Мессалина

Мессалина

1

Грузное, рыхлое тело Клавдия, уложенное на дубовую скамью, белело в парном сумраке мыльни, и две гибкие двенадцатилетние девочки, распарив его горячими простынями, стали натирать спину и плечи племянника императора терпким и горьковатым маслом базилика. Юные служанки знали, что оно омолаживает организм, устраняет бессонницу и меланхолию, а также отёчность кожи, чем постоянно страдал их хозяин. Первые две минуты он ощущал лёгкое покалывание, но это даже возбуждало. Тонкие пальчики служанок, взлетая как ласточки, прощупывали каждый лоскуток жирной кожи, чуть вздёргивали её, пощипывали, но столь нежно и заботливо, что болезненный внук божественной Ливии, жены первого римского императора Октавиана Августа, чувствовал лишь радость и блаженство.

Клавдию Друзу Цезарю шёл сорок седьмой год. Сын Друза Старшего и Антонии Младшей, он родился хилым и хворым. Не в пример отцу, который в Риме бывал редко, проводя дни и годы в походах, и отличался необыкновенной выносливостью и здоровьем. Да и сама Антония уродилась на диво крепкой и статной, как её отец, знаменитый Марк Антоний, спутавшийся на старости лет с Клеопатрой и тем себя погубивший. И бабка Ливия, мать Друза, и родной дядя Тиберий — все в этом знатном роде на здоровье не жаловались, а тут точно проклятие: с детства ребёнок долго не мог заговорить, а научившись словам, неожиданно стал заикаться, а через полгода на отпрыска известного рода напала вдобавок и глухота. Только её сняли — у мальчика отнялись ноги. Мало кто верил, что Клавдий долго протянет. Так он сиднем и просидел пять лет, превратившись в тучного, рыхлого юношу, стеснительного и странного, с одутловатым лицом, но живыми, любознательными голубыми глазами. Отец постоянно воевал то в Ливии, то на берегах Эльбы, где преждевременно и нашёл своё последнее земное пристанище, и сына почти не видел. Мать же, Антония Младшая, напуганная его уродством и болезнями и увидев в том дурной знак судьбы, дитя своё невзлюбила и старалась держаться от него подальше. Лишь одна бабка Ливия, вечная вследствие своего долгого пребывания на Палатинском холме, где возвышался над Римом императорский дворец, любила и пестовала внука, не отказывая ему ни в ласке, ни в заботе. И Клавдий чудом выжил. Правда, родственники считали его слабоумным. В юности он то и дело улыбался, круглое лицо наполнялось искренней радостью, когда он кого-то встречал, чуть позже стал беспричинно напускать на себя хмурый вид, и никто не мог от него добиться, что с ним происходит. В самом же императорском дворце, где царил угрюмый Тиберий, привычнее было видеть на лицах опасливую настороженность, и благодушная, ласковая улыбка родного племянника государя поначалу пугала окружающих.

Клавдий жил как бы сам по себе. Любил много и вкусно поесть, понежиться в постели и поспать. С ранних лет пристрастился к чтению, пропадая с утра до вечера в императорской библиотеке, откуда бабка вытаскивала его за уши. Он интересовался древними племенами этрусков, жившими вдоль морского побережья, их нравами и культурой, зачитывался трудами великих греков, переведёнными на жёсткую латынь, а изучив греческий, стал наслаждаться певучим языком Гомера в подлиннике, и воображение уносило его то в древнюю Трою, где доблестные ахейские мужи Агамемнон, Одиссей и Ахилл сражались против Приама, Париса и Гектора за возвращение прекрасной Елены, то на далёкую Итаку, где терпеливо ждала своего супруга Пенелопа. Он рос неуклюжим и чувствительным, почти не привлекая к себе внимания, его карманы постоянно были набиты финиками и орехами, каждую минуту он что-то жевал, иногда задумывался и минут пять мог неподвижно смотреть в одну точку, ходил, смешно переваливаясь на толстых, коротких ножках. Впрочем, он почти не покидал императорский дворец, выбираясь оттуда лишь по большим праздникам, когда устраивались шумные гладиаторские бои в цирке или все веселились на семидневных сатурналиях в декабре, тогда весь Рим выходил на улицы, забывая о бедах и тяготах. Его возили по Риму в закрытом паланкине, он надевал козлиную маску, подпевал всем, а вернувшись, долго не мог заснуть и пересказывал бабушке всё, что видел.

