Но это только на второй взгляд "Адам" Г. Л. Олди - такая вот вся из себя злободневная постановка. Мне же кажется, что это скорее футурологическое эссе, "обремененное" сюжетом - для большей доступности мыслей, в него заложенных.

Кого-то судьба мира, описанная (предсказанная?!..) Олди в "Адаме", испугает. А кто-то просто пожмет плечами: ну и что, к этому все и идет. Не зря ведь нарастает повальное увлечение эзотерикой. Новое столетие несет в себе новые уровни развития нашей цивилизации. Это раньше думали, что с помощью всяческих НТР мы придем к светлому будущему - а теперь ставка делается на информационные технологии. И на развитие внутренних способностей человека; и одно напрямую связано с другим.

Главное - срабатывает же! И астрологические прогнозы в последнее время оказываются вернее метеорологических, и все больше людей видят ауры, вещие сны, гадают по саперской лопатке... то есть, по бараньей, конечно. А каждому известно: чем больше тренируешься, тем больших успехов достигаешь. Прямо как в "Адаме" Олди - не сразу ведь люди "вспомнили" свои прошлые жизни.

Всех ли зрителей, увидевших постановку "Адама", испугает будущее от Генри Лайона? Или - испугаются только за тех своих родных, которым суждено будет стать "сейфами", - да еще за себя немного, чтобы не оказаться в роли таковых.

Лично меня в "Адаме" больше всего порадовала позиция авторов: показаны обе точки зрения, и "проснувшегося", и "сейфа". И однозначный вывод о вредности (полезности) описанной в постановке эволюции отсутствует.

Отцам и детям дан шанс найти примирение, но "конец детства" наступил. Замкнется ли история человечества в кольцо или спружинит спиралью, уходящей в небо, - решать зрителю, каждому для себя.

Решим ли?..

* * *

Спи, сестра!

Я - твой страх.

Г. Л. Олди

Мы завтра с тобою проснемся, сестра

уже не под небом, не в доме, в постели.

Мы завтра проснемся с тобой в одном теле

и жизни былые построятся в ряд.

Профессор, литейщик, гончар и визирь,

портовая шлюха, и жрица, и летчик

я вспомню о них посреди этой ночи,

и память в меня свои когти вонзит.

Всю тяжесть грехов и всю сладость любви

в мгновенье одно на плечах ощущая,

я их (я - себя!) вдруг в душе повстречаю,

приму и прощу, и не стану винить.

Ты плачешь, сестра? Тебе страшно, сестра?

Увы, ты права: жизнь прежней не будет.

И люди сегодня - не прежние люди,

а прежних терзают неверье и страх.

Их мало уже: с каждым днем в небеса

уходят они, чтобы в детях вернуться

и в детях они-то, конечно, проснутся,

но что-то такое исчезнет в глазах.

Поймем ли, сестра, их тоску, их мечты?

Не разумом - сердцем - поймем ли? Не знаю...

Но их как проклятие с благом встречаю

и пью сей коктейль, и сжигаю мосты...

* * *

Возвращаешься в зал, не уверенный в том, что возвращаешься - именно ты.

И, словно почувствовав эту твою неуверенность, позади тяжело шуршит водопад занавеса - отсекая, успокаивая.

Антракт.

* * *

Возвращаемся в зал после антракта.

Возвращаемся...

Криминалисты и писатели-детективщики утверждают, что преступник всегда возвращается на место преступления. Ну а писателя-фантаста иногда невыносимо влечет вернуться обратно - к пройденному, так сказать. Не обязательно в приквеле-сиквеле, традиционно считающихся уделом убогих духом - но хотя бы в продолжении непрямом. Зная лучше многих, что в одну реку дважды не войти, мечтают хотя бы махнуть рукой знакомым, выстраданным персонажам, с которыми вместе прожили часть своей жизни, и часто - всю их жизнь.

Думаете, я о "Нам здесь жить" и "Вашем выходе"? Нет, я о "Песнях Петера Сьлядека". И не только о них.

Возвращения-перемигивания складывают в разрозненную жизнь вроде бы целые кусочки. "Герой должен быть один" и "Одиссей, сын Лаэрта". "Я возьму сам" и "Сумерки мира". "Шутов хоронят за оградой" и "Войти в образ".

Что будет, если жизнь помножить на жизнь?

"Жизнь, которой не было"? И - "Маг в Законе", "Богадельня", "Песни Петера Сьлядека"...

Новый цикл малых, средних и больших произведений-постановок Генри Лайона, который условно можно назвать "хенингским". Объединен он даже не местом действия, а иногда всего лишь упоминаниями о таковом: о герцогстве Хенинг, выдуманном Олди и, по словам самих писателей, находящемся примерно в районе Фландрии - Голландии. Оставим в стороне крупные вещи цикла, "Мага" и "Богадельню", которые достойны отдельной и весьма занимательной беседы. Обратимся-ка к "Песням".

Форма их исполнения выбрана двуликим режиссером удачно: ибо позволяет прикормить птицу нашего воображения необычной ситуацией, а уж потом неспешно и обстоятельно рассказать историю. Потому что "Песни", если брать их сердцевинные сюжеты, - именно истории, сказки для взрослых - и по динамике своей весьма и весьма отличаются от обычных произведений Олди. Как и в традиционных сказках, здесь есть некие изначальные "условия игры", несколько попыток разрешить проблему (игра в "Норнсколль", хождение преследуемого джинном Джаммаля к разного рода специалистам по изгнанию таковых, словесные и оружные дуэли Ахилла Морацци...) - и, главное, разрешение проблемы, причем зачастую предсказуемое, как бы само собой вытекающее из всего, что случилось до финала. Вот только за мгновение до развязки (или уже после того, как она произошла) пара-тройка фраз переворачивает наше видение ситуации с ног на голову. Или, точнее, как раз ставит с головы на ноги.

И оживший отец Игнатий, бывший Жодем Лангбард, вдруг кажется нам отзвуком и знаком будущей беды; Ахилл-младший - воплощением воинственного Квиринуса; Керим Джаммаль - добрым ангелом-хранителем своего джинна по имени Совесть... Да и сам Петер Сьлядек, вроде бы играющий роль этакой Шахерезады, в действительности не столь пассивен и нужен авторам "еще для чего-то". Вдруг появляется в "Бледности..." упоминание о лютне "Капризная госпожа", побуждающей хозяина к вечным скитаниям, - и мы начинаем подозревать, что четырьмя-то историями "Песни" не ограничатся. Вряд ли они разрастутся до объемов семикнижья, как это случилось с "Ведьмаком" Анджея Сапковского, но и без логического своего завершения, как цикла, останутся - вряд ли!

Во всяком случае, никто не запрещает нам на это надеяться.

* * *

Ну, посадишь в кувшин, ну, зальешь сургучом.

И избавился, да? - Ты забыл кой о чем.

Я же совесть твоя, о болван из болванов!

Я с тобою всегда - здесь, за левым плечом.

* * *

А еще в этом театре умеют подбирать нужные костюмы и декорации - вы заметили? Причем делают это так мастерски, что порой остается развести руками и срочно бежать в библиотеку за справочником. Ну, хотя бы чтоб узнать, что значит слово "ашикеры" (что такое "тухес", смутно догадываемся, но спрашивать... нет, не будем спрашивать). Можно, конечно, заподозрить, что местные постановщики выполняют заказ Министерства просвещения, но они ведь будут отнекиваться или - еще лучше! - загадочно улыбаться и цитировать самих себя: "Впрочем, мы и не обещали давать ответы на все загадки Мироздания..."

Ну их, загадки!

Тем более что Олди мастера их загадывать - вот как раз теми самыми костюмами и декорациями. То зачем-то назовут Морацци-младшего Ахиллом, то для истории про излишне совестливого торговца выбирают старую-престарую историю с освобожденным джинном - и Керим Джаммаль становится честнее пионера Вольки...

А иногда еще и шутят с нами: если уж упоминают Верону, так непременно вставляют туда эпизод с неким Тибальдом, учеником великого фехтовальщика. Поневоле спрашиваешь себя: где просто игра, а где - намек на некий смысловой пласт, который авторы не сочли нужным выпячивать и прописывать прямым текстом? Вот, например, с той же Вероной. Помнится, именно там, согласно Шекспиру, была произнесена фраза: "Благородные режутся только остротами"...

Двое (трое?..) стоят в тени и едва заметно улыбаются, наблюдая за нашими гаданьями.

* * *

Словесный выпад.

Усталый вызов.

Кто мертв - тот вышел,

Кто жив - тот выждал...

А хочешь - выше!

Проклятье страхом

не меч, не плаха.

Своя рубаха

могилой пахнет.

"Я... Папа! папа!.."

Безглазый идол,

что ты увидел

во мне? Обиду?

Свою ли битву?

...и небыль - былью!

Страх победивший,

взлечу ли выше?

Я - шпажной сталью,

словами вышит!

...я - мертв.

Я - вышел.

* * *

Переодеванья здесь в чести, равно как и маски; точно так же в этом театре с особым чувством относятся к Востоку с его непривычными для Запада философией и культурой. И постановки частенько делают на грани смешения того и другого, словно вопреки Киплингу, - вспомним хотя бы "Нопэрапон", где переплелись две сюжетные линии: средневековой Японии и современного Харькова, театр Но и вполне узнаваемые писатели-фантасты Украины.

В "Нопэрапоне" же, отнюдь не впервые, прозвучала еще одна очень важная для Олди тема - тема ученичества и мастерства, цены того и другого - и обесценивания оных, если... Вот о "если" Олди и говорили, сперва в упомянутом "Нопэрапоне", потом в "Маге в Законе", так или иначе затрагивали тему подаренного могущества (мастерства) в "Я возьму сам", "Богадельне", "Одиссее, сыне Лаэрта". В очередной раз коснулись и в повести "Бледность не порок, маэстро". "Бледность" ведь, при всей антуражной и композиционной несхожести, сильно перекликается именно с "Нопэрапоном" - только здесь бессильный оправдать надежды мастера и отца герой делает другой выбор. Он, надевший на себя не маску, но шлем, решает пользоваться даром бога Квиринуса и после того, как отомстил убийце отца. И безликая статуя (чем не нопэрапон?!..) не одергивает дерзкого смертного, не сумевшего вовремя остановиться. Уж не потому ли, что надевая шлем, Ахилл всякий раз становился на время Квиринусом, оживлял его?

В цикле "Песни Петера Сьлядека" тема обмена сущностями вообще звучит часто. Тот же Керим Джаммаль, по сути, становится воплощением Стагнаша Абд-аль-Рашида; в "Балладе двойников" Жодем Лангбард и отец Игнатий "меняются" своими характерами, и когда один предается смиренным молитвам, другой чинит зверства, - но и наоборот.

В "Балладе двойников" в декорации западноевропейского Средневековья, если задуматься, вписана философия Востока: взаимодействия двух противоположных начал (инь-ян), суть которого раскрывается именно в существовании обеих составляющих - и гармония достигается благодаря принятию ими своей разности, отличности друг от друга. При этом изначально герои ведут себя именно так, как должны бы, исходя из западноевропейского мировоззрения. Непримиримая борьба (а не взаимодействие) добра со злом, черного с белым здесь оказывается недейственной. Ибо для того, чтобы окончательно победить зло, добро должно умереть само. И наоборот. В таких условиях эта пресловутая борьба обретает абсурдность - все равно, что Мюнхгаузен тянул бы себя за волосы из болота. Масса усилий, возрастающая плотность сопротивления и минимальный объем пользы.

Но опять же, разглагольствовать на темы мудрости и правильного выбора хорошо, сидя в полутемном зрительном зале. А постановщики снова - в который раз! - берут тебя вежливо под ручку и ведут на сцену.

Что выбрал бы в данном случае ты?

Молчишь.

* * *

По вздоху, по мысли, по стону

в тебя проникает судьба.

И будто венец многотонный

падёт на немого раба.

Ты шут в хороводе жутчайшем,

ты выбран, ты выброшен вон.

Качаются медленно чаши.