Домовая любовь

Дверь открылась. Катя, удивлённая и красивая, стояла и смотрела на Марину. На Катиной заправленной кровати лежала девушка в переливающемся аквамариновом топе. Она вытащила из уха айфоновый наушник и держала его в пальцах. Что-то круглое, на «о», вспоминала Марина. Оля или Олеся из параллели, то ли «А», то ли «Д». Рядом на кровати лежали айфон и второй наушник. Его только что выудила из уха Катя. Марине захотелось написать об этом ingredients.

– А я думала, ты уехала. – Катя старательно улыбнулась.

– А я уехала. – Марина развернулась и двинулась.

Проходя мимо зеркала, она заметила, что стрелки её обратились в потные кляксы, а глаза в мокрых пауков. В подъезде Марина встретила маленького ребёнка и его мать. Ребёнок держался за перила, как за бортики вольера или за решётку клетки. Марина удивилась, она почти забыла о существовании людей такого типа, как дети.

Город был таким, будто снова ничего не произошло. Марина ходила и дышала. Смотрела и слушала. Город был непонятным и сложным. Марина видела район метро с кафе и магазинами, широкую улицу с машинами, бульвар тоже с машинами, пешеходами, велодорожками, закуток пяти этажек, отряд многоэтажек, парк, пустынную промзону, пустырь у железки, овощной рынок, церковь, постоянные автостоянки, автосервисы, торговый центр, в котором удалось зайти в туалет. Марина не могла собрать этот город в единое пространство, он упирался, состоял из разных кусков пазла, которые не подходили друг другу. У города не было лица. Темнело и холодело. Марина ёжилась, вспомнила про куртку в руках, надела. После девяти вечера снова захотелось в туалет. Повстречался торговый центр с древним, советским названием. На первом этаже засел супермаркет. Живот болел от голода, но Марина считала, что он болит от чего-то другого. И не было денег. Вообще ничего не было. Марина поднялась по лестнице. На втором этаже за стеклянной закрытой дверью белел неработающий офис. На третьем – коридорами простирался полупрозрачный улей торговых ремонтных павильонов. Марина шла вдоль аллеи из обоев, плитки, ламината, штор, линолеума, душевых шлангов и кранов, дверей, замков к ним. Свет горел во всех прозрачных сотах, павильоны были не заперты, но продавцов не находилось. Марина сняла капюшон худи, продолжая двигаться по коридору, и почувствовала себя королевой безлюдного, заброшенного государства. Где всё было для квартир людей, а самих людей не было. В одной из сот она увидела немолодого человека в очках и жилете. Он походил на профессора или учителя из американских сериалов. Марина всё таким же хриплым, арестантским голосом спросила, где туалет. Человек спокойно, занудно и подробно объяснил. Марина пропетляла по галереям ровно по инструкции и нашла узкую дверь без таблички. Включила свет. Это оказался хозяйственный закуток со швабрами, моющими средствами и офисным стулом без одного подлокотника. Туалет оказался за соседней дверью. Здесь была серая вытирательная бумага, кусок мыла и настоящее маленькое полотенце с енотом из древнего советского мультфильма. Так Марина поняла, что это туалет для сотрудников.

Когда она спустилась на первый этаж, супермаркет уже не работал, вход в него был загорожен жалюзи. Автоматические двери на выход не работали. Марина подёргала дверь с ручкой, она тоже была закрыта. На третьем этаже человека-профессора не было. Марина снова оказалась заперта в одиночку. Она сняла куртку и почувствовала тяжёлую усталость. Можно было лечь на один из продающихся диванов, расставленных прямо в коридоре, но Марина вернулась в пахнущую хлоркой подсобку, зашла туда, не включая света, закрыла дверь, села на офисный стул и накрылась курткой.

Разбудила её молодая женщина, азиатка, в фартуке уборщицы. Она не удивлялась и не злилась. Просто пыталась вытащить из-под Марининой спины швабру. Во сне Марина отъехала на стуле к стене и загородила угол со щётками, швабрами и ведром. Марина вскочила и побежала. Уже на белой от утра улице она вспомнила, что оставила в подсобке куртку.

