Помоги проекту - поделись книгой:
— Это был ее выбор, черт бы тебя побрал. Ее, а не мой. Она знала правила так же хорошо, как и я, и это был ее ход; он стоил ей жизни.
Гэвин сделал паузу.
— Как я уже сказал, я не жду, что ты, ребенок, поймешь. А теперь иди. В свою комнату.
Селеста натянуто кивнула и ушла, чуть не плача.
Он ударил кулаком в то место, где она только что стояла. Кровь хлынула из его кожи, он поднес руку ко рту и закрыл глаза, сосредоточившись на вкусе меди, как будто он мог отвлечь.
Шли дни, и его ярость остыла до тихо закипающего гнева, его решимость сосредоточилась на одной мысли. Он начал планировать смерть Вэл.
О возвращении в Калифорнию так скоро не могло быть и речи, он это понимал. Гэвин сдерживал свое разочарование, позволяя ему разливаться вокруг. Однажды это разочарование завершит свою алхимическую трансформацию в месть. Когда этот день настанет, он будет наслаждаться ею.
В конце концов, нет никакого удовлетворения в убийстве того, кто уже наполовину мертв. Девушка с видео была бледной тенью той, что овладела им. Он будет ждать своего часа. В конце концов она ослабит бдительность, даже когда к ней вернутся силы.
Теперь время стало его союзником.
Он делал наброски. Играл в шахматы. Убивал минуты так, как умел только он один. Селеста иногда навещала его, но ненадолго. Не после их последней стычки. Он проводил большую часть своих часов в одиночестве, и это был его выбор.
Именно в один из таких дней Анна-Мария остановилась у его двери. Она не объявила о себе, но соблазнительный шелест дорогой ткани так же эффектно выдал ее присутствие.
Анна-Мария могла быть угрожающей. За женственной внешностью, которую она так старательно культивировала, она вся состояла из твердых граней и острых, кремнистых линий. Гэвин одним глазом следил за ней, когда она вошла в комнату, не спрашивая разрешения.
— Что ты рисуешь?
— То, что, такой обыватель, как ты, вряд ли смог бы оценить.
Она состроила недовольную гримасу.
— Оскорбление?
— Человек должен обладать способностью огорчаться, если его хотят оскорбить.
— Ты просто прекрасный собеседник, — он был рад услышать раздражение в ее голосе. Она гордилась своим самообладанием. Гэвин гордился своей способностью вывести ее из себя.
— Я ценю красоту там, где ее вижу.
— А я не могу?
— Ты слепа ко всему, что существует за рамкой зеркала в твоей спальне.
Она улыбнулась.
— Ты думаешь, я красивая?
— Я думаю, что ты глупая. — Он сделал черту углем на странице и поймал себя на том, что ему хочется, чтобы вместо этого было ее горло. — Где твой муж?
— Не здесь.
— Значит, он так быстро выполнил свою задачу?
— Он не мертв, — отрезала она, — хотя с тем же успехом мог бы быть. Я не позволяю ему прикасаться ко мне.
Гэвин усмехнулся.
— Как это прискорбно для него.
— О да. Меня забавляет видеть, как он потеет и умоляет, как вонючая свинья.
Гэвин перестал улыбаться. На ней была тонкая сорочка из шелка и кружев. Отвращение наполнило его. Белый цвет не шел блондинкам. Уж точно не этой блондинке. Белый цвет символизировал чистоту и невинность, его сестра не обладала ни тем, ни другим.
Он выпрямился и отстранился, прежде чем их губы успели соприкоснуться.
— Уходи.
Она выбила у него из рук альбом для рисования.
— Нет, пока ты не посмотришь на меня.
Он так и сделал, с раздражением, которое больше не пытался скрыть.
— Подними альбом и передай мне.
— Тебе нравится, когда люди подчиняются тебе, не так ли, мой темный Адонис?
Гэвин продолжал спокойно смотреть в ее бледно-голубые глаза, ничего не говоря. Хотя, думая. Всегда думая.