Тридцать девять лет пролетели быстро. Пока была жива Ливия, она никому не давала внука в обиду, её побаивался и состарившийся Тиберий, обязанный ей своим императорским венцом, остальные и подавно не смели рта раскрыть, а уж тем более перечить супруге Августа и матери нового императора. Когда она умерла в двадцать девятом, Тиберий даже не приехал на её похороны с острова Капри, где жил на роскошной императорской вилле Ио, построенной в горах, с длинными террасами и бассейнами. Свою мать, которая приложила немало сил, чтобы сделать его императором, Тиберий недолюбливал. Может быть, из-за того, что был ей всем обязан и она требовала от сына жёсткого послушания. Клавдий же плакал по бабке безутешно.

Благодаря ей он успел дважды жениться и развестись. Жён подбирала сама бабушка, она знала толк в этом, ибо, живя с Августом долгие годы, пока он был в силе, подбирала ему девочек для распутных оргий, не допуская до постели мужа тех, кем он мог бы увлечься серьёзно. Плавтия Урганила и Эгия Петина были из числа своих, покладистых и вышколенных бабкой: в меру сластолюбивы, юны, распутны и прелестны в своей наготе. Помня злой нрав Ливии, они старались добиться расположения Клавдия, ублажали его, как могли, хотя царственный отпрыск амурничал с ними без особого желания. В резвых кобылицах не хватало романтики. А внук Ливии обладал натурой возвышенной и чувствительной. Их пышная плоть и откровенно пошлые нравы его угнетали. И Урганила, и Петина могли по нескольку часов кряду без умолку болтать об амурных утехах, пытаясь разжечь мужнину страсть, и внук Ливии не выдержал, прогнал обеих прочь, оставив рядом лишь верную служанку Кальпурнию, которая после смерти бабки заменила ему и мать, и жену, и любовницу.

Последние восемь лет Клавдий жил тихо и уединённо. Дворец полнился слухами о Тиберии — будто бы император на Капри предаётся гнусному распутству с молоденькими мальчиками и девочками, успевая, однако, надзирать и за тем, что творится в Риме. За последние годы подрос и родной племянник Клавдия Гай Германик, и болтали, будто бы Тиберий прочит его в наследники, но ценителя культуры древних этрусков это мало интересовало. Он по-прежнему сутками пропадал в библиотеке, одолевая старые рукописи, выучился читать на арабском и арамейском и, если ему привозили древние пергаменты, радовался до слёз, как ребёнок.

Клавдий, распластавшись, лежал на широкой сандаловой скамье, тихо постанывая от возбуждающих, нежных прикосновений. Он любил эти утренние часы в прохладной мыльне, когда, разогревшись в жаркой бане, он отдавался на волю служанок, которые сначала мыли его, а потом уже распаренное, чистое тело натирали благовониями и душистыми маслами. Это были мгновения его безудержных фантазий, уносивших мечтательного ценителя древностей далеко от Рима. Он попадал в свой заповедный сад, где росли диковинные деревья с длинными пахучими листьями, столь плотными и большими, что тень под ними оказывалась сродни позднему вечеру, а трава достигала колен и была столь мягкой и шелковистой, что хотелось раскинуть руки, упасть в неё и лежать вечно.

Он всегда мысленно бежал одной и той же тропинкой, ведущей к змеистой серебряной реке, и тёплый ветерок, напитанный запахами трав, кружил голову. Но едва он добежал до склона, заросшего огромными мохнатыми кипарисами, за которым начинался крутой спуск, из-за дерева вышла она, и Клавдий остановился как вкопанный.

Небольшого роста, с шапкой чёрных кудрей, длинноногая, худенькая, но с крупными яблоками грудей под лёгкой, прозрачной туникой, с шелковистой смуглой кожей, кареглазая, с розовыми полными губами и аккуратным носиком, она возникла в его воображении сразу же, как только он избавился от дородной и плотоядной Петины. Он выдумал её в противовес своим прежним жёнам и даже Кальпурнии, которую, несмотря на привязанность, никогда не любил. Он назвал её Юноной — в честь любимой всеми римлянами древней богини, жены Юпитера, покровительницы брака и рождения, охранительницы всех женщин. В Риме каждый год первого марта проходил праздник матроналий, и Клавдий очень любил бывать на нём. А едва Юнона появилась в его заповедном саду, как этот сад тотчас ожил, преобразился, расцвёл, приобрёл необычайную яркость и таинственность. Она могла появиться на любой тропинке в любую секунду, и он с волнением ожидал часа омовений и растираний, когда гибкие пальчики служанок коснутся его чувствительного тела и райский сад вспыхнет, засияет в его фантазиях — и снова появится Юнона.

— Я так разволновалась, что ты не приходишь, в голову полезли всякие глупые мысли.

— Какие? — заинтересовался он.

— Что ты забыл обо мне...

— Такого быть не может. Я всегда буду с тобой.

— Это правда?

— Да.

В её глазах блеснули радостные искорки. Она обернулась, взглянула на серебряную реку, которая так и манила к себе.

— Побежали? — Она протянула ему руку, и он легонько сжал её.

Они полетели вниз, ветер засвистел в ушах. Юнона захлёбывалась от счастья. И Клавдий смеялся ей в ответ.

Примчавшись на берег, где стояла старая, рассохшаяся галера, они присели на её борт, опустили босые ноги в воду и, болтая, стали тихо посмеиваться. Он не удержался и поцеловал её в щёку. Она затихла, замерла, смущённо опустила голову. Он взял её за руку, привлёк к себе, ощущая, как дрожит её тело, крепко прижал и стал неистово целовать лицо, шею, плечи, грудь. Юнона не сопротивлялась. Она лишь почувствовала, как и в ней нарастает возбуждение, обхватила его тонкими сильными руками, впилась губами в его губы, застонала. Они упали в воду, выползли на песок, обвивая друг друга ногами, и Клавдий не выдержал, застонал от восторга, понимая, что уже не может сдерживать тугую, набухшую плоть, и она через мгновение взорвалась, выплеснув наружу горячую семенную влагу.

Служанки обрадовались, захихикали, с усердием кинулись помогать царственному внуку, и видение мгновенно растворилось в белёсом облаке пара. Клавдий открыл глаза, рассерженный на служанок, и уже готов был их отругать, как вдруг на пороге мыльни он увидел её, Юнону, живую, во плоти, и оцепенел от изумления. Она, видимо, зашла до того, как с племянником Тиберия случился этот казус, и теперь, стоя на пороге, тоже подхихикивала. Но и в таком, чуть искажённом облике это была она, его живая мечта.

Похихикав, Юнона подмигнула Клавдию и ушла.

— Кто это? — придя в себя, спросил он.

— Валерия Мессалина, дочь Лепиды и покойного консула Марка Мессалы, — ответила одна из служанок.

— Дочь Марка Мессалы? — удивился сын Друза. — А что она делает во дворце?

— Мессалина приходит репетировать к твоему племяннику Гаю Германику. Он ставит представление из жизни Цереры.

— Из жизни Цереры... — потрясённо повторил Клавдий.

Гаю Германику, прозванному всеми Калигулой, что означало «сапожок» — он с детства любил щеголять в грубых солдатских чёботах, мечтая о великих походах, — шёл двадцать пятый год. Мокрогубый, с узким нервным лицом и суетливыми, бегающими глазками, Сапожок целыми днями пропадал в казарме гвардейцев, угощая их вином и рассказывая забавные байки из жизни своего родителя, прославленного полководца Германика, которого любил сам Август, первый император. Август заставил и усыновлённого им Тиберия совершить такой же акт усыновления и по отношению к племяннику, тем самым официально как бы сделав его следующим преемником престола. Но в 19 году Германик погиб в Сирии, а из всех живых и близких по родству остался только Гай, третий сын Германика. Он рос хоть и болезненным, но шустрым малым, подчас ловким и сообразительным, если с ним не случалось припадка ярости, ибо с детства страдал падучей. Высокий, как каланча, на худеньких ножках, с тонкой шеей, широкой проплешиной на голове и слюнявым ртом, он производил отталкивающее впечатление и внушал непонятный страх всем, с кем сходился. Злые языки болтали, будто третья его жена, Цезония, стремясь вызвать в нём ответную страсть, опоила его ядовитым зельем, и оттого он сильно повредился в уме и здоровье. Но в минуты затишья никто не мог упрекнуть его в слабоумии или неверной логике, он обладал красноречием, и те же преторианцы охотно его слушали, раскрыв рты. Однако все его заигрывания с ними были не случайны. В том он имел свой дальний умысел, ибо девять когорт преторианской гвардии по две тысячи отборных воинов в каждой, стянутые в один лагерь на Виминальском холме, могли привести в чувство кого угодно. Префект Тиберия Луций Элий Сеян собирал императорских гвардейцев отовсюду с заботой и любовью, однако воспользоваться плодами своих трудов ему не удалось. Новый префект Квинт Невий Макрон оказался хмурым и неразговорчивым. Шутки Сапожка его не веселили, а мрачный вид отбивал всякую охоту сойтись с ним поближе. Но Калигула и тут нашёл выход: заманил его толстушку жену в спальню, в которую Макрон года три не захаживал, и та быстро поняла, что от неё требуется. Ночная кукушка дневную перекукует, и жёнушка Макрона быстро напела муженьку, кого ему стоит держаться.

— Не будь глупцом, разуй глаза да подумай, кому служишь. Тиберий не сегодня завтра сдохнет, и кому отойдёт империя? Не думал ещё? За Клавдия никто из сенаторов и руки не поднимет — он слабоумный, а Калигулу все любят. Так почему ему сразу не подсобить?!