Когда Марина добралась до своего двора, дети шли в школу, в ту самую, ближайшую, в которой мать не оставила её учиться. Значит, было около половины девятого. В подъезде она встретила соседку, поздоровалась. В знакомой двери, обитой синеватым кожзаменителем, блестел новый замок. Кожзаменитель был повреждён, торчал клочьями вокруг замка, из него рвался поролон. Марина позвонила в дверь, потом постучала, потом стала дёргать новую колючую от стружки ручку. Лера сидела в темноте, в коридоре на стуле, плакала и радовалась, что Марина вернулась. Вчера она дождалась, когда похмельный слесарь врежет новый замок, позвонила Катиной маме на мобильный, та раздражённо подтвердила, что Марина ненадолго заглядывала. Лера принялась ждать, заснула, проснулась в шесть, пришла в коридор и продолжила ждать на установленном дочерью в коридоре стуле. Пока та стучалась, Лера глотала слёзы со смешанными обрубками слов, которые пыталась собрать для Марины, но не справлялась.

Пришло-пришло то самое время, чтобы поговорить. Оно – сейчас. Лера решила, что не может открыть, пока не отыщет слова, хотя бы несколько, чтобы поговорить с дочерью. Марина дёргала ручку, стучала в дверь и принялась говорить голосом, а не дверью, что ей шестнадцать, что она замёрзла, хочет в туалет и есть. Она стала кричать, что она тоже тут живёт, тоже тут прописана и имеет право зайти в свою квартиру, и что она ещё ребёнок, и мать не может её не впускать. Все мысли скатались в какие-то жёсткие узлы, устроили засор в Лериной голове, не проходили в душу, она не могла понять, что делать. Когда Лера открыла дверь, Марины уже не было.

От холода дрожали ноги, руки, пальцы, от голода желудок бился и жёгся, от усталости телу хотелось под тёплый душ и в свою постель. Марине самой снова хотелось запереться.

Она знала, куда идти теперь. Ноги-близнецы сами несли её. Совсем недалеко. Она замечала раньше это место на гугл-карте в смартфоне, но тогда оно ей было без надобности. Глубоко закопанное в жилой квартал, как и всё такое, семейное. На первом этаже кирпичной девятиэтажки. Тёмно-красная табличка с золотистыми буквами говорила, что это опека района и что она работает с десяти. Марина дёрнула на себя тяжёлую деревянную дверь, зашла в жадно освещённый коридор, её встретили пальма в горшке, стенд с флагом и инструкциями, три кожзаменительных кресла, спаянных друг с другом общей спиной и разделённых подлокотниками. Приоткрыла ещё одну дверь в комнату со столом, компьютером, шкафами, двумя календарями – с церквями и животными – и детскими рисунками по стенам. За столом сидела женщина с короткими, крупно завитыми и выкрашенными в жёлтый волосами, пила кофе с сырным бутербродом, смотрела что-то весёлое на телефоне. Увидела Марину. Марина сняла капюшон.

– Закрыто ещё! На двери же сказано, мы с десяти! – быстро нашла слова сотрудница опеки.

Марина вышла в коридор и села на крайнее кожзаменительное кресло ждать.

Весы

Каждый раз, когда Аня приезжала к Мише, он взвешивал её и записывал результат в тетрадку. Если весы показывали меньше, чем прежде, Миша хвалил Аню, целовал её и был радостным. Если она набирала, Миша становился печальным и во время целования рассказывал ей, какая она будет тяжёлая для отношений, для секса, для совместного появления в дружеской компании, если не остановит свой вес. Миша вкусно готовил, особенно по-итальянски. Пасту, лазанью, пиццу. В первые их месяцы они ели всё это интересное вместе, но вскоре Миша принялся делать для Ани отдельные блюда, чаще салаты, тоже вкусные, но однообразные. Состояли они из многих-премногих длинных бледно-зелёных, похожих на ладони с венами и линиями листьев, трёх-четырёх шариков-помидор, нескольких пёрышек тёртого пармезана и ровно пяти капель оливкового масла. Миша установил на бутылку стальную мерную насадку. Салат получался сухим, Аня просила добавки масла. В ответ Миша грустно молчал или произносил, что понимает, что Аню надо жалеть, так как с ней происходит болезнь, но он готов бороться с ней за Аню. Она масло просить перестала, жевала сухие листья. Аня с Мишей познакомились летом. Сейчас заканчивалась осень. Салат айсберг хрустел в Анином рту, как хрустели листья на земле под весом ботинок и воткнутого в них человеческого тела.

У Миши Аня бывала два-три раза в неделю и всегда оставалась голодной. Поэтому она привыкла плотно есть до прихода к нему и после встреч с ним. Однажды она пришла, Миша её взвесил, снова печально заговорил. Потом Аня разделась, легла с Мишей в постель, и её борщ зарычал в животе. Очень вкусный, на курице, густой, с окрасившимся в оранжево-фиолетовое мясом, с капустой, со свёклой, с морковью и даже с опятами. Его приготовила Катя – Анина квартирная соседка, которая хоть и была младше, но кормила Аню материнским образом. Услышав борщ, Миша отказался заниматься с Аней сексом сегодня и совсем – до тех пор, пока она не сбросит три килограмма. Аня любила и Мишу, и заниматься с ним сексом. В то время это было лучшее, что с ней происходило.

Теперь она приходила к нему, он её взвешивал. Не прикасался к ней, но хвалил, когда она сбрасывала. Сидели рядом на диване и смотрели сериалы. Или разговаривали о разном, Миша много и хорошо шутил. Они оба занимались монтажом, Миша показывал Ане, как он работает, учил её, помогал ей с проектами. В день борщевого случая он сказал ей, что от неё несёт капустой. Сказал так, будто это плохо, но сменил с тех пор салат на цветную капусту. Во время приготовления она странно пахла, но понравилась Ане поначалу больше айсберга, была сытнее, но надоела нестерпимо уже на третий день. Миша убеждал её работать над собой – бегать и питаться рисом, гречкой и овощами. Скидывал в мессенджер рецепты. Но сам готовил ей только цветную капусту. Аня работала над собой – ела гречку, рис, кабачки с родительской дачи. На соседкины вопросы говорила – худеет; уходила с кухни, если Катя занималась готовкой, закрывалась в комнате, скручивала плед как сигарету и затыкала нижний дверной проём, чтобы запах не полз.

Это был не голод, а желание вкусноты и сил, которые брались из хлебной, мясной или сладкой еды. Красота и благоухание чужих вкусных блюд – соседкиных или за прозрачными ресторанными окнами – Аню сильно печалили и даже оскорбляли. Но боялась она больше всего Мишиных весов. Как холодная вода в колодце – гладкие и тёмно-зеркальные, – они стали хозяевами Аниной жизни. Они снились ей. Аня пыталась их обманывать, во время взвешивания перемещая баланс на одну ногу. Не помогало. Они показывали правду. Аня стала бояться есть без Миши. Каждый кусок вне его дома казался ей уродливым и страшным. Она очень уставала, то ли без интересной еды, то ли от огромной массы работы. Миша пригласил её с собой в важный проект, и Аня делала сейчас самую тяжёлую его часть. Во второй половине зимы она только работала за компьютером, лежала в съёмной комнате, ездила к Мише и боялась весов.

Как-то она пришла к нему домой, сняла куртку, разулась и привычно, как заключённая к стенке, встала на весы, они показали опять свои злые, квадратные цифры. Вдруг Миша принялся её целовать, называть нежно и тянуть в кровать. Это ушло четыре кило. Аня была такая пустая, что даже не сумела обрадоваться сексу. Он вернулся, иногда был хорош, но взвешивания продолжились. Аня иногда представляла у себя в голове, как закончит эти отношения, но всё тянулась многоэтажная московская зима, Аня не хотела мёрзнуть в одиночку, заниматься своей новой профессией в одиночку, жить в одиночку. Про Мишины весы Аня не рассказывала никому. Оказалось, некому. Ане было очень тяжело. Настя родила ребёнка, говорила, что это не повлияет, но теперь даже не могла найти время поговорить по телефону. Вера уехала работать по контракту в другую страну, и её проблемы казались тяжелее. На терапевта Аня не зарабатывала. С родителями такое не обсудишь, для них «Анины мальчики» и разные другие люди всегда были правы в каких-то связанных с Аней взаимоотношенческих узелках, она – нет.