— Я знаю, что ты убил свою игрушку. Селеста рассказала мне все о… как ее звали? Валери? Ты поступил правильно, несмотря ни на что. Она была слабой и не очень хорошенькой.
Его губы скривились в усмешке, когда она сказала «несмотря ни на что», и, приняв это за нежность, она обхватила его запястье своими тонкими сильными пальцами.
— Я никогда не говорил, что ты можешь прикасаться ко мне.
Она прижала его ладонь к своей груди и выгнулась навстречу ему. Сквозь тонкий слой ткани он почувствовал, как затвердел ее сосок.
— Займись со мной любовью, — сказала она. — Мой муж настолько импотент, насколько жалок и глуп.
— Бесподобный мужчина, твой муж.
— Я хочу почувствовать внутри себя настоящего мужчину. Я хочу знать, что значит быть оттраханной.
— Не похоже, что тебе нужна какая-либо помощь в этом деле. Ты выбрала свою кровать, хотя это и плохой выбор. Боюсь, что сейчас у тебя есть только один вариант — лечь в нее.
— Тогда ты оскорбляешь себя. Ты всегда был моим выбором. Мой первый выбор.
— Нет.
— В нашей крови есть сталь. Наш долг, твой и мой, — продолжить семейное наследие. Лука думает только о своих книгах, а Дориан предпочитает компанию мужчин. Леона и Селеста… Ну, они идиотки, глупые создания, которые выйдут замуж за глупых, мужей-идиотов…
— Как сделала ты.
Она схватила его между ног. Гэвин зарычал и попытался схватить ее за руку, но Анна-Мария была быстрее, и она использовала весь свой вес, чтобы прижать его обратно к матрасу, крепко сжимая свой приз.
— Ты возбужден, и я не потерплю отказа.
— Я не думаю о тебе. Моя игрушка, как ты ее называешь, жива.
Ее улыбка померкла.
— Что?
— Неужели Селеста забыла сообщить тебе об этом пустяковом факте? Ах, милая. Возможно, твое влияние здесь не так велико, как ты думала.
— Ты самодовольный сукин сын…
Он спихнул ее с кровати, толкнув ногами. Она неуклюжей кучей упала на пол, сорочка задралась до бедер.
— Я предлагаю приберечь свои супружеские визиты для твоего мужа, — издевательски проговорил он, — Но, поскольку ты уже, внизу, возможно, могла бы быть полезна по-другому, передав мне альбом для рисования.
Она швырнула его в него.
— Ублюдок.
— Как грубо. — Он легко поймал альбом. — Теперь можешь идти.
Гэвин не стал смотреть, не пролилась ли кровь от его слов. Они прозвучали правдиво, и новые идеи, подпитываемые его отвращением к сводной сестре и его гневом на Вэл, вылились из угля на страницу, образовав скетч из набросков, каракулей и скорописных заметок.
«Ты всегда был моим выбором, — сказала она. — Мой первый выбор».
Был ли выбор? Он совсем забыл. Другие варианты. Другие женщины, с рыжими волосами и наглыми глазами. Он провел пальцами по шее, обводя края шрама, оставленного зазубренным лезвием.
Так много способов убийства.
Времена года сменяли друг друга, но его мысли оставались прежними: кипящими, неистовыми и нечистыми. Но теперь… теперь у него была цель отфильтровать их.
Его мать не задавала вопросов о его прибытии в родные пенаты и не делала достаточно долгих пауз в их кратком обмене репликами, чтобы заметить засыхающую кровь под его ногтями. И даже если бы она заметила, она бы ничего не сказала. Ничего не сделала. Не важно виновен он или нет, пока она оставалась в стороне от этого дела. В конце концов все сводилось к самосохранению.
Ему даже нравилось думать, что она тоже его опасается. Во всех смыслах и целях он был патриархом. Как указала Анна-Мария, его имя должно было продолжить семейную линию. Его мать нуждалась в нем, и это нервировало ее. Она не осмеливалась рисковать его неудовольствием.