— О чём ты? — не понял Макрон.

— О том! Хватит уж Тиберию дурную заразу по империи сеять! Что проку от него? А ты всё его пустой дворец оберегаешь. Долго ли съездить в ту же Мизену, куда он, болтают, переселился с Капри, подушку накинуть да удушить!

— Думай, о чём языком мелешь?! — чуть не задохнувшись от ярости, вскипел Макрон. — На тот свет захотелось?

— Не пугай! Стану я этой дохлой тени бояться! А если у тебя котелок не варит, то хоть жену послушай! — презрительно выгнув губы, обрезала она мужа и несколько секунд пристально рассматривала его, словно видела впервые. — Хватит гнуть спину перед полумёртвой клячей. Тиберий за твоё усердие жалованья не прибавит. А вот Калигула уж точно прогонит со службы! И что мне, в «волчицы» идти?

«Волчицами» в Древнем Риме звали проституток.

Префект гвардии и сам о том подумывал, наблюдая, как угасает Тиберий, хотя кроме Калигулы есть ещё родной внук императора — Гемелл. Но тому только что исполнилось восемнадцать, да и властитель перестал испытывать к нему родственные чувства, после того как Апиката, жёнушка Сеяна, призналась в письме к Тиберию, что её муженёк давно жил с Юлией, женой его сына, — и от кого родился Гемелла, есть ли в нём кровь самодержца, сказать было трудно. Скорее всего, Юлия понесла от Сеяна, а их обоих правитель возненавидел, и эту ненависть перенёс и на приплод. Так первым в списке преемников и возник Калигула, и вряд ли стоило надеяться, что император изменит своё мнение. Потому Макрон и промолчал в ответ на последние слова своей жены Сульпиции. Та непременно всё распишет Гаю Германику, вплоть до этой молчаливой паузы. А уж как её оценит Сапожок, тут и Юпитер не скажет. Хитёр мокрогубый, принадлежавший к августейшей семье, хитёр и опасен. Тут ещё правитель выехал с Капри на материк и поселился на вилле богача Лукулла в Мизене. Что означает этот переезд? Намерен ли властитель вернуться в Рим и снова взять бразды правления, или же ему надоели горы и он решил пожить среди цветущих садов?

Нынешнему императору Тиберию исполнилось семьдесят девять. Он являлся старшим сыном Ливии Друзиллы. Его и Друза Старшего она родила от своего первого мужа Тиберия Клавдия Нерона. Ливия ещё носила Друза, когда сумела обольстить первого консула, а позже первого римского императора Октавиана Августа. Ей тогда едва исполнилось девятнадцать. Октавиан только что развёлся со второй супругой, Скрибонией, и даже не стал отнимать у неё дочь Юлию. Он мечтал о сыне, наследнике, а дочь была ему не нужна. Мягкая, обольстительная, кроткая на вид, готовая на всё ради своих детей, смазливая Ливия мгновенно окрутила Августа, постепенно заставив его усыновить Друза, а потом и Тиберия. Впрочем, Август сам был усыновлён Цезарем, чтобы стать наследником некоронованного властителя Римской империи, к таким вещам римляне относились без предубеждений.

Надо сказать, что в первые десятилетия нашей эры имперский Рим вовсе не чтил священные узы семьи. Современник той поры, известный философ Сенека, не без сарказма замечал! «Ни одна женщина не постыдится развестись, потому что женщины из благородных и знатных семейств считают годы не по числу консулов, а по числу мужей. Они разводятся, чтобы выйти замуж, и выходят замуж, чтобы развестись». А претор, то бишь один из высших судей в Риме, Плавтий Сильван попросту выбросил чрезмерно надоевшую ему жену из окна, и она разбилась насмерть. А на суде, не моргнув глазом, он заявил, что у неё самой появилось такое желание.

Август умер 19 августа 14 года. Он продрог, проведя ночь на корабле. Обычная простуда оказалась роковой. Семидесятисемилетний император уже не мог ей сопротивляться и умер на своей вилле в Ноле. В том же году императором был провозглашён Тиберий. Преемнику исполнилось пятьдесят шесть лет. Избранный властителем, Тиберий двенадцать лет исправно ходил в сенат и управлялся с делами империи. Но мало кто знал, что в одном из африканских походов темнокожая наложница наградила его сифилисом. Вылечить страшную болезнь по возвращении в Рим полностью не удалось. И она дала о себе знать снова. Лекари посоветовали ему принимать каждый день и подолгу солёные морские ванны, и тогда-то Тиберий, хватаясь за соломинку, и решил уехать на Капри, остаток дней пожить в своё удовольствие, оставив Рим на префекта гвардии Сеяна.

Это случилось в 26 году нашей эры. За три года до этого внезапно умер единственный сын Тиберия Друз Младший. Злые языки разнесли по Риму, что его отравила жена, Юлия Младшая, дочь Германика и Агриппины, подученная своим любовником, Сеяном. Тиберий вызвал старого преторианца к себе. Тот явился.

— Правду болтают о тебе и моей невестке? — помолчав, угрюмо, растягивая слова, спросил император.

— Она сама затащила меня в постель, ваша светлость, — утирая пот со лба, оправдывался Сеян. — Друз с ней не жил, приводил в дом наложниц, открыто смеялся над ней, вот она в отместку ему и уложила меня с собой. Но к его кончине я не причастен! Клянусь Юпитером, и помыслов таких не имел!

Префект умолк. Молчал и Тиберий. Те же злые языки утверждали, что Друз, узнав об измене жены, при свидетелях влепил Сеяну пощёчину — и тот отомстил ему таким способом. Но на слухи правитель не полагался. Как человек, чья жизнь прошла в походах, он понимал: враг мог намеренно распускать эти сплетни, а уж недругов и завистников у Сеяна хватало. И потому доверял словам старого товарища.

— Я хотел бы жениться на Юлии, мы любим друг друга... — сказал Сеян.

Тиберий нахмурился и ничего не ответил, что означало отказ. Причина была проста: Сеян принадлежал к «всадникам», второму после аристократов сословию римских граждан, и брак с родственницей императора в Риме будет принят как неравный. Но отношения между префектом и Тиберием не изменились. Император разрешил ему построить на окраине Рима большой лагерь для девяти когорт гвардии — раньше они размещались в разных городах, — а уехав на Капри, всю власть в Риме и империи доверял Сеяну.

Властителю исполнилось шестьдесят восемь лет. Высокий, поджарый, крепкий, с узким, чуть удлинённым мужественным лицом, слегка тяжеловатой челюстью, он производил впечатление человека смелого и решительного, а поскольку никогда почти не улыбался, то зачастую и мрачноватого. Кисти рук имели такую силу, что он одним пальцем мог насквозь проткнуть яблоко, а щелчком серьёзно кого-то поранить. Боевой опыт приучил его мало спать и есть, легко ориентироваться в темноте и не иметь в душе страха. Государь не любил много говорить, а если говорил, то медленно, жестикулируя пальцами, словно переводил слова на язык глухонемых.

Новая вспышка недолеченного сифилиса покрыла загорелую кожу его лица кровавыми язвами, потому ему и пришлось уехать, дабы избежать гнусных пересудов. Гонцы каждый день сновали между Капри и Римом, развозили указы. Тиберий пристально наблюдал за всем, имея своих наушников, — например, Сардака, начальника тайной полиции.

Но ничто не предвещало бури, а уж тем более смены власти, которую Сеян прочно держал в своих руках. В 31-м он и Тиберий стали консулами, высшими должностными чинами, имевшими право управлять сенатом. Для императора это было скорее почётное право, а к захвату власти Сеяном был сделан ещё один шаг, приближавший его к Тиберию. Последний даже разрешил устанавливать повсюду бюсты и статуи префекта, и их по всему Риму было столько же, сколько и статуй властителя. В том же 31-м Тиберий неожиданно дал Сеяну согласие на брак со своей невесткой Юлией, принадлежавшей к семье Августа.

Казалось, устрани Сеян Калигулу, Тиберия, стань опекуном Гемелла, который также смертен, — и до императорского венка на голове останется полшага. Но именно в этот миг невероятного восхождения Элия Сеяна — Тиберий вызвал на Капри Макрона, начальника одной из когорт. Всё было сделано тонко, без шума, Макрона вызвали как бы для усиления охраны острова, но едва тот прибыл на императорскую виллу, как его тут же провели к Тиберию.

Они были знакомы по походам, император имел хорошую память и помнил по именам даже простых воинов. Он расспросил о том, что происходит в Риме, о чём судачат и сплетничают. Слушал, плавая в бассейне с морской водой и время от времени лакомясь спелой крупной черешней, лежащей в большом блюде на краю бассейна. Макрон рассказал про статуи Сеяна и про недоумение простолюдинов, не понимавших, почему их устанавливают рядом с императорскими: означает ли это, что Сеян станет следующим властителем?

— На тебя-то хоть можно положиться, Невий? — неожиданно перебил его Тиберий.

— Умру, но останусь верен своему императору! — не моргнув глазом, воскликнул Макрон.

Тиберий помолчал, точно сомневаясь в искренности слов старого служаки.

— Я хочу назначить тебя префектом гвардии, — выплёвывая косточку, обронил император.

— Вторым? — переспросил Макрон.

В самом начале правления Тиберия в гвардии были два префекта: отец и сын — Луций Сей Страбон и Луций Элий Сеян. Потом отец умер, Сеян остался один, а вторая должность так и оставалась свободной.

Тиберий приблизился к краю бассейна, поманил к себе длинным пальцем Макрона. Тот подошёл, присел на корточки, оказавшись рядом с властителем. Смотреть на его лицо без содрогания было невозможно: покрытое красной коркой сплошной язвы, оно источало гнилостный, дурной дух. Нос уже почти провалился, а из кровоточащего рта вырывались тоже тошнотворные запахи.

— Первым. Вместо Сеяна, — еле раздвигая беззубый рот, прошипел Тиберий.

Макрон оцепенел и какое-то время даже не мог подняться на ноги.

— Но как же Сеян? — вспотев, пробормотал он.

— Ты его задушишь. Без шума, чтоб он ничего не почувствовал. — Макрону вдруг почудилась лёгкая улыбка, промелькнувшая на изъеденном язвами лице императора. — Указ о твоём назначении подписан. Ты станешь префектом и моим правителем в Риме.

2

Макрон исполнил всё в точности. Приехал в Рим, подпоил Сеяна, рассказывая о своей поездке на остров Капри. Тот расслабился, похлопывал начальника когорты по плечу, обещая свою дружбу и покровительство. Опоенный вином, в которое был подмешан сонный порошок, консул заснул прямо за столом. Макрон поднялся, вымыл руки, связал префекта, взял подушку и накрыл ею лицо Сеяна. Потом навалился на неё всей тушей. Консул подёргался и затих.

К утру ни одной статуи Сеяна уже не было в Риме. Камень раздробили, а бронзовые бюсты переплавили и сделали из них плевательницы и миски для гвардейцев. Жена Сеяна Апиката покончила с собой, как ей и предписывалось сделать. Гвардия на другой же день единодушно присягнула Макрону.

Вновь назначенный префект, надев парадные доспехи, самолично явился в сенат и зачитал письмо Тиберия, в котором тот изобличал бывшего главу преторианцев в попытке совершить государственный переворот. Послание было составлено длинно, путано, и никто из сенаторов ничего не понял. Но лишних вопросов не задавали. Да и зачем, коли всё уже свершилось. Сенаторы, увидев, как в одно мгновение город был очищен от всех статуй Сеяна, приняли новый порядок вещей тихо и безропотно.

Впервые вдвоём Макрона и Калигулу император вызвал на Капри спустя пять лет, в 36 году. Первый день он принимал их за ужином, говорил тягучие, ласковые слова, однако наутро пригласил к себе лишь префекта. Встреча происходила у бассейна, откуда теперь правитель почти не вылезал и где резвились вокруг него, подобно наядам, молодые наложницы, лаская и развлекая Тиберия. Наконец тот отогнал их прочь и приблизился к краю, у которого стоял глава преторианцев.

— Мне донесли, что Калигула уговаривает тебя придушить меня, — послышался глуховатый насмешливый голос Тиберия. — Расскажи-ка мне об этом поподробнее...

Префект застыл на месте, словно острый клинок воткнули ему в спину. И тотчас предательски заныла шея. Тогда ещё Сапожок не вёл с его супругой изменнических разговоров, а если б та осмелилась выложить их Макрону, он бы непременно доложил о них императору, поскольку сама мысль о предательстве была для него невероятной. Да, он знал о любовной связи между Сульпицией и Сапожком, о каковой в Риме болтали разное, но префект сам разрешил жёнушке эти невинные шалости, ибо ничто уже не соблазняло его в этой крикливой тридцатипятилетней женщине, растолстевшей и подурневшей с годами. Хотя, когда она выходила за него замуж, все гости, бывшие на свадебном пиру, не скрывали своего восхищения невестой, но сам жених, влюблённый по уши в свою Сули, готов был растерзать каждого, кто до неё хоть пальцем дотронется. Куда всё это подевалось за пятнадцать лет, он и сам не знал. Макрон разрешил ей позабавиться с Калигулой лишь по одной причине: знал, что одиночество заставит её таскать в постель случайных рабов и темнокожих погонщиков мулов, как делали многие патрицианки, вылизывая их грязные тела и находя в этом особую сладость. Но в том был и опасный риск подхватить Тибериеву болезнь, а Квинту этого бы не хотелось. Из двух зол он выбрал наименьшее.

Вопрос, заданный властителем, застал Макрона врасплох. Префект развернулся на негнущихся ногах и встретился с суровым прищуром императора. Взгляд сына Ливии ожёг его резковатым холодком.

— Я бы себя сначала удушил, прежде чем решиться на такое, — прохрипел Макрон.

— Чего ж Калигула как пчела вокруг тебя вьётся? — На страшном, бесформенном лице властителя промелькнуло подобие улыбки. — И поговаривают, с жёнушкой твоей спит?

— Это так. Я для того и привечаю его, мой император, чтоб выведать тайные замыслы мальчишки. Тяга к дружбе со мной мне тоже показалась подозрительна, но пока жена мне ничего такого не передавала. Как только он попробует склонить меня к сей низости, я тут же дам знать вам, ваша светлость! — сумел вывернуться глава преторианцев и, помолчав, шумно вздохнул. — Ну а с женой... Она настоящей фурией обернулась, прямо бешенство в одном месте, зуд неимоверный имеет! Прогонять вроде жалко, хозяйка она хорошая, да и дети, сами понимаете, их ломать ни к чему. Всё жду, вдруг угомонится...

Макрон развёл руками, и Тиберий неожиданно зычно, утробно расхохотался, откинувшись назад. Префект впервые услышал, как правитель смеётся.

— Ну хорошо, я верю тебе, — успокоившись и выдержав долгую паузу, с трудом связывая слова, уже серьёзно выговорил Тиберий. — Смотри не оступись, Невий... Мне донесли, что он вёл такие разговоры с другими, вот я и хотел спросить, не приставал ли он... Что ж, если не говорил, значит, не так глуп, как мне думалось.

И долгая, давящая пауза повисла в гулком бассейне, где слышалось лишь шелестение струй да одна голова властителя торчала над водой.

В последние годы и слова давались правителю с трудом, губы тоже обметала кровавая язва. Несколько преданных слуг во главе с безжалостным Сардаком молчаливо стояли поодаль, готовые по одному знаку императора схватить Макрона и отсечь ему голову. Сын Ливии прикрыл воспалённые глаза, как бы давая понять старому преторианцу, что отпускает его, но тот ещё минуты две не мог сдвинуться с места: ноги точно приросли к каменному полу бассейна.

На другой день Ефтих, возница сына иудейского царя Юлия Агриппы, явился с доносом к Тиберию. Он сообщил, что во время прогулки на колеснице по острову, которой тот правил, его царевич и Калигула неожиданно повели странные разговоры о здоровье императора, как страшно государь выглядит, еле произносит слова и по всему чувствуется, что дни властителя сочтены. Далее Гай Германик сказал: «Зачем дяде такие мучения, империи требуется молодой правитель, и народ даже поблагодарит того, кто их разом прекратит!» Но царевич ничего не ответил, а Калигула продолжал развивать эту тему и говорил столь громко и отчётливо, что не услышать его разглагольствования было невозможно.

Тиберий, выслушав донос возницы, приказал Макрону взять Юлия Агриппу под стражу и допросить с пристрастием. О Сапожке же он ничего не сказал, повелев, однако, и в отношении его провести мягкое дознание. Калигула был сильно напуган, ожидая каждую секунду своего ареста. И допрос Германику был учинён, на котором тот всё начисто отрицал, требуя наказать возницу как гнусного клеветника.

— Не стоит запираться, Сапожок, — спокойным тоном объяснял префект. — Агриппа Младший признался, что подобные речи ты не только произносил, но и являлся их зачинателем. Двое против одного. Двое не могут лгать.

— Я готов принести клятву в храме Юпитера, и пусть его молнии поразят меня, если я лгу! — Брызги летели с губ Сапожка, и Макрон то и дело утирал платком лицо, еле сдерживая гнев.

Агриппа сдался сразу же, как только префект упомянул о том, что император распорядился провести допрос с пристрастием. Последнее слово означало пытки, и нежный царевич тотчас сообразил, что с ним сделают, если он начнёт упрямиться, и выложил всё начистоту. Макрон показал Сапожку и эту запись. Наследник читал её, стуча зубами от страха, потом попросил воды.

— Ты и меня п-п-подвергнешь п-п-пыткам? — заикаясь, спросил он.

— Такого приказа не было.

— Тогда я отказываюсь подтвердить эту клевету! — выкрикнул Калигула. — Отказываюсь!

— Но император, видя твоё упрямство, может приказать применить их, — напомнил Макрон. — Стоит ли сердить его, подумай.

— Ты хочешь отомстить мне за то, что я сплю с твоей женой. Это месть, месть! — дико вращая глазами, кричал Сапожок. — Я невиновен! Я чист перед императором! Чист!

Он неожиданно побелел, на губах выступила пена, свалился со скамьи, упал на пол и забился в судорогах. Вбежали слуги, подняли Калигулу, вставив в рот деревянную палку, дабы он не прикусил язык. Макрон поморщился, наблюдая за припадком.

Как только Сапожка унесли, префект сразу же направился к Тиберию, который поджидал его. Правитель уже знал о признании Агриппы, и ему не терпелось услышать, что сказал Сапожок.

— Он всё отрицает, — сухо сообщил Макрон. — Все мои попытки усовестить его и объявить правду ни к чему не привели. С ним случился припадок, и я был вынужден прервать допрос.

Тиберий молчал. В это время одна из служанок смазывала оливковым маслом его спину, где также появились язвы.

— Что он говорит в своё оправдание? Ты показывал ему листы с признаниями?

— Показывал. Твердит, что чист перед вами, ваше величество. Но если пригрозить ему пытками, он признается, ибо Агриппа не лжёт.

Тиберий шумно вздохнул. Он и сам понимал, что Калигула зарвался, что он ждёт не дождётся его смерти, но императора останавливало одно: он не хотел быть палачом в своей семье. И без того погибло немало родственников, которых по наущению Ливии уничтожил в своё время Октавиан, да и он сам приложил к тому руку. «Мы все стоим друг друга, мы все рабы, хоть и считаем себя господами, это рабство у нас в крови, мы пропитаны им, как болото пропитано влагой». Он помнил эту фразу Марка Антония, вычитанную в одном из писем, которые теперь приводил в порядок Клавдий. Император с радостью бы передал власть племяннику, но тогда Сапожок на другой же день перережет ему горло. Уж в этом Тиберий не сомневался ни секунды. А пока толстячок жив, он делает полезные дела: вот отыскал и собрал в одну книгу все письма своего деда и сподвижника Цезаря Марка Антония. Одно из его писем, адресованное Августу, властитель даже помнил наизусть.

«Что заставило тебя переменить своё мнение обо мне? Или то, что я живу с царицей? Но она мне жена. Я начал вести себя так теперь или девять лет назад? А ты разве живёшь с одной Друзиллой? Ручаюсь, что, читая моё письмо, ты успел переспать с Тертуллой или Терентиллой, Руфиллой, Сальвией, Титезенией, а не то и со всеми! Разве не всё равно, где и с кем ты живёшь? — Марк Антоний адресовал это письмо тогда ещё консулу Октавиану, будущему Августу, пытаясь объяснить своё поведение и мотивы своей необъяснимой любви к египетской царице Клеопатре и то, почему он не может бросить её и вернуться в Рим. — Ты упрекаешь меня в предательстве наших богов, в измене нашим законам и традициям. Но я же не только консул и полководец, я ещё обычный человек, который хочет влюбляться и влюбляется, ибо мне претит одно насыщение плоти, душа тоже тянется к любви, как сумрак к свету. И вот я нашёл то, что искал. Мы счастливы с ней, мы больше ничего не хотим. Дайте нам домик на берегу моря, и нам больше ничего не надо. Ты, верно, посмеёшься над моими словами, но это так. Я не знаю, как это получилось. Мы встретились, соединились, прошла неделя, другая, а нам не хотелось расставаться. Вот и всё, но за этим ещё и тайна, которую я не могу тебе объяснить. Ты не веришь в них. А я верю, и в том вся разница. Но она слишком велика и подобна пропасти между нами. Поэтому я и не хочу возвращаться. Что же касается богов, то они меня простят, если захотят понять. А если не захотят, то я не собираюсь просить их о снисхождении. Прощай. Марк Антоний. Vale. Р. S. Передай привет моему внуку Клавдию, я слышал, что моя дочь его совсем оставила и одна твоя Друзилла заботится о нём. Пусть он знает, что и дед его любит».

Эти простые строки настолько трогают, что только человек без сердца не услышит и не согласится с ними. Но Августу нужна была вся власть, вся империя, хоть вояка он был никудышный и все победы ему доставляли другие полководцы. Он так привык к этому, что, когда три легиона Квинтиллия Вара были разбиты в 9 году в Тевтобургском лесу и все тридцать тысяч римских воинов полегли бесславно вследствие бездарности полководца, Август до конца своих дней не мог забыть этого, а вспомнив, бился головой до крови о стену, громко восклицая: «Квинтиллий Вар, Квинтиллий Вар, верни мои легионы!»

Прошло больше получаса. Тиберий всё ещё молчал, полулёжа в воде, точно забыв о существовании префекта. У Макрона даже ноги затекли, он устал стоять, а сесть пред императором было нельзя. Наконец властитель шумно вздохнул, поднял гноящиеся глаза на начальника своей гвардии и прошептал:

— Позови его, я сам хочу с ним говорить...