Санкт-Петербург и русский двор, 1703–1761

Что касается России, то церковь на протяжении раннего Нового времени была сильнейшим фактором, влиявшим на социальную дисциплину, но ее моральный авторитет был подорван расколом и внедрением, согласно Соборному Уложению 1649 г., светских наказаний за преступления, ранее находившиеся в юрисдикции церкви225. В царствование Петра I, а особенно после смерти патриарха Адриана в 1700 г. государство неуклонно сужало автономию церкви, и, в то время как она еще сохраняла огромное влияние на русское общество, церковная политика, похоже, все больше определялась интересами государства. Этот процесс окончательно оформился с учреждением Святейшего синода в 1721 г. и с выходом «Духовного регламента», в результате чего церковь оказалась в подчинении государству226. В самом деле, с точки зрения Петра и его ведущих советников, церковь должна была служить средством распространения власти царя и государства и в рамках «осознанного усилия» направлять русское общество, а в некоторых случаях изменять его взгляды и поведение227. При Петре особая роль «доброго порядка», воплощенного в полицейской администрации, была неотъемлемой частью программы реформ в целом. Тогдашняя практика других стран, например Швеции, давала ценные примеры того, как жизнь общества может регулироваться «добрым правлением», чтобы сделать усилия государства и общества более эффективными228. Ранние авторы-камералисты выдвинули иную модель – максимальное увеличение экономического потенциала государства путем эффективного управления, – но такая тенденция в России заметно обозначилась позднее, в реформах Екатерины II в 1770–1780 гг.229

Попытки Петра создать современное европейское полицейское государство неизбежно ограничивались характером российского контекста и нежеланием содействовать ему со стороны тех социальных групп, на которые ему приходилось опираться для успешного осуществления своего замысла. Ряд мер, введенных Петром, ярко свидетельствует о стремлении к усилению регулярности. Например ревизия переписных сказок в 1719–1724 гг. имела две важные функции: способствовать успеху сбора новой подушной подати с 1724 г. и предотвратить незаконную миграцию крестьян, для чего в апреле 1722 г. были введены паспорта230. Сбор нового налога был возложен на армию, что и правильно, так как именно армия была главным получателем этих поступлений. Впрочем, вскоре в системе обнаружились неполадки, начались протесты из-за размеров платежей и негибкости системы при учете региональных различий и разницы в уровне доходов. В итоге, скоро наросли недоимки, достигшие почти 2 млн руб. в конце 1737 г. и 2,5 миллиона к 1746 г. Невзирая на то что неплательщикам грозили суровые наказания и ссылка в Сибирь, государство было неспособно найти действенный способ решения проблемы недоимок, которые отягощали казну на протяжении всего рассматриваемого периода231.

Стремление к порядку выразилось также в административных реформах, которые Петр проводил во второй половине своего царствования. Так, центральная администрация была реорганизована в девять коллегий, которые охватывали основные функции правительства – оборону, иностранные дела, финансы и т.д. Эту модель разработал Петр со своими советниками по современным ему германским и скандинавским образцам, дабы четко определить сферы ответственности коллегий и круг их обязанностей232. Этим учреждениям требовались также детальные инструкции. Учитывая, что время было военное, Петр, естественно, решил начать с «Устава воинского» (1716) и «Морского устава» (1720)233. Впрочем, по тем же принципам он упорядочивал и гражданскую сферу в «Генеральном регламенте» (1720), содержавшем набор процедур, которым надлежало следовать чиновникам государственного аппарата. Эти регламенты касались не только официальных процедур, но также организации пространства учреждений и деятельности их сотрудников234. Хотя «Генеральный регламент», на современный взгляд, кажется излишне подробным, его авторы стремились исключить вероятность влияния личных интересов на успешное функционирование государства. Этот принцип присутствовал также в Табели о рангах, введенной в январе 1722 г. Этот документ установил унифицированную рациональную систему оценки положения служащего в социальной иерархии, при которой образование и компетентность становились главными факторами определения ранга человека по Табели235. Система опиралась на примеры тогдашних шведских, прусских и датских образцов, которые проанализировал А.И. Остерман. Были изучены также английские и французские образцы, но сочтены неподходящими для России236.

Табель о рангах была в нескольких отношениях отступлением от прежней практики. Прежде всего, в ней устанавливалась связь между государственной службой и достижением дворянского статуса, в частности для всех офицеров и для гражданских чиновников, дослужившихся до восьмого класса. Должностные лица ниже восьмого класса возводились в личное дворянство, не являвшееся наследственным. Табель вводила также формальное разделение между военной и гражданской службой и устанавливала отдельную иерархию придворных чинов (они рассматриваются в главе 3). Однако Табель о рангах не являлась попыткой внедрить меритократическую систему в российской администрации, поскольку, по замыслу, единственным бенефициаром здесь выступало государство237. Несмотря на то что на нижних уровнях гражданской администрации способности и образование могли, благодаря конкуренции, сыграть известную роль в служебном продвижении, в пояснительных пунктах указа, которым учреждалась Табель о рангах, явно прослеживалось признание важной роли происхождения238. Так, знатные члены княжеских и других титулованных родов во время официальных торжеств имели преимущество перед обладателями тех же рангов согласно Табели239. Кроме того, хотя Петр продвигал таких простолюдинов, как Меншиков, исследование состава «генералитета» (чинов с первого по четвертый класс военной и гражданской администрации) на 1730 г. показывает, что на высших уровнях петровской администрации было относительно мало «новых людей» и что их число постепенно шло на убыль в период после 1725 г.240 Еще больше действенность введения Табели о рангах ограничивалась существованием патронажных сетей, сохранившихся со времен Московского царства, при которых многие члены военной и гражданской иерархии, связанные брачными, родовыми или имущественными узами, были вполне способны и дальше служить своим собственным интересам в рамках новой системы241.

Руководящие принципы, воплощенные в подобном законодательстве, сталкивались в России того времени с серьезными препятствиями. Существующую систему традиционной патримониальной власти, при которой на вершине иерархии находился царь, было очень трудно преодолеть. Новые институты и совокупность правил не всегда оказывались эффективнее прежних, а их роль (не говоря уже о терминологии) не всегда была хорошо понятна служилым или его подданным. Впрочем, Россия, пожалуй, не выделялась в этом отношении – сходные проблемы личного авторитета, некомпетентности, непотизма в то время наносили ущерб также и другим государствам Европы242. Но зато эти новые институты и правила следует рассматривать как свидетельство готовности государства взять на себя инициативу социального дисциплинирования. Начиная с петровского периода, раз за разом, под влиянием новых потребностей государства и примера его соседей, повторялись попытки подтолкнуть российскую администрацию и общество в новом направлении. Но такие реформы имели лишь частичный успех, так как влияние устоявшейся системы отношений было очень сильным. Воздействие реформ на отдельные регионы и группы населения (например на крестьянство) весь рассматриваемый период ослаблялось удаленностью от центра, несвоевременностью, недостаточным финансированием и постоянной нехваткой в провинции обученного персонала. Но получить результат от этих реформ в Петербурге было гораздо реальнее, так как Полицмейстерская канцелярия, благодаря столичному статусу города и присутствию двора в его резиденции, играла в петербургском обществе ясно очерченную и прочно обоснованную роль243. Она также получила четкое разъяснение своих обязанностей, которые рассматриваются в следующем разделе.

ПОЛИЦИЯ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Полицейские законы, введенные в Петербурге, касались таких вопросов, которые издавна заботили повелителей Московского государства и многих их современников в Европе. Так, отец Петра, царь Алексей Михайлович, издал «Наказ о градском благочинии», затрагивавший ряд проблем, характерных для города раннего Нового времени, из которых для Москвы актуальны были пожары, кражи, эпидемии. Ослушников ожидали наказания, от колодок до смертной казни244. Проблемам грабежей и насилия на улицах посвящался указ времен регентства Софьи Алексеевны245. Однако эти меры были частичными, а ответственность за их исполнение возлагалась на несколько разных приказов, в зависимости от того, какие дела или группы населения были им подведомственны. Лишь в 1718 г., одновременно с внедрением новой системы коллегий (о чем упоминалось выше), был впервые учрежден единый официальный орган полицейской администрации.

О создании нового учреждения объявили в конце мая 1718 г., когда вновь назначенному генерал-полицмейстеру А.М. Девьеру был дан указ с перечнем функций полиции «для лучших порядков в сем городе». Эти функции следовало также довести до сведения всех жителей, чтобы никто не прикрывался их незнанием246. На новое учреждение возлагалась ответственность за большинство сторон общественной жизни города, включая санитарное состояние (своевременную уборку мусора), безопасность (предотвращение пожаров и борьбу с преступностью), деловую жизнь (обеспечение порядка на городских рынках, контроль над ценами, стандартизацию весов). Сверх того, полиции вменили в обязанность надзор за обликом самого города – ей предстояло согласовывать и контролировать все новые строительные работы, обеспечивать должное содержание городских набережных и улиц, держать в чистоте водные пути247. Далее, новый институт контролировал все виды передвижения внутри города, а также въезд и выезд из него. В особенности это касалось иностранцев, которым полагалось регистрироваться в Полицмейстерской канцелярии248. Этот список обязанностей включал в себя многие из тех сфер регулирования, которые рассматривались в более ранних европейских полицейских уставах (Polizeiordnung). Впрочем, еще одна идея, вдохновившая создание нового института, исходила не из Германии, а из Франции. Незадолго до этого, в 1717 г., Петр побывал в Париже и своими глазами видел, как работает служба начальника всей французской полиции (lieutenant-général de la police). Николя де ля Мар, назначенный на этот пост Людовиком XIV еще в 1667 г., был автором одного из основополагающих трактатов по этому предмету – четырехтомного «La traité de la police», выходившего в свет в 1705–1738 гг.249

Новую службу возглавил Антон Девьер (Антонио де Виейра), португальский моряк, который приехал вместе с Петром из Амстердама после Великого посольства и дослужился до высоких чинов в русской армии. Он очень серьезно отнесся к новому назначению, не в последнюю очередь из опасения, что царь сочтет его прямым виновником всех недостатков системы. Однако с самого начала ему мешало то, что при огромном объеме обязанностей полиции средства на нее выделили весьма ограниченные. А. Девьер сохранил свой пост и после смерти Петра, но в 1727 г. был сослан в Сибирь за противодействие росту политического влияния А.Д. Меншикова, на сестре которого он был женат. Девьера помиловала, придя к власти, императрица Елизавета, и в 1744 г. он снова стал генерал-полицмейстером, однако болезни сломили его, и в следующем году он умер250. Два видных преемника А. Девьера на посту генерал-полицмейстера состояли в родстве с императорской фамилией и, благодаря своему положению, обладали значительным влиянием. Василий Федорович Салтыков служил с 1732 г. при Анне Ивановне и участвовал в ряде крупных начинаний, в том числе в работе Комиссии от строений, рассмотренной нами в предыдущей главе. В 1745–1760 гг. этот пост занимал Алексей Данилович Татищев, царедворец Анны Ивановны, впоследствии выдвинувшийся и при Елизавете. Пока Татищев находился в должности генерал-полицмейстера, ее статус повысился и она поднялась с пятой на третью ступень Табели о рангах, что приравняло ее к чину генерал-лейтенанта или вице-адмирала и дало ее носителю право личного доклада императрице251. Но чем больше власти, тем больше ответственность, пост генерал-полицмейстера был нелегок, и в 1760 г. Татищев умер при исполнении своих служебных обязанностей.

Одной из проблем Полицмейстерской канцелярии была малочисленность ее служащих. В 1723 г. штат Канцелярии насчитывал 88 человек вместе с начальством252. К 1727 г. это число достигло 122 человек, из которых 94 составляли солдаты253. Поскольку в обязанности полиции входила охрана общественного порядка, т.е. не только пресечение драк и прочих бесчинств, но и поимка воров и разбойников, удалось усилить ее благодаря подключению к полицейской службе еще двух групп. Во-первых, дополнительные силы (в том числе драгунов для конных патрулей) выделили квартировавшие в городе гарнизонные полки254. Во-вторых, сами жители Петербурга издавна привыкли нести ночной караул: часовые и ночные дозоры расставлялись в разных местах по всему городу. На эти посты (называвшиеся немецким словом «шлагбаум») ставили по очереди выборных представителей горожан. Им полагалось пропускать только людей, имевших паспорта и снабженных фонарями, а также доносить о подозрительном поведении жителей255. Эта система не была идеальной, так как караульным из выборных горожан не всегда хватало опыта, но в целом она действовала вполне эффективно256. Охранять порядок по ночам помогало еще одно нововведение – впервые в России на основных площадях Петербурга, возле нескольких важных зданий и вдоль некоторых главных улиц были установленыфонари257.

Антиобщественные элементы, главным образом бродяги и нищие, являлись еще одной заботой полиции. Эти категории населения не выполняли никаких полезных функций внутри городского сообщества и, в сущности, совсем не способствовали установлению «благочиния». Вопрос о том, как поступать с такими людьми в городах, не терял актуальность с начала 1690-х гг., когда Петр I издал несколько указов, предписывавших выдворять их из Москвы и других городов, а при попытке возвращения бить кнутом и ссылать в Сибирь258. Существовало несколько причин для такого к ним отношения. Бродяги и нищие не имели постоянного жительства и необходимых документов для пребывания в городе, так что с них невозможно было взимать налоги, а значит, они не приносили пользы государству. Кроме того, они часто имели отношение к преступности, а нищенствующие подделывали увечья ради сбора подаяния. То и другое шло вразрез с твердо установившейся петровской трудовой этикой, так что в его царствование подобные люди стали объектом целой серии репрессивных указов259. В начале 1720-х гг. нищим, а также праздношатающимся молодым людям запретили просить подаяния на улицах, что приравнивалось к краже, а каждый, пойманный на том, что давал им деньги, подлежал штрафу в пять рублей. Власти советовали лицам, склонным к благотворительности, отдавать эти деньги в достойные учреждения, например в городские госпитали260. Тема фальшивых инвалидов затрагивалась в «Духовном регламенте», гласившем, что всякий подающий милостыню лжеинвалиду, становится соучастником мошенничества, а потому понесет наказание261. Однако значительная часть населения Петербурга состояла из пришлых работных людей, в нем, как в любом городе раннего Нового времени, хватало проблем, так что вопрос об уличных бродягах не терял остроту весь рассматриваемый период, и правители и правительницы, один за другим, пытались его решить. При Елизавете таких нарушителей наказывали, отсылая к прежним владельцам (если это были крепостные), или записывали, в зависимости от физического состояния, в армию или на фабричные работы262.

Как и в целом попытка наладить управление и контролировать население России, учреждение Полицмейстерской канцелярии в Петербурге имело лишь относительный успех. Впрочем, эта организация в рассматриваемый период получила несколько положительных отзывов со стороны приезжих иностранцев, таких как Вебер, который, отметив сначала, что улицы по ночам опасны, хвалит учреждение ночных дозоров в Петербурге, устроенных по примеру гамбургских263. В других сферах дело обстояло хуже. Периодически повторявшиеся призывы властей извещать Канцелярию о начале строительства или о вновь прибывших в город людях наводят на мысль о том, что новые правила не исполнялись. Угроза пожаров и общественных беспорядков сохранялась весь рассматриваемый период, в связи с чем над Полицмейстерской канцелярией постоянно тяготела необходимость быть готовой ко всему. И все же ее существование и стойкая приверженность властей к регулированию через законодательство помещали Санкт-Петербург непосредственно в европейский контекст начала XVIII в.264 В поле зрения властей находилось также повседневное поведение жителей, и ниже рассматривается, как вырабатывался официальный подход к нескольким важным его аспектам, которые в этот период стали бросаться в глаза.

ПЬЯНСТВО

Издавна считается, что русский народ предрасположен к пьянству, и даже в «Повести временных лет» оно представлено как одна из причин, по которым князь Владимир решил обратиться в православие, а не в ислам265. Конечно, ранние иностранные наблюдатели, такие как Адам Олеарий, не преминули отметить пьянство на Руси на Масленицу, накануне Великого поста266. В этом можно усматривать черты негативного стереотипного восприятия русских как «варварского» народа, но едва ли стоит сомневаться в том, что алкоголь был в России частью повседневности, как и во всей Европе раннего Нового времени. Алкоголь служил важным компонентом обычного рациона. Употреблять его было безопаснее, чем воду, так как процесс его варки (или перегонки) устранял многие загрязнения. Кроме того, он был важным источником калорий и для молодых, и для стариков267. Производство спиртного зависело от нескольких факторов, не в последнюю очередь от излишков зерна и от дров, необходимых для перегонки, а следовательно, происходило большей частью в сельской местности, где были сосредоточены эти ресурсы. Впрочем, некоторые виды спиртных напитков, особенно пиво и мед, делали также в городах, чему было несколько причин, в том числе экономическая выгода, а также ограниченный срок хранения этих напитков в открытых сосудах в сравнении с их аналогами, разлитыми по бутылкам268.

Таким образом, и в городе, и в деревне спиртное было в целом легкодоступно, кроме неурожайных годов, а потому государство не замедлило оценить его экономический потенциал. Производство алкоголя жестко контролировалось государственной монополией на его продажу, при которой производители платили акциз на весь алкоголь, производимый для продажи в различных заведениях, рассматриваемых ниже269. Эта система была урегулирована в 1753 г., когда изготовление и поставка алкоголя на рынок стали исключительной монополией дворянства, от которой почти полностью отстранили купечество270. В том, что производством алкоголя распорядились подобным образом, не было ничего удивительного, так как оно было выгодно государству в финансовом отношении, принося доходы от акцизов, и удобно с точки зрения использования богатых сырьевых ресурсов, т.е. зерна. Однако в других странах производство алкоголя разделялось между ремесленными цехами и частными лицами, а не было полем деятельности какой-либо одной социальной группы271. В свете названных предпосылок мы и рассмотрим перемены, происходившие в первой половине XVIII в. в подходе властей к употреблению спиртного и к пьянству вообще. С одной стороны, алкоголь был важным традиционным элементом как повседневной жизни, так и, в особенности, праздничных обычаев большинства простого народа и даже придворной элиты, особенно в петровское правление. Однако в то же самое время эволюция петербургского двора под влиянием понятий о приличном поведении и более утонченных форм развлечений, наряду со стремлением властей обуздать чрезмерное пьянство, убеждала в необходимости регулирования и этой грани жизни нового города.

Сам Петр пристрастился к безудержному пьянству в компанейской атмосфере московской Немецкой слободы, расположенной вблизи царского дворца в Преображенском, где он провел почти всю свою юность. Пожалуй, неудивительно, что в тамошнем окружении он свел знакомство с виноторговцем Монсом (отцом Анны и Виллема, которые впоследствии были оба интимно связаны с императорской семьей) и с двумя много пьющими военными – швейцарцем Францем Лефортом и шотландцем Патриком Гордоном. В частности благодаря тесной дружбе Петра с Лефортом дворец последнего использовался для приемов, банкетов и иных празднеств, на которых происходило «пьянство так великое, что невозможно описать», по словам одного современника272. Впрочем, тогда подобное времяпровождение было далеко не чуждо и европейским дворам. Стоит лишь вспомнить грубые выходки Tabakskollegium («Табачной коллегии») Фридриха Вильгельма I при прусском дворе, в которых существенную роль играл алкоголь273. Хотя увлечение Петра алкоголем могло приводить в замешательство, а иногда и пугать, все же сетования, содержащиеся в описаниях Корба, Берхгольца и других иностранных наблюдателей, следует соотносить с распространенным за границей представлением о русских как о закоренелых пьяницах274. Петр, несомненно, был способен сдерживать себя при необходимости. Например во время Великого посольства принцесса София Ганноверская отметила после встречи с Петром в Коппенбрюгге, что «он не напился допьяна в нашем присутствии, но как только мы уехали, лица его свиты вполне удовлетворились»275.

Печально известный Всепьянейший собор, который издавна ассоциируется с гедонистическими наклонностями Петра, зародился в начале 1690-х гг., когда Петр был еще сравнительно волен предаваться своим наклонностям вдали от непрерывной череды церемониальных обязанностей, которые выполнял его брат и соправитель, царь Иван V. Недавнее исследование Всепьянейшего собора отступает от традиционной интерпретации этого института как вакханалии или пародии на религию. Оно сосредоточено на роли Собора в жизни двора, ибо многие его члены занимали ключевые посты в петровской гражданской и военной администрации276. Э. Зитцер также убедительно доказывает, что Всепьянейший собор и другие пародийные развлечения Петра, вроде военных игр или потешных свадеб, были далеко не простыми проявлениями гедонизма или безбожия, а служили сплочению компании его «птенцов» и демонстрации их роли в «добывании порядка из хаоса»277.

Выдержка из мемуаров датского посла при петровском дворе, Юста Юля, предлагает еще одну возможную мотивировку этих буйных попоек. «Но (при этом) сам царь редко выпивает более одной, или, в крайнем (случае), двух бутылок вина, так что на столь многочисленных попойках я редко видал его совершенно – что называется как стелька – пьяным. Между тем (остальных) гостей заставляют напиваться до того, что они ничего не видят и не слышат, и тут царь принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого (на уме). Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю, так как из (их) взаимных укоров ему (открываются) их воровство, мошенничество и хитрости, и он пользуется случаем, чтобы наказать виновных»278. Е.В. Анисимов связывает этот комментарий со своим общим наблюдением о роли надзора и доносов в петровской России. В том же ключе он позже приводит пример графа П.А. Толстого, которого Петр обвинил в том, что он притворяется пьяным, чтобы наблюдать за своими товарищами в компрометирующей ситуации себе в пользу279. Петр внимательно следил за тем, чтобы его собутыльники не отставали от него (а то и превосходили, как в случае, отмеченном Юстом Юлем) по внушительному количеству выпитого. Берхгольц записал замечание царя во время пира по случаю военно-морского парада в Петербурге 11 августа 1723 г. о том, что «тот бездельник, кто в этот день не напьется с ним пьян». Он заставил всех присутствующих продолжать попойку до утра280. Можно предложить несколько объяснений этому принуждению к пьянству. Некоторые из них находят дополнительные подтверждения в контексте петровского царствования. Испытания, которым подвергались царские гости, можно рассматривать как форму жестокого (чтобы не сказать, мучительского) развлечения царя. В частности от принудительного питья тостов по какому-либо случаю гости не могли отказаться в присутствии царя281. Эти испытания применялись одинаково к мужчинам и женщинам. Берхгольц не без ужаса повествует о примерном наказании жены гофмаршала князя В.Д. Олсуфьева, немки по имени Ева (и с ней еще 29 женщин), за то, что она не была на маскараде в ноябре 1721 г. Ей пришлось выпить штрафной кубок, хотя она была беременна на последнем сроке. В результате наутро она родила мертвого ребенка282 283.

Словом, употребление алкоголя – чтобы развязать языки царских подданных или иностранных дипломатов, чтобы укрепить чувство единения и общей цели в царском окружении, или просто, чтобы доставить царю грубое развлечение – несомненно, играло центральную роль в жизни двора при Петре. Не случайно Петр, предостерегая адмирала Ф.М. Апраксина от слишком усердного винопития, говорил, что потерял по той же причине двух своих адмиралов – Франца Лефорта и Ф.А. Головина284.

Зато некоторые другие аспекты культуры питья при Петре менялись и затем на протяжении XVIII столетия постепенно становились утонченнее. Вина из Франции и Германии ввозили в Россию с конца XVII в. Петру они очень нравились, о чем говорит одно его раннее письмо, в котором он заказывает бутылки «сека и ренского» вина губернатору Архангельска в 1694 г.285 Крепкое венгерское вино служило для тостов (или для испытаний) на многих пирах. Таким образом, в рассматриваемый период вино прочно вошло в обиход двора, причем особенно ценилось за то, что пить его было в обычае у элиты в остальной Европе286. Наряду с другими привозными напитками, в частности с коньяком, вино занимало положение своего рода предмета роскоши, о чем говорит тот факт, что количество импорта оставалось сравнительно незначительным на протяжении всего XVIII в.287 И при дворе, и в домах высшей знати на приемах всячески стремились похвастаться этим лакомым напитком, особенно перед иностранными гостями. Берхгольц не раз описывал разнообразие и качество вин, подававшихся ему и герцогу Голштинскому, в том числе шампанское, бургундское и кларет (Haut-Brion; по-русски было принято его английское название, «Понтак»)288.

Информативные данные об употреблении спиртного за пределами двора найти труднее. Тяготы Северной войны и неурожаи (например в 1708 г.) имели прямое влияние на производство алкоголя, но, как и другие элементы традиционной культуры в петровское царствование, в целом привычки в этой сфере попросту остались неизменными, особенно в сельской местности. Кроме того, несмотря на введение при Петре новых регулярных календарных праздников, таких как годовщины больших побед и коронации правителей (о чем пойдет речь в следующей главе), многие черты народных праздников оставались, по сути, прежними, и питье спиртного не составляло исключения. Поэтому места, где можно было выпить в Петербурге, сначала устраивались по традиционному образцу. Так, хотя появились новомодные термины – «австерия», «фартина», но публичные питейные заведения привычно назывались по старинке, как в XVI–XVII вв.: питейный дом, корчма, кабак289.

Хотя эти слова употреблялись и в начале XVIII в., есть основания предполагать, что постепенно вводились также новые термины. Так, указ, изданный в апреле 1734 г., касается содержания трактиров и сбора алкогольного акциза. В нем используется иной термин – «вольные домы»290. Разница между этими заведениями не вполне ясна из документов того времени, но понятно, что какие-то различия существовали, что и отразилось в терминах, их обозначающих. Например бывший кабак, известный как «Петровский» и расположенный на углу Невского проспекта на Адмиралтейской стороне, был в апреле 1737 г. куплен Камер-конторой с целью постройки на этом месте каменного трактира для приезжих купцов и иностранцев291. Термин «кабак» был, как считается, заменен в официальном языке на термин «питейный дом» указом 1746 г., хотя мало оснований полагать, что этому новому правилу следовали в официальном или повседневном обиходе. Последующие указы на этот предмет, от 1765 и 1779 гг., показывают, что термин «кабак» и дальше использовался от случая к случаю292.

Озабоченность социальными и финансовыми последствиями чрезмерного употребления алкоголя можно видеть в законодательстве послепетровской эпохи. В августе 1735 г. указ Сената поставил вне закона прием одежды, домашней утвари или иных предметов в залог вместо платы в питейных заведениях. Вебер отмечал это обыкновение при описании городских «публичных распивочных» еще в 1716 г.293 Подобные заклады не только способствовали чрезмерному пьянству, но также провоцировали воровство, потому что вещи были выставлены открыто до тех пор, пока владелец их не выкупал. Поэтому Камер-конторе предписывалось выпустить прейскуранты на водку, пиво и мед, согласно которым хозяева и штат питейных заведений были впредь обязаны рассчитывать клиентов294. Затем последовало более серьезное ограничение: в октябре 1740 г. в Петропавловской крепости убили часового и похитили несколько сотен рублей, за чем последовал очередной манифест о запрете шума и драк по ночам. В результате вышел указ, которым питейным заведениям позволили торговать спиртным только с 9 часов утра до 7 вечера. О нарушителях этого запрета следовало доносить в Полицмейстерскую канцелярию295. В этом указе насильственные преступления напрямую увязывались с алкоголем, и подчеркивалось, что их предупреждение является обязанностью Полицмейстерской канцелярии.

В массе народа было принято пить спиртное на гуляньях по случаю праздников, и власти беспокоило буйство, воцарявшееся в эти дни. В июле 1743 г. Сенат по совету Святейшего Синода обратился к вопросу о трактирах, открытых для продажи спиртного во время богослужений и крестных ходов, совершавшихся в монастырях и крупных церковных приходах по церковным праздникам. В указе, изданном по этому поводу, упоминались и другие неуместные действия, происходившие в то же самое время, – кулачные бои, лихая езда на лошадях, пляски и прочие «безчинные» занятия. В нем также отмечено, что этот вопрос впервые обсуждался в Синоде в сентябре 1722 г. по постановлению Сената. Надо понимать, что результатов это обсуждение не дало. В конце указа говорилось, что 3 июля императрица также наложила запрет на кулачные бои в Петербурге и Москве296. Указ начала 1747 г., запрещающий устройство питейных заведений близ церквей и кладбищ, был, скорее всего, мотивирован желанием внушить почтение к освященной земле, но он, конечно, согласуется и с прочими указами того же периода, касающимися борьбы с пьянством297.

Существуют и другие примеры, свидетельствующие о том, что Елизавета серьезно относилась к проблеме публичного пьянства в Петербурге. В декабре 1742 г. она издала указ, касавшийся внешнего облика петербургских улиц, в котором выразила неудовольствие наличием кабаков и харчевен на «знатных» улицах города, имея в виду, вероятно, главные проспекты, на которых стояли дома знатных семейств. Что касается кабаков, то она распорядилась вынести их подальше от мест проживания городской верхушки, а харчевни велела держать только на рыночных площадях298. Но в 1746 г. Елизавета повторила указ, гласивший, что никаких кабаков на «знатных» улицах быть не должно, что их нужно размещать только в боковых улицах, а те заведения, что уже занимают такие места, должны быть перенесены299. В следующем указе, от октября 1752 г., опять говорилось о необходимости убрать заведения обоих видов прочь со «знатных» улиц. Тот факт, что в указе специально упоминался кабак на Миллионной улице, рядом со старым Зимним дворцом и несколькими резиденциями знатнейших дворян, наводит на мысль, что неуспех предыдущего указа был совершенно очевиден императрице300.

Ситуация назрела в декабре 1758 г., когда генерал-фельдмаршал и генерал-прокурор князь Никита Юрьевич Трубецкой подал доклад в Сенат об акции, предпринятой им против кабаков, которые он считал противозаконными. По следам доноса о кабаке купца Ивана Чуркина, находившемся в доме камер-фурьера Василия Рубановского на Миллионной улице, он учинил расследование, чтобы выяснить, в каких домах на главных улицах города размещаются кабаки или подобные им заведения. В частности в районе Луговой Миллионной же улицы обнаружились еще два кабака – в домах купца Прохора Гневышева, напротив Адмиралтейства, и московского вице-губернатора Н.Г. Жеребцова на Мойке. Закрывать эти заведения власти не намеревались, а хотели добиться их перемещения на более подходящее место в ближайших, но не столь заметных улицах. Поэтому кабак из дома Гневышева переехал во владение княгини Марии Черкасской на Малой Морской улице, а кабак Чиркина разместился в каменном здании на пустыре возле Конюшенного моста301. Последствия этой акции князя Трубецкого усматриваются из донесения Камер-конторы Сенату, гласившего, что доходы от продажи спиртного упали в городе на 24,5 тыс. руб.302 Вопрос внешнего вида улиц также был затронут в одном из последующих указов: он посвящался сокращению числа будок при шлагбаумах на главных улицах города, причем особо упоминались будки на Миллионной, торговавшие едой и напитками, которые надлежало убрать с передней линии улиц303.

Питье спиртного в рассматриваемый период по-прежнему занимало центральное место как в повседневной жизни, так и на праздниках высшего общества. Хотя некоторые эксцессы времен Петра при его преемниках ушли в прошлое, пьянство осталось существенной частью придворной жизни, что проявлялось в регулярных тостах в честь различных годовщин и в стремлении блеснуть богатством двора в выборе вин и других напитков во время застолий. Часто встречающуюся характеристику русских как народа, склонного к пьянству, не следует рассматривать вне контекста, ведь многие страны были тогда столь же близко знакомы с зеленым змием. Например в России в этот период не случилось чего-то подобного «джиномании» (Gin Craze) в Англии304 305. Неослабная озабоченность властей в связи с чрезмерным пьянством, непристойным поведением и размещением пунктов торговли спиртным мотивировалась стремлением сохранять в городе благочиние – эти вопросы решали тогда и в других государствах, причем, как и в России, с переменным успехом306.

АЗАРТНЫЕ ИГРЫ 307

Азартные игры издавна были признаны важной частью общественной жизни Европы раннего Нового времени, хотя власти в основном их не одобряли308. Возражения против азартных игр звучали отовсюду – тут было и возмущение чрезмерной страстью к азарту, и озабоченность судьбою жертв немилости фортуны309. Мода на азартные игры в обществе отчасти объяснялась их процветанием при ведущих дворах Европы. Этим, в первую очередь, отличался французскbй двор Людовика XIV, и принятые там карточные игры, например кадриль, приобрели особенно широкую популярность310. Впрочем, подобные игры в то время были столь же распространены в тавернах, кофейнях и в частных домах, и участвовали в них игроки из всех социальных слоев311. Кроме того, азартные развлечения не ограничивались лишь теми или иными играми – любые события могли послужить предметом для пари, от спортивных состязаний до сроков кончины знакомых312. В России некоторые игры, например шахматы и различные виды игры в кости, имели давнюю традицию благодаря культурным связям с азиатскими державами, например с империей Великих Моголов313. Однако развитие контактов Московии с остальной Европой начиная с XVI в. привело к тому, что в России появились другие игры и азартные развлечения, в том числе различные карточные игры, шашки и прочие настольные игры314.

Изучение азартных игр XVIII столетия нередко фокусируется на их символическом значении и культурной роли. Одна из таких областей исследования касается связи между азартными играми и литературой. Так, желание некоторых игроков бросить вызов судьбе, отринув всякую осторожность и делая высокие ставки, было распространенной темой европейской литературы рассматриваемого времени315. В России тоже изучалась история азартных игр, правда, преимущественно в период конца XVIII – первой половины XIX в.316 Интерес к литературному отображению азартной игры в рассматриваемый нами период также присутствует в русском контексте317. Но даже более поздний отрезок XVIII в. лишь бегло освещается во введениях к этим исследованиям, тогда как контекст бытования азартных игр в начале и середине этого столетия отражен чаще всего только в собраниях русских и иностранных старинных анекдотов318. Большинство их посвящено карточной игре, но в основном речь идет о том, с каким невиданным размахом играли при императорском дворе319. Поэтому если во всех упомянутых выше работах можно найти некоторые интересные подробности о нашем периоде, то настоящий раздел посвящен истории становления в России в начале XVIII в. азартных игр как общественного времяпровождения, в рамках культурных преобразований в целом.

Как и в других странах Европы, официальное отношение к подобным занятиям в России было тогда преимущественно неодобрительным – православная церковь с подозрением относилась к вещам и занятиям чужеземного происхождения, а биться об заклад считалось грехом. При Иване IV азартные игры были осуждены в Москве церковным Собором 1551 г., свод решений которого известен как «Стоглав»320. В Соборном Уложении 1649 г. ясно изложена точка зрения государства на игру в карты и кости: она имеет прямое отношение к преступности и подлежит такому же наказанию, как воровство – бить кнутом, урезать левое ухо, два года тюрьмы, а затем каторга321. И тем не менее из тогдашних иностранных описаний явствует, что азартные игры в России практиковались, хотя это и грозило неприятностями. Патрик Гордон описывает, как один русский офицер, А.К. Спиридонов, застиг за карточной игрой нескольких солдат, расквартированных в Москве, в Немецкой слободе, и конфисковал деньги, поставленные на кон, и сверх того отобрал еще 60 руб.322 В конце XVII в. несколько факторов способствовали постепенному распространению игр, всяческих ставок и битья об заклад. Молодые дворяне, обучавшиеся за границей в петровскую эпоху, сталкивались с повсеместной практикой азартных игр в Европе. Петр Толстой, побывавший в Венеции в 1698 г., посетил там один из бесчисленных игорных домов и описал как те карточные игры, в которые там играли, так и суммы денег, ставившиеся на карту323.

К началу XVIII в. Россия была уже явно знакома с такими играми, появились здесь и собственные карточные игры. Например Берхгольц подробно записал, как играть в одну такую игру, которой научился у своих квартирных хозяев, – она называлась «игра в короли» и заключалась в особо ловком и сложном обмене картами324. Кроме того, все очевиднее становилось, что эти игры составляют неотъемлемую часть жизни общества. Это, прежде всего, относилось к такому городу, как Санкт-Петербург, где всегда хватало иностранных путешественников, купцов и моряков. В указе 1750 г. об учреждении нескольких гостиниц («гербергов») для приезжих иностранцев в Петербурге и Кронштадте особо упомянуто о необходимости оснастить их бильярдами325. С учреждением ассамблей, рассмотренных нами в первой главе, появилось социальное пространство, в котором можно было играть в эти игры. Вебер, описывая эти светские собрания, указывает, что полагалось отводить отдельную комнату для игры в шахматы и шашки и другую комнату для «салонных игр», вроде фантов или игры в вопросы и ответы326. Хотя и в исходном указе о заведении ассамблей, и в описании Вебера главное место отводилось светскому общению, другие современники замечали, что на ассамблеях не всегда удавалось побеседовать, в основном из-за тесноты, когда курение, игры, танцы мешали разговорам. Сам Петр не был любителем азартных игр, на придворных раутах предпочитал картам шахматы и шашки, а потому на ассамблеях карты тоже не разрешались327. Однако члены ближайшего окружения Петра, например А.Д. Меншиков, были завзятыми картежниками, хотя большинство свидетельств о подобном их времяпровождении относится уже к периоду после смерти Петра в 1725 г.328

С развитием социальной жизни двора в 1730–1740-е гг. игра, а особенно карты, занимает важное место среди вечерних развлечений на куртагах или маскарадах. Тесный кружок игроков вокруг карточного стола давал избранным привилегированный доступ к императрице329. Кроме того, предполагалось, что игру в карты, как занятие по природе своей статичное, предпочитают наиболее зрелые, а следовательно, наименее подвижные придворные330. Это, несомненно, подтверждается тем фактом, что и Анна Ивановна, и Елизавета с годами все чаще выбирали на придворных раутах карты вместо танцев. Хотя все императрицы в рассматриваемый период были любительницами карт, их энтузиазм не всегда сочетался с искусством за карточным столом. Кристоф фон Манштейн, который служил в русской армии в 1730-е гг. и бывал при дворе Анны Ивановны, отмечал, что когда там шла игра, императрица обычно довольно скоро проигрывала, а потому держала банк331. Как и при других европейских дворах, тот факт, что сам государь (или государыня) играет в эти игры, означал, что его придворные, как правило, обязаны в них участвовать, независимо от своей финансовой состоятельности. Так, на вечерах при дворе Людовика XV господствовало увлечение монаршей четы карточными играми (в частности такими, как ландскнехт и каваньоль), но вскоре после того, как король с королевой удалялись, игра прекращалась332. Впрочем, как явствует из нескольких современных описаний, карты были обычным и почти неизбежным занятием для придворных, независимо от их возраста и способностей, и входили в повседневный цикл жизни двора.

Указ 1761 г., посвященный регулированию азартной игры в дворянской среде, который будет подробнее рассмотрен ниже, содержит сжатый обзор многих популярных в России карточных игр того времени. Перечисленные в нем игры включали в себя фаро, квинтич, ломбер, кадриль, пикет и памфил333. Некоторые из этих игр предназначались для небольшого числа игроков, и искусство игры в них было важнее простого везения. Такой игрой была кадриль, в которой участвовало лишь четыре игрока334. Однако в других карточных играх элемент риска был куда выше, в особенности в фаро, в котором банкомет имел большое преимущество335. Сама природа таких игр подразумевала, что это занятие могло стать весьма разорительным развлечением, даже для высшей знати336. Карточные расходы грозили в долгосрочной перспективе большой бедой фамильному состоянию, так как обычно выигрыш бывал невелик, а потерять можно было много. И все равно подобные случаи были нередки в тогдашней Европе. Так, увлечение картами при версальском дворе приводило к серьезным проигрышам. К наиболее ярким примерам относится история мадам де Монтеспан, проигравшей, будто бы 400 тыс. пистолей за одну ночь, и случай с министром финансов, господином Орри де Фюльви, который в один вечер проиграл 20 тыс. луидоров, но таинственным образом расплатился на следующий же день337. Точно так же ведущие политические и светские фигуры георгианского Лондона, играя в таких заведениях, как «Уайтс» и «Брукс», имели обыкновение делать огромные карточные долги, достигавшие тысяч фунтов стерлингов338. Возможные катастрофические последствия игры – когда на карту ставились все средства к существованию или, у дворян, все семейное состояние – в рассматриваемый период вызвали к жизни серию законов об азартных играх.

Указ, изданный Анной Ивановной в январе 1733 г., касался игры с высокими ставками, причем важность этой проблемы особо подчеркивалась тем, что было предписано огласить указ для всеобщего сведения. Вначале в нем упоминался прежний запрет игры на деньги, изданный Петром I в 1717 г., согласно которому игроков штрафовали на поставленную на кон сумму в тройном размере. Однако, говорилось в указе, несмотря на этот запрет, азартные игры продолжались как в публичных местах (возможно, даже в светском обществе), так и в частных домах. Еще хуже, с точки зрения властей, было то, что играть в карты, в кости и в другие игры, где правит случай, начали не только на деньги и домашнюю утварь, но и на деревни с крестьянами. В указе было ясно обозначено, что такая игра не только ведет к финансовому краху, но и является «тягчайшим грехом», как гласит Закон Божий. Азартные игры описаны как занятия «богомерзкия и вредительныя», что не оставляет сомнений в отношении к ним властей. Поэтому все игры на деньги, пожитки, деревни, крепостных запрещались как в частных домах, так и в общественных местах (в «вольных домах»). В законе также были перечислены наказания для его нарушителей. При первом нарушении указа действовал прецедент 1717 г., причем две трети штрафа передавались на содержание какого-нибудь госпиталя (без конкретного указания). Второе нарушение каралось месяцем в тюрьме для офицеров и других «знатных» людей, а «подлые» подлежали нещадному битью батогами. В третий раз денежный штраф удваивался, а дальнейшие наказания передавались на усмотрение Полицмейстерской канцелярии, местного губернатора или начальствующего офицера339.

Запрет на азартные игры распространялся не только на простых подданных. Карточной игре и бильярду посвящался специальный указ от марта 1735 г. В нем запрещалось пажам и камер-пажам императорского двора посещать кабаки и прочие питейные заведения, где они могли играть в бильярд, в карты и тому подобные игры. Нарушители подлежали аресту (в указе приведено в пример наказание пажа Ивана Волкова), а владельцу заведения тоже грозило суровое наказание, включая штраф340. И все-таки, как было и с другими полицейскими законами, несмотря на все запреты, азартные игры, судя по всему, и в дальнейшем оставались проблемой. Указ 1717/1733 г. был издан снова в 1743 г. и еще раз в марте 1747 г., с добавлением, что «всякого чина люди» продолжают, невзирая на подтверждение штрафов и наказаний, играть в азартные игры в публичных местах341.

Впрочем, осознавалось также различие между азартными играми, особенно картами, как греховным делом и как великосветским развлечением. Указом, изданным в середине 1761 г., ни при каких обстоятельствах не дозволялось играть в карты, а именно в фаро, квинтич и подобные игры на деньги и имущество – нигде, кроме покоев императрицы. При этом важно, что делалось исключение для ряда других карточных игр, включая ломбер, кадриль, пикет и памфил, в которые разрешалось играть на очень маленькие суммы «в знатных дворянских домах». Причем такое исключение делалось лишь «ради провождения времени», а не ради выигрыша. Всякого, кто станет играть на более крупные суммы, следовало оштрафовать на его двойной годовой оклад и на весь выигрыш (или на стоимость любого имущества, предоставленного в залог на покрытие долга), в то время как хозяин помещения, где играли, тоже подлежал штрафу. Этот штраф делился на четыре части – одна часть передавалась «на гошпиталь», вторая на содержание полиции, а остальные две на вознаграждение доносчиков, которые могли представить убедительные письменные доказательства противозаконной деятельности342. Всякая попытка использовать вместо денег векселя, заемные крепости или какое-либо залоговое имущество вела к их конфискации в казну и к штрафу со всех причастных к нарушению. Хотя ответственность за соблюдение этого запрета возлагалась на Полицмейстерскую канцелярию или на местные власти, в последнем пункте указа содержалось требование, чтобы обо всех штрафах сообщали в Сенат, а также в Военную коллегию, в Адмиралтейство или в гвардейские полковые канцелярии, так как это могло влиять на чин и продвижение по службе343.

Этот закон позволяет сделать некоторые важные наблюдения, иллюстрирующие подход властей к азартным играм на протяжении рассматриваемого периода. Во-первых, карточная игра явно воспринималась как светское времяпровождение, которое считалось уместным лишь в определенных местах, а именно при дворе, в покоях императрицы и в домах знати. Во-вторых, оказывалось очевидное предпочтение играм в дружелюбной атмосфере, с участием немногочисленных или очень опытных игроков (например кадрили), перед играми, где дело решала удача, как в фаро, и существовал риск больших проигрышей и долгов. В-третьих, в указе ясно говорилось, что нечестная игра могла скверно сказаться на карьере игрока, помимо финансовых последствий в виде всяческих штрафов. Законодательное установление подобного рода вообще типично для данного периода. Например французское законодательство об азартных играх отмечено изданным в конце 1717 г. ордонансом, в котором запрещалась игра в кости, в разные карточные игры, а затем обобщенно упоминалось и про другие азартные игры. Затем последовали аналогичные ордонансы в 1757, 1759 и 1765 гг., в которых лишь менялся перечень запрещенных карточных игр344. Похожий набор мер предприняли и в георгианской Англии, где в реакции властей усматривается попытка одновременно защитить пострадавших и стремление покарать алчное поведение за карточным столом345.

И все же в подходе к азартным играм имелись некоторые различия между Россией и остальной Европой. В рассматриваемый период здесь не делалось никаких попыток лицензировать игорные дома, как в землях австрийской короны. Там государство (не говоря уже о придворном чиновнике, который этим ведал) могло извлекать выгоду из азартных игр, уже признанных распространенной, а потому почти неизбежной практикой346. Родственное начинание – лотереи, оказавшиеся очень полезными для сбора средств в ряде государств в раннее Новое время, не имели такого успеха в России347. Первая государственная лотерея была организована в 1760 г. в поддержку офицеров – инвалидов Семилетней войны, но впоследствии, в 1764 г., от нее отказались по причине скудных финансовых поступлений из-за плохой организации348. Зато в российском контексте значение рассматриваемого периода заключалось в становлении азартных и прочих игр как вида социальной активности. Они ценились как новая сфера социального взаимодействия, пусть и с заранее определенными ролями и правилами приемлемого поведения. В таком качестве практика азартных игр, хоть она и была введена сравнительно недавно, к концу рассматриваемого периода быстро заняла центральное место в придворной жизни и сохраняла его в дальнейшем.

«НЕПОТРЕБНОЕ» ПОВЕДЕНИЕ

Последняя сфера полицейского регулирования повседневной жизни в Санкт-Петербурге, рассматриваемая в этой главе, касается двух нравственных аспектов поведения его жителей. Подобно предметам предыдущих разделов, эта сфера была в рассматриваемый период объектом пристального надзора властей, и к ней же относится меняющаяся модель поведения при дворе. При многих дворах раннего Нового времени респектабельный фасад нередко скрывал бездну сексуальных интриг и мимолетных связей349. Однако из-за неодобрения церкви и влияния традиционных институтов – от семьи до общины – подход к этим вопросам сильно отдавал представлениями моральной экономики350. Практические последствия безнравственного поведения, в особенности распространение венерических болезней, также привлекали внимание государства. Бордели, которые разрешались в крупных и мелких городах в период Средневековья, были закрыты в XVI в., когда под влиянием церкви власти дали обратный ход в своей политике. Эти меры, однако, не снизили уровень проституции в городах в начале Нового времени, а попросту сделали ее незаконной351. Как и в случае с азартными играми, из-за трудностей контроля над подобной деятельностью некоторые государства избрали политику регулирования, в рамках которой они могли лицензировать, и тем самым извлекать выгоду из проституции, как было во Флоренции352. Независимо от того, имели они официальное разрешение или нет, проститутки были обычным элементом повседневной жизни города, и в крупнейших городах того времени они насчитывались тысячами353.

Изучение истории проституции в России сосредоточено в основном на XIX столетии, когда властью предпринимались согласованные усилия разрешить проблемы, связанные с проституцией, при помощи новой системы ее регулирования в крупных городах354. Более же ранний период не исследован столь всесторонне, хотя уже была проделана определенная работа с судебными архивами355. Как и в других европейских государствах, в пропаганде сексуальной нравственности большую роль играл религиозный компонент. Последний московский патриарх Адриан посвятил этому несколько разделов в своих наставлениях 1697 г., хотя и не упоминал проституцию прямо356. Дидактическая религиозная литература также поднимала этот вопрос, ведь подобные явления в рамках общины и молчаливое потворство им считались серьезной угрозой для ее членов. Этот аспект присутствовал в многочисленных нравоучительных повествованиях XVII столетия, наподобие рассказа о жителях деревни, смотревших сквозь пальцы на присутствие блудницы, за что Бог покарал их протухшим колодцем357. Впрочем, конкретные упоминания о проститутках в документах того времени довольно трудно обнаружить. Законы, в частности Соборное уложение 1649 г., вместо этого упоминают лишь о «распутном» поведении, за которое, Тем не менее следует строго наказывать358.

В иностранных описаниях, конечно, отмечаются картины распущенности на московских улицах, особенно в дни праздников, но сообщения эти носят общий характер, не останавливаясь специально на случаях проституции359. Эти свидетельства, скорее, можно назвать косвенными. Например Иоганн-Георг Корб сообщает о казни офицера в сентябре 1698 г. за «беззаконную связь» с восьмилетней девочкой360. Далее, рассуждая о нравах москвитян, Корб приводит замечание одного воеводы, удивлявшегося, отчего, когда кругом такое множество «непотребниц и развратниц», этому офицеру понадобилось кого-то принуждать силой361. В царствование Петра власти, заботясь о благочинии и в государстве, и в обществе, не ограничивались неодобрением проституции с религиозных позиций, а осознавали необходимость решать практические проблемы, ею создаваемые. К таким проблемам относились болезни, передаваемые половым путем, как самими проститутками, так и их постоянными клиентами, что создавало серьезную угрозу здоровью населения городских общин. При высоком запросе на живую силу в течение Северной войны, неудивительно, что Петр и его военное командование принимали меры для защиты войск от таких болезней, обращаясь к законодательному решению вопроса проституции.

Наказания за ряд сексуальных преступлений, в том числе за изнасилования и гомосексуальные связи, содержались в различных правилах и уставах, изданных для вооруженных сил во второй половине петровского царствования. Карались эти преступления всегда вполне определенным образом – каторжными работами или, в тяжких случаях, отсечением головы. Статья 175 «Устава Воинского» специально посвящена блудницам, которых надлежало выгонять из военного лагеря немедленно по их обнаружении362. «Морской устав» содержит аналогичные предписания363. Связь между существованием борделей в Петербурге и большим числом холостых военных отмечалась в 1730 г. в докладе о проституции, представленном в главный городской административный орган – Магистрат. Для того чтобы предотвратить распространение болезней, предлагалось закрыть «блудные дома», проституток бить батогами, а каждую женщину, заразившую троих, отправлять в исправительный дом364. Позднее, в царствование Анны Ивановны, были приняты дальнейшие меры против проституток, занимавшихся своим ремеслом в городских кабаках. Сенат распорядился забирать оттуда этих женщин, сечь и передавать властям, так как они часто были беглыми крепостными крестьянками. Всякого, кто их укрывал, ожидал суровый штраф и последующее наказание365.

Самая заметная кампания против организованной проституции в этот период проводилась при Елизавете, предположительно по совету ее влиятельного духовника, Федора Дубянского366. Эта акция состоялась в июне 1750 г., когда императрица приказала действительному статскому советнику В.И. Демидову взять под контроль следствие по делу немецкой «мадам» Анны-Кунигунды Фелькер, известной также как Дрезденша (по родному городу)367. Полицмейстерская канцелярия также получила приказ разыскивать проституток и арестовывать их368. Канцелярия Демидова, расположенная в Калинкином доме, принялась за дело – не прошло и недели, как Фелькер была арестована в квартире, которую нанимала в доме генерал-майора Ивана Головина на Васильевском острове. Полиция изловила свыше 50 девиц, в большинстве своем происходивших из портовых городов Северной Германии, и Демидов отмечал, какая тишина воцарилась теперь по ночам на улицах369. Допрос Фелькер в Полицмейстерской канцелярии дал множество сведений о предприятии, которым она руководила, и кто именно был клиентами. Она снимала в городе несколько домов, в которых проводила «вечеринки» на протяжении 1740-х гг. Вечера устраивались для платной клиентуры (брали по рублю с человека) и сопровождались увеселениями в виде музыки и танцев. Это позволяло клиентам рассматривать и выбирать женщин. Девицы были частью русские, а частью иностранки (главным образом, немки), которых Фелькер набирала для этих целей370.

Одна история 1748 г. хорошо демонстрирует методы Дрезденши. Она на месяц сняла покои в доме князя М.А. Белосельского и провела в них три «вечеринки», обратившись за положенным разрешением в Полицмейстерскую канцелярию, где подкупила чиновника. Билеты разослали людям, знавшим об этих мероприятиях, – она составила список участников, включавший дворян, гвардейских офицеров и даже двух придворных пажей371. Хотя «мадам» утверждала, что такие вечера устраивались не ради разврата, в других частях ее показаний есть список постоянных клиентов, обращавшихся специально в поисках женщин легкого поведения. В списке значатся русские и иностранные сановники, например австрийский посол граф фон Бреттлах, саксонский посланник граф фон Витцхульм, граф Ф.А. Апраксин и князь Б.В. Голицын372. Эти сведения способствовали успеху уже идущей по всему городу полицейской операции, которую в августе распространили и на Кронштадт373. К ноябрю было арестовано уже 250 человек, причем по ходу следствия ожидались новые аресты374. Наступило время суда, и в результате признанных виновными в непристойном поведении приговаривали к тем или иным наказаниям – сводней били кнутом, а проституток публично секли. Иностранок из их числа затем депортировали через Ригу морем, а русских сослали в Оренбург375. Меры против проституции также значились в проектах законодательных уложений в конце царствования Елизаветы: бордели закрыть, владельцев высечь, проституток послать на фабрики376.

Другую сферу, связанную с нарушением благопристойности в обществе и доступную для платной клиентуры, представляли собой городские торговые бани (в отличие от частных бань). Они были рассеяны по всему Петербургу. Согласно описанию А.И. Богданова, составленному в 1751 г., в городе и его ближайших пригородах имелось по крайней мере девять таких заведений. Обычно бани либо размещались по окраинам, например возле Галерного двора на Мойке, у Обухова моста или на Васильевском острове, либо принадлежали крупным институциям, таким как Александро-Невский монастырь или гарнизоны Преображенского и Семеновского гвардейских полков377. Происхождение русских бань неясно, но они появляются в описаниях путешественников начиная с XVI в. Эти описания, главным образом, сообщают о развратном поведении моющихся и о других сомнительных аспектах русской бани. В частности склонность обоих полов смешиваться в тесной близости возле входов в раздельные мыльни казалась наблюдателям, таким как Олеарий или Корб, слишком большим соблазном к безнравственным поступкам378. С другой стороны, они отмечали, что русские в целом спокойно относились к совместному мытью на протяжении XVI–XVII вв., однако на рубеже XVIII в. положение стало меняться, отчасти под влиянием западных взглядов и развития представлений о благопристойности. Из описаний путешественников следует также, что бани часто служили местом встречи проституток с их клиентами379.

В итоге два указа в правление Елизаветы были направлены против совместного мытья в банях: первый, в 1742 г., касался Петербурга, а второй, в 1760 г., относился уже ко всей империи. Первое установление возникло в результате обсуждения в Сенате по вопросу о том, что в городских торговых банях мужчины и женщины моются вместе, что «весьма противно». Был призван прокурор Батюшкин из Полицмейстерской канцелярии, чтобы пояснить, производилась ли инспекция, и он подтвердил, что в одной из бань так и происходит. Полицейская канцелярия издала распоряжение, касающееся владельцев торговых бань, в адрес Придворной конторы, в ведении которой и находилось управление торговыми банями. Сенат утвердил это распоряжение указом и рекомендовал на будущее строго штрафовать нарушителей380. Второй указ был издан Сенатом в августе 1760 г. В нем отмечалось, что, несмотря на законодательные запреты, совместное мытье в банях продолжается. И Полицмейстерская канцелярия, и Придворная контора получили указание удвоить усилия, а сам запрет распространился на все города империи381.

И все же оба этих аспекта публичного поведения – проституция и бани – оставались головной болью для властей и после рассматриваемого периода. Указ 1771 г. потребовал отправлять на фабричные работы всех проституток, задержанных властями, что в точности воспроизводило подход к подобным женщинам в других странах в то время382. Наконец, Екатерина рассмотрела оба вопроса в своем «Уставе благочиния» 1782 г. В Статье 71 оговаривалось, что бани должны размещаться отдельно от прочих строений и иметь четко обозначенные раздельные входы для мужчин и для женщин. Проституции же посвящался ряд статьей, в частности с запретом на постройку или использование готовых домов под бордели. В «Уставе благочиния» устанавливались четкие наказания для нарушителей этих правил, от штрафов до длительного заключения в исправительном доме383. В целом и проституция, и совместное мытье в банях ярко свидетельствуют о неподобающих и непристойных практиках, к которым имели доступ члены всех социальных групп Петербурга. Социальные, нравственные и медицинские последствия этих практик привлекали значительное внимание властей в этот период, отчасти под влиянием гнева государынь. Размах этих явлениях в Петербурге и громкая молва о них в середине 1750-х гг. заставили разные органы власти прилагать совместные усилия к их запрету, но масштаб проблемы говорил о том, что она неизбежно останется вечной заботой для правителей России.

Итак, учреждение Полицмейстерской канцелярии имело важное влияние на общественную жизнь Петербурга. В нем воплотилось стремление государства регулировать многие аспекты повседневной жизни, главным образом ради охраны здоровья и безопасности населения, чтобы сохранять «благочиние» в обществе. Однако, как показывает рассмотрение проблем пьянства и азартных игр, власть не прекращала попытки ограничить возможности для злоупотреблений со стороны простого народа и одновременно терпимо воспринимала те же пороки как часть общественной жизни дворянства. Такое отношение связано отчасти с пониманием того, что утонченная атмосфера двора и дворянских домов налагала собственные правила, когда стимулом пристойного поведения служила угроза штрафов и потери расположения влиятельных кругов. Что до сексуального поведения, то контролировать его оказывалось сложнее, и государство старалось выработать разумный практический подход к этой распространенной проблеме. Она осложнялась моральным аспектом, ибо светские нравы элиты оказывались куда более вольными, чем допускалось властями в отношении прочего населения. Постепенное совершенствование нравов дворянства путем правильного воспитания (см. об этом в главе 5), с его акцентом на самоограничение и благопристойность, нужно было соотносить с реалиями повседневной жизни Санкт-Петербурга.

Глава 3

ОРГАНИЗАЦИЯ: ДВОР И ПРИДВОРНЫЕ ПРАЗДНИКИ

Королевский двор являлся центром государства раннего Нового времени как в политическом, так и в культурном отношении. Двор как институт вырос из традиционного дома позднесредневекового правителя, а в период конца XV–XVI вв. развился в более обширный и сложный организм. Значение двора, а, следовательно, и его изучения как института заключается в масштабе его активности. В большинстве государств этого периода правитель оставался главным лицом, принимавшим политические решения. Государственная администрация образовалась из управления делами правителя и расширялась с усилением централизации государства. Верная служба и близость к государю были важными факторами влияния на принятие решений, поэтому присутствие при дворе становилось все важнее для честолюбивых дворян. С созданием новых постов и должностей складывалась специфическая придворная иерархия с перспективами служебного продвижения, аналогичными традиционной военной карьере. К концу XVII в. все эти процессы олицетворял собою версальский двор Людовика XIV с его детально разработанным штатом, где дворянство служило королю на многочисленных придворных должностях, а придворные праздники возвеличивали его образ384.

Но за этой картиной скрывалась реальность, гораздо более богатая оттенками. С развитием исследований сложных придворных практик, существовавших в разных странах Европы в рассматриваемое время, традиционная интерпретация двора раннего Нового времени как воплощения и утверждения абсолютной власти правителя над элитой постоянно ставится под сомнение385. Таким образом, двор раннего Нового времени предстает клубком запутанных и, порой, напряженных взаимосвязей между интересами государя и аристократических родов; между религиозным авторитетом церкви и светским авторитетом правительства; между идеологией абсолютной власти правителя и политической реальностью. Благополучные дворы в этот период были результатом умения договариваться, принимая во внимание эти сложные взаимосвязи. Зато правители, пытавшиеся от них отмахнуться, рисковали получить серьезную оппозицию или даже лишиться престола. Под влиянием новаторских исследований двора и его функционирования возникает мысль поближе присмотреться к публичной репрезентации двора, особенно к тому действу, который представляли собой его большие торжественные церемонии и празднества. Культура репрезентации являлась важным средством продемонстрировать достижения и статус двора, в частности соперникам по всей Европе386.

Подобно ряду других второстепенных или периферийных дворов Европы, русский двор в это время активно стремился расширить и укрепить свои позиции на международной арене. В настоящей главе русский двор рассматривается как развивающийся институт и как центр церемониальной жизни Петербурга первой половины XVIII в. Двор тогда претерпел серьезные изменения, так как его перемещение в Петербург отразилось на его структуре, размерах и облике. Поэтому глава начинается с описания этих перемен, в сравнении с прежним московским двором и с другими тогдашними европейскими дворами, что позволяет поместить русский двор начала XVIII в. в исторический контекст. Затем в главе рассматривается один из аспектов культуры репрезентации в публичных придворных праздниках, проводившихся в Санкт-Петербурге. В рассматриваемый период Петербург стал главной сценой для крупных придворных церемоний и праздников, которые оказывали влияние на общественную жизнь города. Эти мероприятия тщательно планировались, и решения по поводу их формы и содержания говорят о том, что двор использовался как площадка для трансляции конкретного образа или послания. Жители города, независимо от их принадлежности к элите, включались в орбиту таких церемоний либо как активные участники, либо как зрители.

На характере праздников сказывалось то обстоятельство, что Петербург все еще строился. Возможности организации детально разработанных и широкомасштабных праздников в первое десятилетие существования города ограничивались отсутствием достаточно благоустроенных мест для их проведения. Поэтому многие события главных праздников в молодом Санкт-Петербурге были сосредоточены в нескольких конкретных местах, в частности при Петре I на Троицкой площади, а с конца 1730-х гг. – на Невском проспекте. В настоящей главе рассматриваются придворные праздники, которые либо происходили непосредственно на открытых площадках в центре города, либо в какой-то другой форме доводились до широкой аудитории. О праздниках, проходивших в закрытых пространствах с ограниченным доступом для публики, таких как Летний сад или дворцы Петербурга, речь пойдет в следующей главе. Крупные придворные праздники в Санкт-Петербурге сознательно планировались как публичные действа и часто включали в себя большие процессии и иллюминации. Подробные описания этих праздников затем публиковались в роскошных памятных изданиях, а для тех, кто не принадлежал к придворной верхушке, их освещали «Санктпетербургские ведомости». Эти печатные издания доносили сведения о церемониальной жизни русского двора также до зарубежной аудитории, подкрепляя его серьезные притязания на престиж в глазах других европейских дворов.

ДВОР КАК ИНСТИТУТ

Делать обобщения по поводу типичного королевского двора раннего Нового времени – занятие рискованное, так как в Европе существовало множество вариаций на эту тему, с внушительным диапазоном придворного персонала и должностей. Тем не менее к началу XVIII в. при многих дворах можно выделить общие для них сферы – от обязанностей придворного штата до административных органов, ведавших его финансами и функционированием. Королевский двор выступал не только как крупнейший заказчик и потребитель различных товаров, но и как наниматель многочисленного служебного персонала. Дворцовые служители нередко находились физически рядом с государем, но их роль и влияние сильно отличались от положения придворных. Это различие можно рассматривать в категориях внутреннего и внешнего двора. Внутренний двор состоял из самого правителя, его семьи и высших придворных должностных лиц обоих полов, которые являлись компаньонами членов августейшего семейства и выполняли придворные функции в их покоях, на пирах и во время различных церемоний. Внешний двор был гораздо шире по составу и включал в себя низшие категории придворной администрации и множество слуг, ремесленников, музыкантов, садовников и прочих служителей, необходимых в ходе повседневной жизни двора387. Общая численность штата крупнейших европейских дворов – французского, двора Священной Римской империи – измерялась тысячами людей388.

В России времен Московского царства дворцовым хозяйством управлял, главным образом, Приказ Большого дворца, занимавшийся повседневными делами, вроде продовольственного снабжения, в то время как отдельные приказы ведали одеждой, регалиями и другими сокровищами двора, вели записи в дворцовых разрядах (придворные летописи), послужные списки придворных. Издавна существовали также ведомства по организации царских охот – любимого развлечения московских царей, и по управлению личными царскими земельными владениями, включая сбор денежных доходов с них389. В первые годы петровского царствования эта общая структура двора изменилась незначительно. Но со смертью матери Петра, с кончиной в 1696 г. его брата Ивана V, а с 1700 г. также в связи с обстоятельствами Северной войны административное устройство двора стало меняться, приспосабливаясь к частым отлучкам царя и к его предпочтению практической, а не церемониальной, деятельности. В октябре 1704 г. Петр учредил Кабинет Его царского (позже – императорского) величества, ведавший организационной стороной его постоянных поездок, но вскоре на Кабинет легла обязанность обслуживания и, что еще важнее, финансирования его разнообразных запросов и интересов, к которым относились такие проекты, как Кунсткамера. В новые обязанности Кабинета вошли и некоторые аспекты жизни двора – он оплачивал гардероб и прислугу Екатерины I, обеспечивал денежные пожалования придворным, нанимал персонал и т.д.390 Должности денщиков и придворных курьеров вскоре приобрели те же функции, что при традиционном московском дворе возлагались на стольников391.

Но подобная смесь традиционного с целесообразным едва ли могла служить долгосрочным решением, особенно для государя, столь склонного к реформированию и регулированию. Петр познакомился с атмосферой нескольких европейских дворов во время Великого посольства (1697–1698) и последующих своих визитов в Западную Европу (1711–1712, 1716–1717), когда наблюдал впечатляющие примеры при дворах Дрездена, Вены и Версаля. Хотя Петр никогда не чувствовал себя особенно комфортно в формальной придворной обстановке – что в Москве, что в Европе, – он сознавал при этом важность двора как политического форума внутреннего и международного значения. Обновленная структура и облик двора создавали бы более привычную обстановку для иностранных дипломатов, облегчая общение с ними, а также служили бы достойной сценой для репрезентации честолюбивых замыслов и достижений России – династических, военных и иных. Важный шаг в разработке новой структуры двора был сделан в марте 1711 г., когда Петр публично объявил Екатерину настоящей, «истинной государыней». Учитывая ее простое происхождение и тот факт, что царь еще не обвенчался с ней, это было знаменательное заявление392. На следующий день в личное окружение Екатерины был назначен С.Г. Нарышкин в новом звании камергера, хотя эта новая должность еще не имела официально определенных обязанностей393.

Как отметил Дж. Александер, после заключения в октябре 1711 г. брака царевича Алексея и принцессы Шарлотты Брауншвейг-Люнебургской, золовки австрийского императора Карла VI, вместе с принцессой в Россию прибыла ее германская свита394. Позже Герхард-Иоганн фон Левенвольде был назначен обер-гофмейстером принцессы Шарлотты, став первым в России носителем этого чина. В окружении Екатерины I продолжали постепенно появляться новые должности, такие как камер-юнкер (этот пост занимал с 1716 г. ее фаворит Виллем Монс)395. Обновленной структурой двора ведал новый административный орган – Главная дворцовая канцелярия, персонал которой постепенно перенимал функции еще существующего Приказа Большого дворца и нескольких других московских приказов396. К 1724 г. Главная дворцовая канцелярия окончательно заняла центральное место в дворцовой администрации. Е. руководил М.Д. Олсуфьев, друг детства Петра, который в 1723 г. стал обер-гофмейстером. Это преобразование, как и упразднение Кабинета Е.и.в. в 1727 г., было предпринято затем, чтобы предотвратить дублирование сфер полномочий397.

В тот же период по приказу Петра был составлен список новых придворных должностей, названия которых говорили о явном германском влиянии. Список этот стал плодом усилий русских дипломатов, собравших обширную информацию о структуре и чинах многих ведущих европейских дворов, в т.ч. и тех, которые посещал сам царь398. Эти должности вошли в новую служебную иерархию, представленную в Табели о рангах и относящуюся к трем главным ветвям государственной службы – военной, гражданской и придворной. При этом потребовались консультации с военными и сенаторами относительно статуса должностей каждого класса399. Впрочем, на этом этапе придворная иерархия существовала лишь в Табели о рангах в виде переченя наименований должностей и соответствующих им рангов. На деле многие должности так и не были никем замещены ни при Петре, ни при Екатерине I, несмотря на старания А.Д. Меншикова составить в 1726 г. «правильный» придворный штат, а должностные обязанности оставались неопределенными400. Еще несколько придворных постов в новой иерархии были замещены в царствование Петра II (правда, занимался этим не царь, а его обер-гофмейстер Генрих Остерман, который ранее составил проект структуры двора, включенной затем в Табель о рангах), но все равно это был очень маленький двор, состоявший всего из 19 придворных чинов401. Тем не менее двор Петра II стал главным образцом, которому следовали все остальные правители рассматриваемого периода, в частности определяя количество камергеров и камер-юнкеров.

Царствование Анны Ивановны возвестило несколько важных новшеств в организации двора как института. В начале ее правления были приняты официальные инструкции для двух высших чинов придворной иерархии – обер-гофмейстера и обер-гофмаршала402. Обер-гофмейстер играл особенно важную роль, так как он возглавлял Главную дворцовую канцелярию, а следовательно, ведал финансами двора. Он также занимался приемом иностранных послов. Впрочем, на практике повседневное управление двором опиралось больше на фигуры обер-гофмаршала и его заместителя, гофмаршала. Обер-гофмаршал руководил Придворной конторой, управлявшей различной прислугой и придворными служителями, за исключением придворных женщин, состоявших под началом обер-гофмейстерины. Уже сами масштабы дворцовых владений – резиденции, сады, конюшни, многочисленные имения, причем каждое со своим собственным штатом – говорят о том, что при дворе состояло внушительное число людей, помимо правителя и его придворных403. При Анне впервые осуществилось назначение на многие придворные должности и общая численность двора постоянно возрастала404.

Было несколько способов поступить на придворную службу. На ранних этапах существования двора в его штат попадало много военных, ведь служба офицера в одном из гвардейских полков давала возможность отличиться в глазах государя или государыни. Например Д.А. Шепелев, которого Елизавета назначила обер-гофмаршалом в июле 1744 г., начал службу в гвардии, затем был причислен ко двору Екатерины I, где в 1721 г. стал камер-юнкером, а в 1726 г. гофмаршалом405. Получить придворный ранг также можно было либо через повышение из придворных вспомогательных служб, либо отправившись в армию или, начиная с 1730-х гг., закончив курс в Кадетском корпусе406. Армейские чины, связанные по Табели с этими придворными должностями, в течение данного периода пересматривались с повышением. Так, при Петре I камер-юнкеры считались равными капитанам, а камергеры – полковникам. В 1737 г. Анна Ивановна повысила ранг обеих должностей, и первые теперь приравнивались к полковникам, а вторые – к генерал-майорам. Затем Елизавета в 1743 г. повысила камер-юнкеров до чина бригадира407. Тем не менее военные продолжали занимать в высшем обществе привилегированное положение, которое установилось в петровское царствование. Указ, изданный в ноябре 1731 г., гласил, что при равенстве в чине по Табели о рангах офицер при всех обстоятельствах имеет преимущество перед гражданским чиновником и придворным408.

При этом огромную роль в придворной карьере играло покровительство монарха, а значит, можно было взлететь по придворной служебной лестнице, обладая нужными способностями или обаянием. В это время подобные возвышения обычно ассоциируются с фаворитами властителей, чему выдающимися примерами служат А.Д. Меншиков, Эрнст фон Бирон и И.И. Шувалов, которые занимают видное место в историографии рассматриваемого периода409. Случалось такое и на других уровнях придворной структуры. Так, В.И. Чулков начал карьеру лакеем при дворе Анны Ивановны, но его деловитость (или привлекательную внешность) оценила Елизавета, которая в сентябре 1731 г. поставила его заведовать своим гардеробом в должности камердинера. Затем в феврале 1742 г. она придумала для него новый чин – «метер-де-гардероб», или гардеробмейстер, приравненный к камер-юнкеру. Это повышение было, несомненно, признанием способности Чулкова угождать государыне на очень ответственном посту, ведь страсть императрицы к роскошным и дорогим нарядам общеизвестна. В 1751 г. Чулков, имевший, в связи с его особыми обязанностями, привилегированный доступ к императрице, стал камергером. Все это, при его низком происхождении, могло кое-кого и возмущать410. Существует немало данных, позволяющих заключить, что даже незнатные дворянские семьи могли утвердиться при дворе, в кругу более богатых и знатных родов, если правильно понимали важность влиятельных патронажных сетей и приобретали нужные связи посредством удачных браков411.

Получить опыт службы и положение при дворе также можно было, поступив в пажи. Эта новая должность была создана примерно в то же время, что и другие чины в обновленной структуре двора, составленного для Екатерины I в 1711 г. Позднее пажи появились и у других членов императорской семьи и даже у некоторых вельмож, вроде А.Д. Меншикова. Подобно другим придворным должностям, первоначально пажи не имели четко определенных обязанностей, но, по-видимому, их использовали таким же образом, как и их собратьев при других европейских дворах412. Роль пажей была как повседневной, так и церемониальной. Они участвовали в придворных праздниках, наряду с другими придворными, но также выступали в роли личных служителей на придворных пирах, сопровождали гостей, прибывавших на приемы в императорских резиденциях, а при необходимости исполняли особые поручения413. Эта роль давала пажам привилегированный доступ на придворные мероприятия. К тому же пажей охотнее, чем других придворных служителей, привлекали к службе во время вечерних увеселений, таких как куртаги и балы414. Это был ценный опыт, так как многие пажи впоследствии делали карьеру при дворе. Хотя в число придворных пажей никогда не входила только элита (так, в первые десятилетия обновленного двора среди пажей преобладали иностранцы и дворяне средней руки), с 1740-х гг. в пажах все шире представлены ведущие семейства – Нарышкины, князья Голицыны и Мещерские, графы Воронцовы415. Ценность этой должности как прелюдии к дальнейшей службе при дворе или в других местах была формально закреплена с основанием Пажеского корпуса под началом директора-француза Луи Теодора де Чуди в 1759 г.416

Изменения в сердце придворной структуры воспроизводились при малых дворах, состоявших при наследнике престола и при других членах правящей фамилии. Такие «сателлиты» были типичной чертой других тогдашних европейских дворов, хотя и различались по размерам, затратам на них и по их влиятельности417. Члены царской семьи традиционно держали небольшой личный двор в своих частных владениях, например таким был двор царицы Прасковьи Федоровны в Измайлове при Петре418. Состав этих персональных дворов определялся вкусом их хозяев, так как не было необходимости в их организации по единому образцу, и нередко в них входило больше всяких приживальщиков – знахарок, шутов, старых слуг, – чем официальных должностных лиц. В сущности, можно утверждать, что у самого Петра в 1680-е гг. был именно такой двор в царском имении Преображенское, при котором он собрал свой ближний круг и занимался тем, что его интересовало419. Однако с постепенным развитием обновленного двора к 1720–м гг. состав малых дворов стал меняться. В конце 1727 г. Петр II назначил придворный штат на жалованье к своей сестре Наталье Алексеевне, включавший камергера, четырех камер-юнкеров и двух гоф-юнкеров420. О масштабе этих личных дворов можно судить по примеру двора царевны Елизаветы в правление Анны Ивановны. У нее был большой штат – около двухсот человек, в том числе придворные, служанки, ливрейные лакеи, егеря, – который требовал собственного органа управления421.

В 1743 г. Елизавета не замедлила заместить руководящие должности при молодом дворе своего наследника, великого князя Петра. Эти должности она доверила членам своего ближнего окружения и родственникам, в частности С.К. Нарышкину, занявшему пост гофмаршала. С приездом в 1744 г. в Россию невесты великого князя, Екатерины Алексеевны, по тому же принципу было произведено назначение к ней придворных дам, например М.С. Чоглоковой, состоявшей обер-гофмейстериной великой княгини с 1746 г. Канцлер А.П. Бестужев-Рюмин составил ряд инструкций для других членов ее свиты422. Подобный надзор имел немалый смысл, ибо молодые дворы нередко делались оплотами скрытой критики в адрес главного двора, о чем свидетельствуют напряженные отношения при других дворах того времени423. Русский двор пережил это в связи с делом сына и наследника Петра I, царевича Алексея Петровича, чей ближний круг Петр считал средоточием недовольных консерваторов из русской элиты424. И хотя размах всякого конкретного заговора в России был ограниченным, можно не сомневаться, что к этой ситуации подошли очень серьезно, что привело в 1718 г. к созданию Тайной канцелярии. Ее расследования стали причиной злополучной гибели царевича в том же году425. Позднее в рассматриваемый период несколько молодых дворов также проявляли определенное недовольство, хотя и с менее трагическими последствиями. Так, восхищение великого князя Петра Федоровича прусским королем Фридрихом II, вероятно, шло вразрез с личным мнением Елизаветы и с ее внешней политикой в 1750-е гг., но все же престолонаследия его не лишили426.

Так постепенно формировался более организованный и европеизированный двор, составлявший резкий контраст со своим старомосковским предшественником. Учреждение новых придворных чинов и званий при Петре I получило затем развитие при Анне Ивановне и Елизавете. Уделялось внимание также организации двора, для чего в начале 1730-х гг. были изданы инструкции высшим придворным чинам, а в конце 1740-х гг. – членам малого двора наследника. Если во многих характерных чертах русского двора по-прежнему отражалась личность и персональные склонности государя, и не в последнюю очередь – в назначении персонала и в определении его обязанностей, то это было обычным делом в Европе XVIII в. Однако в начале 1760-х гг. явно обозначились проблемы. Прежде всего, русскому двору пришлось бороться с ростом расходов, связанных с его расширением. Ежегодные траты на выплату жалованья придворным чинам и служителям выросли с 23 тыс. руб. в 1725 г. до 168 тыс. руб. в 1742 г. С учетом прочих расходов двора – на продовольствие, мебель, одежду, подарки общий годовой итог был разорительно велик427. Другие дворы также жили на широкую ногу, не жалея средств ради демонстрации своего престижа, как было во Франции и при крупнейших дворах Германии (исключая Пруссию после смерти Фридриха I). Именно так подходил в рассматриваемый период и русский двор к своим крупномасштабным празднествам, не считаясь с тем, что затраты на них тяжким бременем ложились на слаборазвитую экономику страны.

ПРИДВОРНЫЕ ПРАЗДНИКИ

КАЛЕНДАРЬ ПРАЗДНИКОВ

Придворный календарь Московского царства сложился на протяжении XVI в. и был, прежде всего, связан с православным литургическим годовым циклом, причем достойное место отводилось тезоименитствам государей и их родственников, а также другим важным событиям, наподобие крупных ежегодных паломничеств в монастыри428. Так, заметным примером был обряд шествия на осляти в Вербное воскресенье, составлявший важную часть московского придворного календаря и описанный несколькими иностранными путешественниками XVII в.429 В процессии, следовавшей из Кремля к храму Василия Блаженного, отражалась иерархия подобных церемониальных мероприятий. Впереди шли придворные низших рангов, за ними следовала повозка, на которой везли вербное дерево с плодами, привязанными к ветвям, воплощавшее собой плодородие. За платформой шло приходское духовенство, придворные высшего ранга, царь и патриарх, высшее духовенство и, наконец, видное московское купечество430. Во многих старомосковских праздниках участвовали лишь члены социальной и церковной элиты, но наряду с ними существовали и публичные церемонии, такие как Водосвятие на праздник Богоявления (6 января). Оно представляло собой одновременно крупный государственный праздник и пышное религиозное торжество, отмечавшееся у символической «иордани» – проруби во льду Москвы-реки возле Кремля. Ядром происходящего был двор, участвовавший в несении креста, но праздник привлекал также огромные толпы верующих из простонародья, которые смотрели на церемонию, а после нее набирали освященную воду431. В этих празднествах присутствовал и назидательный элемент, ибо участие царя выражало его приверженность православной вере и смирение перед Господом.

Петр I, преобразуя календарь официальных праздников, стремился использовать публичную, репрезентативную сторону подобных ритуалов, но их символическое содержание было уже несколько иным. Если церковный ритуал и религиозная образная система по-прежнему составляли важную часть этих мероприятий, то сутью их теперь становилась земная военная мощь монарха и государство как главная действующая сила Божественного провидения432. В петровское царствование церемонию Водосвятия на Богоявление 6 января предварял военный парад, а празднование Светлого Христова Воскресения сопровождалось подъемом российского штандарта и пушечным салютом433. Празднования побед также представляли собой явную смесь религиозных элементов со светскими военными чертами. Хотя в России XVII в. были приняты триумфальные шествия, например два вступления в Москву войск князя В.В. Голицына по возвращении из Крымских походов, но со времени победы Петра под Азовом в 1696 г. характер празднований начал меняться, и успех оружия теперь в такой же мере приписывался достижениям царя и армии, как и милости Божьей. Широкое использование классической образной системы в этих празднованиях – например уподобление победителя Геркулесу и Марсу – ярко свидетельствовало об изменении символического контекста434.

Это слияние двух начал наглядно демонстрируют празднования в Петербурге крупнейших побед Северной войны, например торжественная церемония в честь победы над Карлом XII под Полтавой. Хотя это событие уже отмечали в Москве в декабре 1709 г., дальнейшие празднования проходили в Петербурге в июне 1710 г. Праздничный день начался с церковного богослужения, сопровождавшегося пушечным салютом с обеих крепостей и с кораблей, стоявших на Неве. Затем состоялись парусные и гребные гонки этих кораблей и фейерверк, за которым последовал вечерний пир435. С тех пор ежегодно 27 июня праздновали Полтавскую победу. Пышные празднования в честь побед русского флота в Северной войне при Гангуте (1714) и Гренгаме (1720) описаны выше, в первой главе этой книги. Подписание Ништадтского мира со Швецией в августе 1721 г. вызвало в Петербурге импровизированные торжества. Богослужение в Петропавловском соборе сменилось пушечным салютом, а потом для угощения жителей города выставили пиво и вино436. Официальные празднования окончания Северной войны, начавшиеся 22 октября, хорошо документированы современниками и описаны историками, в связи с принятием Петром императорского титула. После богослужения в Петропавловском соборе был дан салют из крепостных пушек и со 125 кораблей на Неве, а также ружейные залпы выстроенных полков. Вечером в здании Сената состоялся банкет для тысячи гостей, затем пышный фейерверк, а ночью город был иллюминирован437.

Наряду с учреждением регулярных праздников по случаю годовщин крупных побед появилось сознательное стремление чествовать персону правителя и династию в целом в более торжественной манере. Начиная с петровского царствования именины, дни рождения и важные годовщины, например дни коронации августейших особ, становятся постоянными элементами придворного календаря. Религиозная сердцевина старомосковских придворных праздников сохранялась, особенно когда отмечались тезоименитства членов царской семьи, но теперь ее дополнял целый набор новых элементов. Например свой день рождения 30 мая 1723 г. Петр начал с посещения заутрени в Александро-Невском монастыре, откуда отплыл на корабле в собор Святой Троицы на богослужение. Ему троекратно салютовали пушки обеих крепостей, прогремели ружейные залпы гвардейских полков на Троицкой площади. Затем царь обедал в Сенате, после чего на реке был устроен фейерверк438. На следующий год подобным же образом праздновалась годовщина его коронации (25 июня) и тезоименитство (29 июня) – после богослужения в Троицком соборе был пушечный и ружейный салют, затем прием в Летнем дворце и Летнем саду, во время которого давали фейерверк439.

Праздники по случаю вышеназванных событий сохраняли главное место в официальном придворном календаре в царствования преемников Петра, которые были связаны с его династическим и имперским наследием. В рассматриваемый период, который характеризуют как эпоху чередования на троне правителей и правительниц, чьи претензии на престол были небесспорны (и часто оспаривались), акцент на преемственности и легитимности их власти, заключенный в этих регулярных празднованиях, имел огромное значение. В 1730-е гг. именины Петра I – 29 июня – становятся регулярным придворным праздником в честь ордена св. Андрея Первозванного, первого русского рыцарского ордена, учрежденного Петром в 1699 г.440 Преемственность власти подчеркивалась также празднованиями дней рождения и тезоименитств официальных наследников престола. В царствование Елизаветы орденский праздник Св. Андрея был также днем тезоименитства великого князя Петра Федоровича, так что эти празднования можно было объединять441.442 Законность правления государей и государынь постоянно подтверждалась ежегодными торжествами в честь их вступления на престол, как и годовщинами их коронации443. И если точные даты и детали менялись в зависимости от того или иного правления, то организовывались такие праздники по единой модели. День обычно начинался с богослужения, затем приглашенные гости поздравляли виновника торжества, будь то императрица или кто-то из членов императорской фамилии. Позже давали банкет в одном из императорских дворцов, на котором провозглашались тосты за здоровье императрицы и виновника торжества, а затем обычно следовали бал и фейерверк или иллюминация.

В то же время православный праздничный цикл оставался важной составной частью придворного календаря. Хотя Петр сократил общее число религиозных праздников по сравнению с праздничным циклом середины XVII в., бытовавшим при дворе его отца, главные православные праздники продолжали публично отмечать при дворе444. К их числу относились Богоявление (6 января), Сретение (2 февраля), Благовещение (25 марта), подвижные праздники, связанные с Пасхой (в том числе Вознесение), Успение (15 августа) и Рождество Богородицы (8 сентября)445. За пределами двора продолжали, по традиции, отмечать также и другие православные праздники. Указ Анны Ивановны, изданный в 1735 г., служил напоминанием о важности празднования в церквях и приходах по всей России главных годовщин государя и двора, в том числе дней поминовения почивших членов династии446. Кроме того, на характере официального календаря заметно сказывалась степень религиозности каждого правителя. Так, Елизавета требовала, чтобы ее двор соблюдал постные дни православного календаря и держал посты в течение года447.

В начале 1760-х гг. русский придворный календарь представлял собой гибрид традиционных и новых элементов. В нем, несомненно, прослеживался заметный акцент на даты государственной важности как наследия петровской эпохи, но при этом регулярные празднования династических дат оставались в русле традиционно персонифицированной природы власти в России. Обширный религиозный календарь московского двора несколько сжался, но религиозные праздники и образная система по-прежнему оставались очень важной частью придворных торжеств в России. Хотя при Петре в репертуар регулярных придворных праздников были включены такие новые элементы, как классическая символика и крупномасштабные иллюминации, основа его оставалась православной. В последующих разделах внимание будет перенесено с регулярных придворных годовщин на подготовку и проведение отдельных конкретных торжеств, привлекавших большое внимание как внутри страны, так и за рубежом. Такие праздники, хотя они и проводились от случая к случаю, сами по себе являлись крупными мероприятиями, требовавшими серьезной подготовки и финансирования со стороны дворцового ведомства. Эти впечатляющие действа, которые разворачивались в центре Петербурга, привлекали к себе участников из социальной элиты города и зрителей из простонародья. Мы выбрали три вида конкретных событий такого плана, чтобы проиллюстрировать связь двора с городом, воплощенную в праздновании триумфального возвращения из Москвы после коронации, в династических свадебных торжествах и в ритуалах погребения усопших монархов448.

ТРИУМФАЛЬНЫЕ ВЪЕЗДЫ

Коронация правителя – может быть, самая важная церемония его царствования, потому что символика ее празднования фокусирует внимание на качествах и стремлениях нового монарха449. В России коронации императоров традиционно происходили в Москве, и эта практика сохранялась до падения династии Романовых в 1917 г.450 Однако в первом десятилетии XVIII в. двор и социальная элита переместились в Санкт-Петербург как в основную свою резиденцию, что вызвало к жизни новый ритуал, ведь теперь правителю после коронации нужно было возвращаться в Северную столицу, а не оставаться в Москве. Россия была не единственным государством, где коронация происходила не в том городе, который являлся резиденцией двора. Так, французские короли по традиции короновались в Реймсском соборе, а правили из Парижа (или, позднее, из Версаля), в то время как прусский электор (затем король) короновался в Кенигсберге, а правил из Берлина. В таких случаях государь и двор отмечали свое возвращение в резиденцию церемониальным въездом. Это торжество было, в сущности, разновидностью триумфального шествия, восходящего к Античности торжества по случаю победы на поле брани. В XV–XVI вв. эти церемонии снова вошли в обычай, причем их использовали и в военном контексте, и в целом для демонстрации могущества властителя451.

Торжественное шествие, вступающее в город после коронации нового государя, символизировало установление его власти над столицей, а подданные, встречая его, проявляли покорность и преданность452. Но если крупномасштабные королевские въезды являлись традиционной частью европейского церемониала на протяжении почти всего периода раннего Нового времени, то во второй половине XVII в. при ведущих дворах от них постепенно стали отвыкать. Так, эта практика вышла из употребления в Англии в правление Карла I, после того как он отменил свое торжественное вступление в Лондон в 1625 г.453 Также и въезд в Париж Людовика XIV в 1660 г. стал последним на сто с лишним лет454. Существовало несколько причин для отказа от церемонии въезда, и не в последнюю очередь – внушительные расходы, которые перевешивали символическую ценность этого, довольно старомодного, представления. Но отказ не был окончательным, и, в определенном контексте, вступление в город нового короля все еще могло прозвучать важной заявкой о намерениях. Пышные празднования по случаю коронации Фридриха I в качестве прусского короля в 1701 г. тщательно готовились, причем придворный церемониймейстер Иоганн фон Бессер использовал целый ряд европейских образцов для каждого элемента церемонии. Общая ее стоимость оценивалась в 6 млн талеров455. Триумфальное возвращение двора в Берлин было составной частью коронационных торжеств и планировалось с такой же тщательностью456.

В России тоже устраивали триумфальные шествия после крупных военных побед, особенно начиная с царствования Ивана IV, а при Петре II церемониальное вступление в Москву стало частью празднования его коронации457. Впрочем, когда все внимание организаторов сосредоточивалось на праздновании коронации в Москве, вопрос о возвращении двора в Петербург нередко ускользал из поля зрения. На первый взгляд, нетрудно понять, отчего это происходило. Церемониальные въезды в Петербург не проводились ни для Екатерины I, коронованной в мае 1724 г., ни для Петра II, который короновался в феврале 1728 г.458 В царствование последнего затянувшееся пребывание государя и двора в Москве породило у некоторых современников сомнения относительно будущего Петербурга459. Однако со смертью Петра II и вступлением Анны Ивановны на престол в Москве в 1730 г. двор стал планировать возвращение в Петербург, о котором и возвестил торжественный въезд императрицы в январе 1732 г. Фельдмаршал Бурхард Христофор фон Миних, губернатор Петербурга с 1727 г. и генерал-фельдцейхмейстер с 1729 г., устроил в городе невиданный фейерверк в дни коронации Анны, а ее предстоящее возвращение в город в начале 1732 г. дало ему еще одну возможность отличиться в ее глазах460. Миних разработал порядок следования процессии и все этапы торжественного вступления461. Описание этого действа затем опубликовали в приложении к выходившей раз в две недели городской газете «Санктпетербургские ведомости»462. Эта церемония десятью годами позже в известной степени повлияла на планирование и проведение торжественного въезда в столицу императрицы Елизаветы, судя по некоторым его деталям.

Утром 16 января 1732 г. участники процессии выстроились вдоль Большой Артиллерийской улицы верхом и в экипажах, согласно порядку, указанному в планах устроителей. Затем, в час пополудни, процессия тронулась от триумфальных ворот у Аничкова моста, возглавляемая петербургским почт-директором и его подчиненными, которые возвещали о приближении шествия, трубя в почтовые рожки. В шествии участвовали представители разных групп населения, символизируя их возвращение в город. Купцы «всех наций» двигались в голове процессии, за ними в экипажах следовали иностранные министры и члены генералитета, причем их группы перемежались конными драгунами и военными музыкантами. Близость к карете императрицы свидетельствовала о привилегированном статусе; это право принадлежало членам ее семьи и придворным чинам. Фаворит императрицы Эрнст фон Бирон (официально – ее обер-камергер) и обер-гофмаршал двора Карл фон Левенвольде ехали верхом по бокам ее кареты, а за ней следовали родственники и придворные дамы императрицы463.

Путь следования процессии пролегал по Невскому проспекту, под вторыми триумфальными воротами у Адмиралтейства, а затем сворачивал к церкви Св. Исаакия Далматского. Там императрица была встречена членами Синода и присутствовала на богослужении, после чего продолжила путь к Зимнему дворцу. В трех точках маршрута (в начале пути, у Адмиралтейства и на подъезде к Зимнему дворцу) должны были сигнализировать ракетами о начале салюта из пушек с обеих крепостей. Четвертая ракета дала сигнал к ружейному салюту войскам, стоявшим вдоль Невского проспекта, после чего солдаты бросали вверх свои треуголки с традиционным возгласом «Виват!». Войска стояли вдоль всего пути шпалерами. Салютовать начали от Зимнего дворца, где выстроились четыре гвардейских полка во главе с Преображенским, за ними гардемарины из Морского корпуса и гренадеры морской пехоты и, наконец, солдаты других линейных полков, таких как Ингерманландский. Очевидно, что в такой день требовалось охранять порядок, так что четыре городских гарнизонных полка держали в резерве на всякий случай. Кроме того, за несколько дней до самого события было приказано построить каждый полк на отведенном ему месте на пути следования процессии, чтобы заранее его выровнять и наметить дистанцию для построения464. В увековечение этого торжества надписи, начертанные на триумфальных воротах, в том же году опубликовали в «Примечаниях» к «Санктпетербургским ведомостям»465.

Составленный Минихом подробный проект торжественной процессии 1732 г. послужил важным прецедентом для тех, кто планировал такое же вступление через десять лет. В частности порядок шествия, путь его следования, использование как военных, так и сакральных элементов для создания аудиовизуального эффекта свидетельствуют о связи этих двух событий. Однако в 1742 г. вступление в город Елизаветы было более масштабным и включало в себя ряд новых элементов. Его подготовка началась с проекта и сооружения триумфальных ворот на пути процессии, а также с подготовки иллюминаций на вечер торжественного дня466. Приготовления начались в сентябре 1742 г., когда Елизавета выразила желание, чтобы к ее возвращению выстроили двое новых ворот. Проектом должна была руководить специальная комиссия с привлечением сотрудников Канцелярии от строений, хотя творческую сторону доверили в основном специалистам из Академии наук. Среди них видное место занимали архитектор Пьетро Трезини и гравёр Иоганн Штенглин, отвечавшие соответственно за общий стиль проекта ворот и за внушительные панели с аллегорическими изображениями. В этом деле, как и в разработке церемонии и процессии, они могли использовать опыт предшественников; новые ворота предназначались на замену тех, что были сооружены для торжественного въезда 1732 г. О важности этих проектов говорит крупная сумма денег, которую на них выделили, – 10 тыс. руб.467

Планирование самого торжественного шествия началось гораздо ближе к этой дате. Порядок процессии был сначала письменно изложен по-французски, а затем переведен на русский язык, чтобы разослать его основным группам участников468. Автором этого плана был указан адмирал граф Н.Ф. Головин, состоявший обер-шталмейстером с ноября 1740 г. Придворные конюшни обеспечивали шествие лошадьми, так что выбор этот был закономерен. Другой видной фигурой в планировании торжества стал князь Н.Ю. Трубецкой, генерал-прокурор Сената. Он, конечно, был хорошо знаком с придворным церемониалом, так как с 1726 г. состоял при дворе камер-юнкером, а затем, в 1730-е гг., служил в армии в звании обер-офицера. Поэтому выбор князя Трубецкого был также удачен, ведь в планировании триумфального шествия соединялись церемониальные и военные элементы. Архивные материалы о торжественном въезде Елизаветы Петровны в Санкт-Петербург представляют собой комплекс документов в составе переплетенного тома, который завершается кратким реестром, или перечнем, этих документов, датированным 23 декабря 1742 г. В перечне обозначено, что разработка диспозиции (т.е. порядка следования процессии) принадлежит князю Н.Ю. Трубецкому, хотя в самом документе об этом не сказано469. Впрочем, еще удивительнее то, что с придворным обер-церемониймейстером Францем Санти проконсультировались лишь вечером 21 декабря, когда его вызвали в резиденцию князя Трубецкого.

Процессия была организована, в основном так же, как в 1732 г., но оказалась многочисленнее благодаря возросшему числу придворных чинов и дворцовых служителей. Путь ее также совпадал с прежним – по Невскому проспекту от Фонтанки до Зимнего дворца. Однако принципиальная разница между обеими процессиями заключалась в более выраженном характере остановок на пути кортежа Елизаветы, где представители военных, чиновников, духовенства и купечества приветствовали императрицу. Первая остановка намечалась возле триумфальных ворот, возведенных у Аничкова моста, где императрицу встречали штаб- и обер-офицеры полков, расквартированных в Петербурге, в первую очередь гвардейских. Вторая остановка была у нового Гостиного двора, где в две линии стояло городское купечество: русские купцы по правую, а иностранные по левую сторону проспекта. Третья остановка предполагалась у церкви Казанской Божьей Матери, где собрались члены Священного cинода, а двадцать семинаристов на помостах по обе стороны проспекта пели специально сочиненный хвалебный гимн в честь императрицы470. Четвертая остановка находилась у вторых триумфальных ворот возле Зеленого моста через Мойку, где были собраны чины гражданского управления с шестого по восьмой класс. Наконец, высшие шесть рангов администрации и остальные придворные чины встречали государыню перед Зимним дворцом471.

Как и в 1732 г., аудиовизуальные элементы были неотъемлемой частью празднований 1742 г. Музыканты каждого из полков начинали играть с приближением кортежа императрицы и не умолкали до тех пор, пока он их не миновал. Как отметила И.А. Чудинова, это создавало волну музыки, катившуюся вдоль пути следования кортежа по городу. Всем церквям Петербурга было предписано во время процессии непрерывно звонить в колокола. Это музыкальное сопровождение дополнялось во время трех главных остановок пушечными салютами, которые давали полковые пушки и тяжелые орудия крепостной артиллерии, предупрежденные ракетными сигналами. По финальному сигналу, когда карета императрицы прибыла к Зимнему дворцу, войска, стоявшие вдоль пути процессии, дали ружейный залп472. Визуальный эффект общей картины дополняли костюмы, в которые были одеты встречающие на каждой из остановок кортежа, – всем им было положено облачиться в полную парадную униформу. Например семинаристы, певшие перед Казанским собором, были в белом, что составляло эффектный контраст с рясами членов Священного синода и остального духовенства. Городское купечество, не имевшее официальной униформы, получило указание одеться в коричневое, но между русскими и английскими, а также остальными иностранными купцами существовало различие: подкладка их кафтанов отличалась по цвету – голубая у русских купцов и красная у иностранных, причем каждой группе позволялось украсить костюм отделкой из парчи, шитьем или иными декоративными материалами. Если говорить о картине в целом, то, помимо фейерверков, город и триумфальные ворота иллюминировались еще восемь ночей подряд473.

Церемония въезда Елизаветы, определенно, задумывалась как публичное празднование возвращения государыни в столицу. Непрестанная пальба в течение дня, как и ночная иллюминация города, способствовала тому, чтобы все население было в курсе происходящего события. Однако свидетельств о реакции современников на него немного. Камер-фурьерские журналы в основном молчат об этом событии. В них лишь отмечается, что императрица прибыла в город 20 декабря и вечером остановилась в своем старом дворце в Смольном474. Иностранные наблюдатели тоже не приводят никаких других деталей. Сирил Уич, английский резидент при русском дворе, вернулся в Петербург только 28 декабря, а до этого сетовал в письмах на болезнь и трудности с транспортом, так что и вовсе пропустил это событие475. Его французский коллега Д’Алион тоже во время въезда императрицы еще находился в Москве. В донесении министру иностранных дел Жан-Жаку Амело де Шайю от 27 декабря он объясняет, что попадет в Петербург только «через пять-шесть дней»476. Его соотечественник Лесток вернулся из Москвы 20 декабря, но в его донесении от 28 декабря не упоминаются празднования по случаю въезда императрицы477. К тому же это событие не было описано и в «Санктпетербургских ведомостях», в противоположность торжественному въезду в Петербург императрицы Анны в 1732 г., отчет о котором вышел в «Прибавлениях» к газете478.

Обер-церемониймейстер Санти составил доклад, в котором изложил вопросы, обсуждавшиеся на заседании 21 декабря, а также перечислил некоторые затруднения, приключившиеся впоследствии в день самой процессии479. Сначала Санти отметил, что посоветовал князю Н.Ю. Трубецкому связаться с другими высшими придворными чинами, чтобы убедиться, что различные экипажи и лошади для процессии готовы. Князь Трубецкой отвечал, что приказы были отданы и участники должны их исполнять. Затем Санти высказал свои замечания по поводу проекта порядка следования, составленного Н.Ф. Головиным, который тот, видимо, уже прислал Трубецкому в письме. Санти был озабочен тем, чтобы на каждом этапе церемония шла по плану. Поэтому на заседании он подчеркнул, что придворные кавалеры не получили инструкций о том, когда им нужно прибыть к Казанской церкви и как себя вести. В распорядке процессии также не уточнялось, как императрица будет выходить из кареты, когда подъедет к церкви. На первый пункт Трубецкой ответил, что члены двора должны знать свои обязанности, а второй пункт вообще проигнорировал480.

Затем в докладе Санти описывались путаница и крайний беспорядок, наступившие в результате пренебрежения его советами. Главным образом, это происходило перед Казанской церковью, где не оказалось никого из придворных сановников, чтобы сопровождать императрицу, когда она вышла из кареты. Эту роль пришлось выполнять самому Санти, пока его не спас граф М.И. Воронцов. Дальнейшее замешательство произошло, когда не был вовремя дан сигнал ракеты об отбытии государыни из церкви. В итоге Санти не успел сесть в свою карету, когда процессия тронулась, а потому должен был «бежать полверсты», чтобы ее догнать. В заключение доклада приведено колкое замечание Жана Армана де Лестока, поддержанное несколькими неназванными русскими чиновниками, о том, что если уж при дворе имеется «un grand maître des ceremonies», – обер-церемониймейстер, – то надо дать ему возможность выполнять свои обязанности481. Это описание хода церемонии, пусть оно едва ли объективно, все же позволяет увидеть под иным углом зрения идеальную версию торжества, представленную в планах и проектах. В частности в нем сообщаются детали практических затруднений, вроде несвоевременной подачи сигналов или путаницы с конкретными поручениями, которые возникали в ходе реальных событий и не зафиксированы больше нигде.

Фактическим свидетельством того, что об этой торжественной церемонии было широко известно в городе, является одно из долговременных визуальных напоминаний о нем: триумфальные ворота. В описании Санкт-Петербурга, составленном десять лет спустя, А.И. Богданов сообщает о двух триумфальных воротах, связывая их не только с въездом императрицы, но и с заключением мира со Швецией на следующий год482. Описание гравированных изображений на двух воротах, опубликованное Академией наук в январе 1743 г., было составлено Кристианом Крусиусом в период подготовки церемонии въезда483. Согласно протоколам Академии наук, было напечатано только 300 экземпляров этого описания. Тем не менее перед нами попытка донести до читателей содержание гравюр, публикуя текст подписей, помещенных на самих триумфальных воротах484. Присутствие на Невском проспекте этих ворот, а также использование его архитектурных сооружений в качестве вех на пути процессии наглядно демонстрировало роль проспекта как главной церемониальной магистрали Петербурга. Хотя Невский проспект использовался и для въезда 1732 г., но окончательно ведущая позиция в пространстве Петербурга закрепилась за ним уже после обширной перестройки конца 1730-х гг. и освящения в 1737 г. церкви Казанской Божьей Матери (впоследствии она служила одним из главных храмов города, в которых двор присутствовал на религиозных церемониях).

В возвращении императрицы Елизаветы в Петербург заключалось несколько иное символическое значение, чем в переезде сюда Анны Ивановны. В церемониальном вступлении Анны в 1732 г. воплощалась, по сути дела, идея возвращения в город двора и российской элиты после периода конца 1720-х гг. – времени неуверенности относительно его будущего. Елизавета же со своим двором уже и так жила в Петербурге, когда взяла власть в свои руки в конце 1741 г., так что для традиционной церемонии коронации она вернулась в Москву. То обстоятельство, что Елизавета была дочерью Петра I и при свержении Ивана VI она выступала как защитница отцовского наследия, подразумевало, что возвращение после коронации в город Петра имеет для нее как личное, так и политическое значение. Недавние победы русского оружия в войне со Швецией придавали торжественному въезду Елизаветы также и военный подтекст, что сближало его с традиционными триумфальными шествиями. Презентация Елизаветы как защитницы отцовского наследия и победоносной самодержавной государыни придала ее образу такое величие, которого не было у Анны Ивановны в 1732 г.

Оба торжественных въезда в Санкт-Петербург, состоявшиеся в первой половине XVIII в., можно сравнивать с вступлением прусского двора в Берлин в 1701 г. Эти города недавно стали главными резиденциями дворов, и в обоих монархи стремились установить прочную связь между двором и его резиденцией. Размах планирования церемоний и внушительные финансовые вложения говорят о большой важности подобного действа на заре новых царствований. В случае России, сравнение въездов 1732 и 1742 гг. показывает, что за истекшее между ними десятилетие и двор, и город прошли известный путь развития, в частности выросло число участников процессии, въезд императрицы был осязаемо увековечен триумфальными воротами на Невском проспекте. Но еще одна параллель между этими процессиями в Берлине и Петербурге состояла в том, что в обоих городах они не сделались постоянной частью придворного церемониала. Преемники Фридриха I, начиная с его сына, Фридриха-Вильгельма I, отказались от пышных церемоний как от пустой траты денег, и торжественные въезды в Берлин пали одной из жертв этого решения485. Что касается русского двора, то Петр III не дожил до своей официальной коронации в Москве, а Екатерина II оказалась последней правительницей, совершившей триумфальный въезд в Санкт-Петербург после своей коронации в 1763 г.486 К концу же столетия двор так прочно осел в Петербурге, что больше не требовалось символического заявления о намерениях монарха, воплощенного в его торжественном въезде.

СВАДЬБЫ

Планирование королевской свадьбы было серьезным мероприятием для любого двора раннего Нового времени. Бракосочетание имело масштабные внутриполитические и международные последствия, и выбор нового супруга для правящего лица обычно зависел от политических соображений, а не от того, являлись ли два человека подходящими или привлекательными друг для друга. Династические свадьбы представляли собой ценную возможность продемонстрировать богатство и статус принимающего двора в размахе и великолепии празднований. Объединение двух династий брачным союзом служило также общепринятым способом скреплять политические альянсы или добиваться признания на международной арене. Поэтому вероятные партии для таких браков тщательно изучались и планировались заранее, и обе стороны нередко могли договориться о желаемом исходе даже раньше, чем будущие супруги впервые виделись. Заключенный таким образом брак не обязательно должен был стать счастливым, но должен был, как минимум, произвести подходящего наследника. Впрочем, что характерно для русского двора XVIII в., царских свадеб в этот период было сравнительно мало. Это объясняется обстоятельствами жизни тогдашних русских правителей. Из преемников Петра I после 1725 г. Екатерина I и Анна Ивановна были вдовами, Петр II умер до своей свадьбы, Иван VI был младенцем, а Елизавета официально оставалась незамужней.

Между тем в России существовали вполне определенные традиции заключения царских браков. Московский двор воспринял из византийского наследия смотрины невест, когда государь выбирал себе будущую жену из числа кандидаток, собранных со всего царства. Теоретически этот процесс выбора был свободным, но на него сильно влияли советники и родственники царя. Предпочтение отдавалось кандидаткам из русских дворянских родов, во избежание угрозы политическому равновесию при женитьбе на девице из боярской фамилии, или с вызывающими опасения иноземными связями (в случае брака с иностранкой)487. Московские свадебные торжества были по своей сути религиозными, и свадьба Петра I и его первой жены Евдокии в 1689 г. представляла собой типичный пример традиционной церемонии и связанного с ней образного ряда488. Поэтому в России не бывало крупных публичных свадебных церемоний, сравнимых со свадьбами Людовика XIV в 1660 г. или Леопольда I в 1666, 1673 и 1676 гг.489 В начале XVIII в. характер свадебных ритуалов начал меняться в двух важных аспектах. Петр стремился вытолкнуть Россию на европейскую сцену – он проводил преобразования и воевал со Швецией, понимая, что одним из плодотворных способов получить международную поддержку и влияние являются династические союзы. Одновременно перемещение двора в Санкт-Петербург означало, что новый город, скорее всего, станет теперь местом празднования царских свадеб. Сам царь был уже женат, а потому сыграть свадьбу на новом месте, вероятно, предстояло другим членам царской семьи, в частности наследнику престола.

Первой крупной придворной свадьбой в Санкт-Петербурге стало бракосочетание племянницы Петра, будущей императрицы Анны Ивановны, которая 11 ноября 1710 г. венчалась с Фридрихом-Вильгельмом, герцогом Курляндским. И сама церемония, и последующие празднования проходили во дворце Меншикова на Васильевском острове. Царь выступал распорядителем свадьбы, приглашены были все военные, до лейтенанта включительно, а также знатные особы. За церемонией венчания последовал банкет с тостами и салютами из пушек в честь новобрачных490. Датский посол Юст Юль тоже был гостем на этой свадьбе, и его описание раскрывает ряд интересных подробностей. Например богослужение шло по-русски, но обращения к жениху для архимандрита Феодосия Яновского заранее письменно перевел на латынь секретарь Юста Юля, Расмус Эребо. После банкета не было фейерверка, так как Меншиков плохо себя чувствовал491. С точки зрения обстановки, состава участников и церемониала эта свадьбы оценивается как существенное отступление от традиций предыдущего века492. Новые элементы отразились затем в организации в феврале 1712 г. второго бракосочетания самого Петра, когда он женился на своей невенчанной супруге Екатерине. Празднование опять проводилось публично, на европейский манер, причем общая стилистика праздника скорее отражала личные склонности Петра, чем традицию: он был в форме контр-адмирала, а в списке гостей преобладали морские офицеры493. Краткая приватная церковная церемония сменилась банкетом в Зимнем дворце (хотя на знаменитой гравюре Алексея Зубова свадьба изображена во дворце Меншикова), причем Меншиков служил церемониймейстером. Позже вечером состоялись фейерверки и другие иллюминации494.

Эти два мероприятия до конца рассматриваемого периода служили образцом для свадеб в царском доме, которые теперь происходили в Петербурге, а не в Москве. Европейский облик нового города создавал более подходящий антураж для этих свадеб, так как русский двор стремился установить династические связи с другими дворами Северной Европы. Вслед за бракосочетанием Анны Ивановны с герцогом Курляндским, в 1716 г. ее сестра Екатерина Ивановна вышла замуж за герцога Мекленбургского, в 1725 г., вскоре после смерти своего отца, цесаревна Анна Петровна обвенчалась с герцогом Голштинским, а в 1737 г. Анна Леопольдовна вышла за герцога Брауншвейгского. Последние две свадьбы проходили в Петербурге495. В этот период особенно выделялась еще одна свадьба в царской семье – в 1745 г. великий князь Петр Федорович женился на принцессе Софии Ангальт-Цербстской, будущей Екатерине II. Императрица Елизавета выбрала Петра Федоровича своим наследником в конце 1742 г. и очень хотела обеспечить будущее династии при помощи его брака и потомства от него, так что эта свадьба имела огромное значение для русского двора496. Те же соображения играли роль и при заключении браков королевских наследников некоторых ведущих дворов Европы того времени: в Пруссии в 1733 г., в Англии и Священной Римской империи в 1736 г., в Швеции в 1744 г., во Франции в 1744 и 1747 гг.497 Свадьба российского великого князя в 1745 г. демонстрирует некоторые важные признаки освоения русским двором европейского придворного церемониала. В частности записки Санти, обер-церемониймейстера двора, содержат ценные сведения о том, как планировалась свадьба, – таких материалов о предыдущих свадьбах при петербургском дворе не существует. Вероятно, подготовка свадьбы великого князя началась всерьез после обращения его невесты в православие в Москве 28 июня 1744 г., когда она приняла имя Екатерины Алексеевны и титул великой княгини. В своих «Записках» Екатерина писала, что еще с весны 1745 г. начались приготовления к ее свадьбе498. 26 февраля в шесть часов вечера обер-церемониймейстер граф Санти и его заместитель, церемониймейстер Ф.П. Веселовский, встречались по этому поводу с графом А.П. Бестужевым-Рюминым у него дома. Императрица распорядилась, чтобы организация свадьбы основывалась на примере бракосочетания великой герцогини Анны Петровны (сестры императрицы и матери великого князя Петра Федоровича) с герцогом Гольштейн-Готторпским в мае 1725 г. Санти написал гофмаршалу Д.А. Шепелеву, чтобы тот запросил в Придворной конторе документы, относящиеся к этому событию. Но Шепелев ответил, что в конторе не имеется документов, восходящих ко времени этого бракосочетания, а поэтому Санти пришлось прибегнуть к устным воспоминаниям («des traditions orales») и составлять новый план на неопровержимых основаниях499. Затем этот план должна была критически рассмотреть Коллегия иностранных дел500.

Получившийся проект, поданный на рассмотрение в марте 1745 г., повлек за собой 14 «пунктов», или вопросов, требовавших решения императрицы. Эти пункты касались не только практических затруднений, но также важных вопросов протокола. Пункты практического свойства, как правило, требовали разъяснения вещественных сторон плана, таких как характер дорожных приготовлений, порядок следования экипажей царского семейства и их места относительно кареты императрицы. Еще один пункт касался рассадки членов императорской семьи на свадебном пиру, в особенности вопрос о том, куда посадить мать Екатерины и ее дядюшку, принца Августа. Санти предложил поместить их за отдельным столом напротив трона либо слева от него, по примеру рассадки гостей на коронации Екатерины I, сославшись при этом на славной памяти отца Елизаветы. Что касалось прочих участников торжества, то в десятом пункте шла речь о том, в каких экипажах должны ехать в процессии чины разных классов. Возникли вопросы, для кого положено запрягать шестерку лошадей, а для кого четверку, украшать ли золотом и серебром экипажи и ливреи, и сколько слуг полагается иметь каждому участнику. Этот пункт заодно говорил о том, что необходимо заблаговременно информировать приглашенных, чтобы они успели подготовиться501.

Вопросные пункты, относящиеся к свадебному протоколу, в целом свидетельствуют о том, что их авторов беспокоило, как это торжество будет восприниматься со стороны, и, в частности, как будет выглядеть Россия на фоне других европейских дворов. В течение трех дней накануне свадьбы о ней должны были публично объявлять два герольда в сопровождении трубачей и барабанщиков. На полях документа приписано, что этот пункт широко обсуждался в Коллегии иностранных дел, и, хотя Санти не сумел привести прецедента подобного оповещения в России, его сочли необходимым из-за присутствия в Петербурге многих послов и иностранных посланников. Седьмой пункт относительно выбора церкви для церемонии имел приписку на полях о том, что при других европейских дворах подобные венчания обычно проводятся в одной из королевских церквей. На пункт девятый, о том, кому следует нести шлейфы императрицы и великой княгини, означено, что при главных дворах Европы эту роль выполняют придворные дамы502. В заключительном пункте недвусмысленно сказано, что обычай, соблюдавшийся на свадьбе царевны Анны Петровны, когда невеста получала поздравления от гостей и подносила каждому бокал вина, сочтен неподходящим для этого случая. Как выразился Санти: «Этот обычай, хоть и древний, сохраняется большей частью у восточных и срединных народов Европы и весьма противен добрым обычаям при дворах Государей»503. Эта сторона подготовки к свадьбе показывает, что в России были знакомы с обычаями других европейских дворов и хотели поступать в согласии с ними. Сбор такого рода сведений со времен Петра I был возложен на Коллегию иностранных дел. И в целом привлечение этой Коллегии к оценке проекта Санти свидетельствовало о том, что двор стремился выглядеть за границей достойным образом.