Он подошел к шахматной доске, двигаясь в темноте, как пантера. Взял черную королеву, провел большим пальцем по зернистой поверхности дерева ручной работы, пока не наткнулся на холодный металл. Из куска торчал гвоздь, там, где располагалось бы сердце, если бы оно было человеческим.
Некоторые из этих женщин пошли с ним добровольно. Другие, — он улыбнулся, — чаще, нет. В конце концов они все кричали.
Это была его ошибка, дать ей так много власти. Он продолжал играть с поврежденной королевой, в то время как другой рукой скользнул вниз, чтобы расстегнуть пуговицу на ширинке. Обращался с ней как с равной. Позволил своим страстям править там, где только разум должен быть королем.
Не в этот раз.
Нет, на этот раз он будет терпелив. Он выждет своего часа и нанесет удар только тогда, когда она будет совершенно беззащитна — после того, как он сделает ее такой.
Когда у нее больше не останется щитов — после того, как он разрушит их все.
Когда у нее больше не будет пешек — после того, как он убьет их всех.
Он откинул голову назад и хрипло рассмеялся. Мат.
Глава 1
Таволга
По другую сторону окна кобальтовые воды Тихого океана разбивались о зубчатую береговую линию скал. Хотя был конец августа, небо затянуло остатками утреннего тумана цвета шифера.
С сидений «Прибрежного Экспресса» Валери Кляйн наблюдала, как вспенивающаяся морская пена разливается по гранитным пальцам скалы, пробивающимся сквозь море. Это выглядело, подумала она, как будто какое-то каменное существо тонет в глубине и делает последний отчаянный призыв к спасению.
Она пила чай, но затем, когда призрачная вода заполнила ее нос и легкие, начала душить ее, убивая, Валери выплюнула его с хриплым вздохом.
Нет.
Люди смотрели в ее сторону. Она услышала их шепот, шуршащий по пассажирскому вагону, и почувствовала себя в ловушке. Пойманная в ловушку и заблудившаяся в лесу лжи и домыслов, без единой крошки хлеба, чтобы снова найти выход.
Это была не жизнь.
Она провела тыльной стороной ладони по влажному лбу, затем прижала холодную стеклянную бутылку с чаем к коже. На оранжевой бутылке был изображен персик. Она рассеянно уставилась на него. Она могла бы пить пепел все это время и не замечать разницы.
Это совсем не жизнь.
Разве не существовало убеждения, что околосмертные переживания оставляют часть твоей души в загробной жизни? Я — живой мертвец. Голодный призрак.
Поезд резко развернулся, отбросив ее спиной на сиденье, и бутылка больно ударилась о ее лоб. Дрожащей рукой она поставила бутылку чая в подстаканник и посмотрела на свое матовое отражение, наложенное на галечные пляжи.
Протянула руку, чтобы коснуться темных прядей волос, обрамлявших ее неуместно бледное лицо. Каждый раз, когда видела себя, она слегка вздрагивала и задавалась вопросом: «Это действительно я?»
И сейчас тоже.
Хорошо это или плохо, но Валериэн Кимбл была мертва.
«Что ты сделала со своими прекрасными волосами?» — спросила ее мать, увидев, что ванная заляпана чернильно-черной краской.
«Тебе не нужны контактные линзы, зайка, — сказал отец, глядя в ее новые голубые глаза с чем-то похожим на обвинение в предательстве. — Ты прекрасна такой, какая ты есть». Но дело не в этом.
Она все еще видела их шок. Их жалость. Их отчаянную потребность понять. Сознание того, что она причинила им боль, разрывало ее изнутри, как колючие шипы, но только тогда, когда у нее хватало присутствия духа, чтобы думать вне своего собственного оскаленного самоощущения. По правде говоря, ее родители не могли понять.
Никто не мог.
Но это то, что она должна сделать.
Поделиться книгой: