами”[177].
“Бог в помощь”, – сказал им Сорокин, не зная, что еще сказать.
“Бог! – ответил один из крестьян. – Забыли мы Бога, и Он нас забыл”[178].
Они везли тело мальчика в амбар, чтобы положить его к десяткам других окоченевших трупов. Закончив дело, самый сильный крестьянин из группы запер дверь и шепотом пояснил: “Надо запирать… а то сопрут”. Сорокин со спутниками не поняли его. Сопрут? Зачем?
“Чтобы съесть, – ответил крестьянин. – Вот до чего мы дошли. В деревне караулят у кладбища, чтобы мертвых не выкопали из могил”[179]. После этого он рассказал им страшные истории о крестьянах, которые убивали друг друга, чтобы съесть, и даже о матери, убившей ради этого собственного ребенка.
Позже в тот же день, уже в сумерках, ученые встретили обезумевшего мужчину, который тряс своими длинными волосами и бородой и размахивал руками, стоя возле заброшенной церкви. “Звоните в колокол! – хрипло кричал он. – Звоните в колокол! Они услышат! Они услышат!”
“Сумасшедший, – пояснил урядник, тащивший сани. – Он всегда звонит в церковный колокол. Думает, что колокол разбудит мир и к нам придут на помощь. Но никто не услышит, – мрачно заключил он. – Даже Бог”[180]. И все же безумец зазвонил в колокол. Это потрясло Сорокина до глубины души, и он заплакал.
Небольшой отряд Сорокина переходил из деревни в деревню, и везде они видели лишь смерть и страдания. Они встречали родителей, которые пытались отдать своих детей, потому что нечем было их кормить; людей, лежавших в своих избах в ожидании смерти; женщин и девушек, готовых за кусок хлеба торговать своим телом; и тысячи беженцев, бредущих неведомо куда, лишь бы только спастись. Кроме того, они нашли неопровержимые доказательства каннибализма. “Революция обещала избавить народ от деспотизма. Большевики обещали всех обеспечить едой. Если они не сдержали своих обещаний, то по крайней мере обеспечили народу возможность причаститься человеческими жертвами, человеческой плотью и кровью”[182][183].
Увиденное заставляло вспомнить о наказаниях, которые Бог сулил всем, кто откажется повиноваться, в 28 главе Второзакония: “Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь в поле… Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих… Плоды земли твоей и все труды твои будет есть народ, которого ты не знал… И ты будешь есть плод чрева своего, плоть сынов твоих и дочерей твоих”.
Двадцать дней, путешествуя по территориям, охваченным голодом, Сорокин снова и снова повторял про себя это древнее проклятие. Воспоминания об увиденном преследовали его всю жизнь. “Многочисленны и велики были грехи, совершенные русским народом, но за эти годы голода, страданий и смерти он ” 2 искупил их, заплатив полную цену за все свои прегрешения.
В ленинской России не терпели людей, выражавших такие идеи, как Сорокин. В 1922 году Ленин лично приказал выслать из страны несколько десятков лучших умов России – философов, ученых, писателей и эрудитов, – сливки старой российской интеллигенции, которых Горький называл “творцами русской науки и культуры” (а Ленин – “говном”). Вместе с семьями их погрузили на два парохода, которые вошли в историю под общим названием “Философский пароход”, и отправили из Петрограда в Европу. Среди изгнанников оказался и Сорокин. Когда в сентябре того года он уехал из Москвы, чтобы присоединиться к соотечественникам, ожидающим высылки в бывшей столице империи, на нем был костюм, полученный в АРА. В кармане у него лежало 50 долларов.
Пока Сорокин ездил по зоне голода, сотрудница гуманитарной миссии Английского общества друзей Эвелин Шарп занималась организацией помощи в Бузулукском уезде, расположенном к юго-востоку от Самары. В своей дневниковой записи она вторит Сорокину при описании ужасов голода: “Этим утром, выйдя из дома, мы увидели тело мужчины, лежащее лицом вниз на снегу. Не успел день подойти к концу, как я решила, что это была самая счастливая картина, которую мне довелось наблюдать”[184][185]. В тот день Шарп пришлось столкнуться с таким количеством страданий в “принимающих домах”, полных голодающих и больных детей, стоящих на пороге смерти, что наконец добраться до кладбища было даже приятно: “Безмолвные мертвецы на кладбище были избавлены от мучений. Огромная груда примерно из четырехсот тел ожидала погребения в промерзшей земле – там были мужчины, женщины и дети, многие полуголые, все истощенные и окоченевшие, из-за чего издалека они казались клубками червей. Первым делом ощущались не ужас и не отвращение, а облегчение, что их страдания закончились”[183].
В отчете от 15 января председатель Пугачевского уездного исполкома писал Владимиру Антонову-Овсеенко о множестве случаев “ЛЮДОЕДСТВА” (так в документе) в округе. Крестьяне настолько ослабели от голода, что не могли более хоронить умерших, а потому вынуждены были складывать тела в сараях, амбарах и на конюшнях. Если трупы оставались на улицах, голодающие быстро забирали их, чтобы съесть дома. В селе Каменка гражданка Жигунова вместе со старшей дочерью и гражданкой Пышкиной съели трупы двух своих детей. Далее они убили и съели двух взрослых женщин – гражданку Фофанову, проживавшую у них в деревне, и неизвестную 70-ти лет. Когда мясо кончилось, мать и дочь Жигуновы убили и съели Пышкину. Множество подобных страшных историй случилось в селах Семеновка, Пестравка, Бартеневка, Ивановка, Большая Глушица, Порубежка и Таловое. В беседах с людоедами власти выяснили, что особенно ценятся “мозги и бедренные мягкие части тела”[186]. С неожиданной искренностью председатель уездного исполкома признал, что работа с такими жуткими делами “притупляет нервы”[187], и выразил озабоченность, что чиновники из крупных городов не понимают всей серьезности ситуации. “Такие кошмарные факты заставляют кричать на каждом перекрестке и углу о скорейшей, немедленной помощи населению, которое старается продержаться всеми силами и мерами до весны… Но ведь Центр до таких кошмарных ужасов не доходил”[188]. Уездные власти требовали, чтобы им дали прямые и четкие указания, “какие меры принимать против ТРУПОЕДОВ”[189].
Поделиться книгой: