Сабля князя Пожарского

Разговор за столом был деловой.

— А я, кажись, знаю, как искать Ермачка Смирного, причем так, чтобы не идти за ним в Земский приказ, — сказал Гаврила. — У покойного деда остались приятели, старые приказные, они к нам приходили, а сейчас, поди, при внуках на покое живут. Тот Ермачко им должен быть ведом. Погоди, дядька, доем — и припомню имена.

— Дело говоришь, — одобрил Чекмай и убрал с усов и бороды длинные и тонкие капустные ошметки. — У тебя же и причина есть их навестить — рассказать про деда.

И тут откуда-то сверху донесся пронзительный визг.

— Мои! — воскликнула Настасья, как раз перекладывавшая в миску горячие оладьи, чтобы полить их медом.

Метнув миску на стол, она подхватила кочергу и кинулась к лестнице, что вела в девичью светелку. Чекмай и Гаврила поспешили следом.

В светелке они обнаружили полуголого Павлика. Он сидел на полу, обхватив голову руками, а Дарьюшка с Аксиньюшкой били его всем, что под руку подворачивалось. Да и неудивительно — девки перепугались, когда к ним ввалился плохо соображающий и почти раздетый молодец.

Чекмай вовремя удержал Настасьину руку — удар кочерги по дурной голове мог оказаться смертельным. Гаврила же быстро вытащил свое приобретение на лестницу и спустил по ступеням.

— Гони его в тычки! — крикнул сверху Чекмай. — Вычеркиваем из списка — и пусть катится на все четыре стороны!

Бусурмана в тычки согнали со двора. Потом долго успокаивали Настасью и девок, божились, что больше они этого аспида никогда не увидят. Наконец Чекмай увел Гаврилу из материнского дома. По дороге к княжьему двору ничем не попрекнул, и лишь, взойдя наверх, сказал задумчиво:

— Не забыть бы попросить отца Гурия проповедь прочитать о вреде милосердия.

Остаток дня они сверяли и изучали столбцы Разбойного и Земского приказа. Выяснили, что за Ростокиным чуть не десять лет шалит атаман Мишута Сусло со своими налетчиками, и многие его видели, да только издали, и Мишута неуловим. Потом обратили внимание на некого Дорошка Супрыгу, труженика Земского приказа, который занимался шалостями Сусла, когда тот появлялся на Москве. Было еще несколько имен, к которым стоило приглядеться. Хотя бы к атаману Густомесу, оседлавшему Стромынку; судя по всему, Густомес, взяв добычу, прятал ее в деревне Щелково, принадлежащей князьям Трубецким.

А потом Чекмая вызвали на двор.

— Тут один детина шатается, то взад-вперед пройдется, то норовит через забор заглянуть, и все как-то по-дурацки, открыто.

— Пошли, разберемся, — и Чекмай, подозвав двух надежных и плечистых молодцов, вышел с ними за ворота.

На другой стороне Ивановского переулка торчал человек с непокрытой головой, в длинной рубахе, достигавшей края голенищ.

— Сей? — спросил Чекмай.

— Он самый.

— Возвращайтесь. Он не опасен.

Но молодцы остались стоять у калитки. Мало кому внушил бы доверие кудлатый человек, что среди бела дня разгуливает в бабьей рубахе.

— Ступай прочь, Бусурман, тебе тут делать нечего, — сказал, подойдя, Чекмай.

— Ты мне сперва скажи, из какого списка собрался меня вычеркивать.

За несколько часов Павлик протрезвел. Говорил внятно, глядел прямо.

— Рубаху где взял?

— С веревки стянул. Я верну.

— Ступай. Ты нам не надобен.

— А коли пригожусь?

— Бабьи рубахи с веревок таскать?

— В каком списке я был?

— Мы искали нужных людей. Думали, из тебя выйдет толк. Ошиблись, ты уж прости, — Чекмай повернулся и пошел прочь.

Павлик забежал вперед и заступил ему дорогу.

— А ты испытай меня!

— Есть на Москве человек, Мамлей Ластуха, — поразмыслив, сказал Чекмай. — Он лет сорока, я полагаю, а лицом, хотя имя вроде татарское, почти не смахивает на татарина. Разве что глаза как-то по-татарски щурит. Где обретается — хрен его знает. Вот тебе три дня. Отыщешь — будем разговаривать. Нет — не обессудь.

— Сыщу. А как с ним дальше быть?

— Приходи сюда, спроси Чекмая. Да без лишнего шума.

— И то будет исполнено, — как полагается приказному служителю, четко отвечал Павлик. Затем, не прощаясь, повернулся и зашагал прочь. Люди давали дорогу чудаку в бабьей рубахе и громко смеялись у него за спиной. Но его это вовсе не смущало.

Чекмай проводил Бусурмана взглядом и усмехнулся — чего только не увидишь на княжьей службе…

Оказалось — было еще поручение, да такое, что похожего исполнять не доводилось. К нему подбежал Ивашка, служивший на посылках, и доложил, что княгиня велит прийти.

Прасковья Варфоломеевна редко напрямую о чем-то просила Чекмая, а более — через мужа. Именно князь еще зимой передал, что она сама хочет выбрать изразцы для нового дома, так чтобы ей принесли образцы. Князь укатил по зимнику в Новгород, а Чекмай сам был при том, как два купца предлагали княгине товар.

— Что твоей милости угодно? — спросил он, поклонившись и встав в дверях опочивальни.

— Сослужи мне службу — поезжай на двор покойного князя Зотова и забери оттуда княжну Вассу. Вот ее мамка, она с тобой поедет, — княгиня указала на женщину средних лет, стоявшую у стены вместе с комнатными женщинами.

— Исполню, коли велишь, — отвечал несколько удивленный поручением Чекмай. — Только возок наш… Подойдет ли для княжны?..

Возок был стар, и Чекмай собирался к следующей осени раздобыть новый.

Княгиня посмотрела на мамку.

— Так нам хоть на старой кляче верхом, лишь бы поскорей оттуда уехать, — сказала мамка. — Беда, беда!

В возок заложили возника, на облучок сел Пафнутьич, на другого возника вскочил верхом Чекмай, с ним пошли пешком Дементий — пожилой мужичище той породы, что бычка могут на плечах унести, и Стенька — тоже крепкий детинушка.

Дементия Чекмай раздобыл в Новгороде — тот был ведомым кулачным бойцом, не раз стаивал в стенке, в самом челе, хотя бойца-надежи, что прорывает с налету стенку противника, из него не получилось, чересчур тяжел для быстрого бега. Решив, что такой кулак величиной с горшок-кашник на войне непременно понадобится, Чекмай сговорился с ним и увел его с собой. И точно — в поиск Дементий не ходил, был изрядно велик и неповоротлив, а при князе состоял и однажды этим самым кулаком насмерть зашиб подосланного убийцу.

А пока запрягали одного возника и седлали другого, мамка Манефа Григорьевна все обсказала.

Княжна в Смуту потеряла родителей, жила при бабке, а та возьми да и помри. В тот же день часть дворни разбежалась — ушли дворник, истопник, кухарка с мужем. Близкой родни не осталось, одну Вассушку в терему оставлять негоже. Опять же — положил на нее глаз некий молодец и вбил себе в голову, что непременно должен ее увезти. Пока бабка была жива — он не осмеливался, а теперь девицу и защитить некому. Григорьевна и побежала к княгине Пожарской…

— Кабы у нас государыня была! — говорила она Чекмаю. — Так нет государыни, государя никак не женят. А заведено — при царице живут боярышни-сиротинушки, учатся рукодельям и Закону Божию, и она их замуж выдает. Была бы государыня — я бы ей в ноженьки пала: забери Вассушку, спрячь ее! А государыни-то и нет…

— Да, тут у нас сущая беда, — согласился Чекмай.

О том, как молодой государь пожелал жениться по собственному выбору, да злые люди помешали, вся Москва знала. Великая инокиня Марфа, не пожелав видеть невесткой Марью Хлопову, сейчас, сказывали, избрала княжну Марью Долгорукую. С этим делом уже следовало спешить — молодца стараются обыкновенно женить лет в двадцать, а государю — двадцать восемь, поди.

Замысел мамки был весьма неглуп — в палатах князя Пожарского девица была в полной безопасности. А для княгини это — богоугодное дело.

Мамку посадили в возок, Чекмай подбоднул коня каблуками, и они неторопливо двинулись к Дмитровке. Там совсем недавно начали заводить дворы знатные люди, а зотовский был выстроен при царе Борисе, благосклонном к князьям Зотовым, не настолько родовитым, чтобы мешать ему в его замыслах.

Когда подъезжали — Чекмай услышал заполошные крики. Услышала их и мамка Григорьевна.

— Это он, ирод проклятый, это он! — завопила мамка.

Чекмай редко брал с собой саблю, а вот хороший персидский клинок и летучий кистень дома не оставлял. Он спешился и, спросив у мамки, где может быть княжна, побежал, скользя по раскисшему двору, к терему, Дементий со Стенькой — следом.

Это действительно был попытка похищения. Неведомый молодец привел четверых товарищей, в переулке их ждал возок. Княжну, заткнув ей рот, уже несли на руках к тому возку. Сенные девки уже и визжать не могли — дыхание иссякло. Одна стояла, привалившись к стене, другая сидела на ступеньках крыльца.

— Совсем сдурели! — сказал Чекмай, заступая похитителям путь. — Смута давно кончилась, а вы еще колобродите!

Летучий кистень в опытных руках — очень неприятное орудие. В бою не на жизнь, а на смерть, им можно так благословить противника в висок, что — со святыми упокой. Чекмай же, шагнув вперед и в сторону, хорошо треснул одного из похитителей по плечу. Судя по крику — сломал какую-то кость. Дементий, тоже бывший при кистене, даже не стал вытаскивать рукоять из-за пояса — обошелся кулачищами. Стенька же подхватил княжну и не дал ей упасть в грязь.

На него наскочил долговязый детинушка, попытался выхватить перепуганную княжну, однако Чекмай это затею разгадал. Он ловко перехватил руку противника, вывернул и уложил детинушку рожей в слякоть.

Девушку закинули в возок к мамке, возок покатил прочь, а Чекмай с товарищами остались прикрывать отступление. Но похитители разбежались.

— Сопливцы! — презрительно сказал Стенька. — Боя не видывали, а туда же…

— Возвращайтесь на княжий двор, да с бережением, — велел Чекмай, — а я поеду охранять возок. Как быть с дворней — пусть княгиня решает.

Когда добрались до Лубянки, когда возок въехал в распахнутые ворота, Чекмай спешился у крыльца и кинул повод парнишке Фролке.

— Пафнутьич, поближе, поближе подводи! — крикнул он.

— Не получается! — отвечал Пафнутьич.

Делать нечего — Чекмай по грязи подошел к возку.

— Не дрожи, княжна, я тебя на руках донесу, — сказал он. — Держись за меня крепче. Потом доставим тебя, Григорьевна.

На гульбище вышла княгиня с юными княжнами и комнатными женщинами.

— Неси прямо ко мне, — велела княгиня.

— Не могу, у меня сапоги — чуть не по колено в грязи.

— Ничего, девки полы отчистят.

Пол в палатах княгини, был устлан войлоком, поверх войлока натянуто плотное сукно мясного цвета.

Вышел на гульбище и сам князь.

— Надобно писать челобитную в Земский приказ! — крикнул ему Чекмай. — Среди бела дня девку выкрасть хотели! Это так оставлять нельзя.

И, оглядевшись, высмотрел в дворне детину покрепче, Федьку, велел ему взнести на крыльцо мамку Григорьевну.

— Будет челобитная! — отвечал князь. — Только нужны имена и прозвания.

— Будут имена!

Чекмай внес княжну в богато убранный покой, поставил на ноги, она покачнулась, тут же к ней кинулись женщины, усадили на лавку.

— Набралась страху, бедненькая… Обеспамятела, голубушка… — шептали они.

Княжна Васса уже в возке пришла в себя, она даже не нуждалась в том, чтобы ее на руках по лестницам таскали. А мамка Григорьевна опустилась перед Чекмаем на колени:

— Бог тебя наградит, молодец!

— Да ладно тебе…

Княжна встала и сделала шаг к Чекмаю. Он повернулся и тут наконец разглядел девушку.

На вид ей было лет шестнадцать. В суматохе она потеряла девичью повязку с головы, ворот рубахи был надорван, черная однорядка распахнута, волосы взъерошились. Княжну вытащили, как она по дому ходила, без белил и румян, а в том, чтобы брови чернить, у нее нужды не было — от природы черны и довольно густы. Чем-то она смахивала на Павлика Бусурмана — может, тоже в роду были черкесы, приехавшие на Москву еще при царе Иване.

Княжна встала перед Чекмаем и уставилась на него так, как девице глядеть не положено, без всякого стыда.

— Ахти мне, голубушка моя! — воскликнула мамка Григорьевна, с трудом поднялась на ноги и обняла ее. — Ты прости, молодец, мы потом поблагодарим… молебен во здравие тебе закажем…

— Веди ее наверх, я велела приготовить ей постель в светлице, — сказала княгиня. И княжну Зотову увели.

— Пойду и я, — сказал Чекмай, — дела много.

— Ступай. Моя благодарность потом будет.

Чекмай кивнул и вышел.

Глава четвертая

Ермачко Смирной отыскался на Ивановской площади. Он устал служить в Земском приказе, опять же — годы немолодые, ему за пятьдесят, уже с дубинкой за вором не побегаешь, да и хворь привязалась — именуемая почечуй. С этой хворью Ермачко пошел к лекарю-немцу, из тех, что приехали из Лифляндии при царе Борисе, и узнал, что она от долгого сидения приключается, а в приказе за столом случалось и от рассвета до заката сидеть. К тому же, наследство от дедова младшего брата, потерявшего в Смуту семью, вовремя осталось — домишко с садом. Домишко Ермачко тут же сдал купцу — благо тот стоял в хорошем месте, на Ильинке, а улица-то — торговая.

Потом он сговорился с площадным подьячим Савелием Винником, стал исполнять поручения. Совсем без дела — нельзя. Хотя бы потому, что дома — вдовая тетка, а выносить ее общество целый день — никаких сил не хватит.

Чекмай встретился со Смирным там, где русскому человеку приятно и сподручно встречаться, — в кабаке.

Он увидел человека, которого верней всего было бы назвать тусклым. Голос — тихий, ровный и невыразительный, взгляд погасший, движения — такие, будто он силу берег, и годы тоже какие-то невнятные: уже давно не молодец, пока еще не старец. По случаю знакомства выпили по чарочке, и Смирной малость ожил.

— Послужить князю — отчего бы нет? — сказал Ермачко. — Да только у меня условие есть.

— Говори.

— Меня как смолоду кликали Ермачком, так и по сей день кличут. Даже в столбцах Ермачком пишут. А я — Ермолай Степанович! Так-то! — вдруг воскликнул Смирной. — Желаю, чтобы Ермачком не кликали! У меня уж двое внуков, перед ними стыдно!