Аня плохо спала, крутилась в кровати, словно кости у неё, похудевшей, теперь выпирали и мешали распределять тело по постели, хотя это было неправдой. Весы всё приходили ночами, показывали нехорошие цифры, иногда какие-то слова, Аня пыталась вчитаться, разобрать их, но не получалось. Они с Мишей любили одинаковую музыку и кино, оба мечтали заниматься мультипликацией, оба монтировали для денег, делали большой проект. Секс был хороший. Такого человека Ане никогда не найти. Взвешивает – не бьёт.

Однажды весы пришли в неисправность. Аня снова приехала к Мише, сняла куртку, разулась, встала в своё чёрное маленькое озерцо, но оно молчало. Аня и Миша тоже онемели. Аня сошла на ламинат и так и застыла рядом с мёртвыми весами в коридоре. Миша слазил в шкаф в комнате, принёс круглые и плоские таблетки-батарейки. Сел на пол, осторожно взял весовье тело и вскрыл ему брюхо. Аня заворожённо таращилась на внутренности своего страха. Миша почувствовал-понял это и попросил её отойти, его работающий локоть стукался о её колени. Смена батарейки не спасла весы. Те молчали. Миша отнёс их тело на балкон.

Аня решила, что Миша очень скоро заведёт до́ма новые. Она опять вступила в квартиру, стянула куртку, ботинки и остановилась от незнания, как двигаться дальше. Весовье место было пусто. Миша не вышел её встречать. Из само́й квартиры он не выходил почти никогда, всё заказывал по интернету. Но новый аппарат по Аниному взвешиванию всё не появлялся. Тетрадка для записи Аниного веса пролёживала на коридорном комоде. Анины приезды к Мише стали радостней для неё, но он смотрел на её тело теперь с тяжёлым подозрением. И во время секса, когда она была сверху, он сам пытался взвесить её и понять, набрала ли она. Аня ощущала Мишину тревожность. И даже принялась скучать по весам. Отношения Ани и Миши словно потеряли общность, весы связывали их, как собаки или дети соединяют пары. Они редко теперь разговаривали, секс стал быстрым и неискренним, хотя Аня со своей стороны по-прежнему старалась. Она спросила у Миши, почему он не покупает новые весы. Тот ответил зло и сипло, что это вообще-то очевидно, что Аня должна купить новые, так как это она сломала их своим весом.

Аня хотела заказать весы онлайн, но потом решила сходить за ними в офлайн. Она давно нигде не была. Бессмысленно ведь, думала она, жить в Москве, платить такие деньги за комнату, если она никуда не выбирается из компьютера. Кроме как к Мише. Зима уже кончилась, солнце вылезло из-за панелек, лучи полировали серые полы ТЦ. Магазин с электроникой находился на одном этаже с фуд-кортом. Аня не дошла до м. видео, её нос зацепился за забытый запах, она смотрела на съедобную, сильную близнецовую красоту двух бургеров, сидящих на столе, за которым находилась взрослая жующая пара. Аня села за такой же стол, заказала самый классический бургер с мясом и сыром и дольками картошку. Когда принесли, вытащила из него лист салата. Ела медленно, с интересом, силой и бесстрашием. Оставила половину верхней булки и треть картошки, когда насытилась. За весами не пошла и к Мише больше не поехала. Он позвонил один раз, а Аня не ответила. Ей стало значительно легче.

Банкомать

1.

Я никогда не хотела рабствовать, но мне всегда приходилось. Два месяца назад я прекратила. Меня вызвал к себе директор и сказал, что со мной хотят перейти на фриланс. Я ответила, что это интересный эвфемизм для слова «сокращение». Директор сщурился щетиной.

Десять лет назад я поступила в так-себе-вуз, на который наскреблось баллов, переехала в Москву. Во время учёбы я делала вид, что училась. А на самом деле – раздавала листовки, проверяла билеты в кинотеатре, разносила еду в кафе (вот это – недолго). Я всегда хотела деньги. В моей семье их не было. Незнакомцы для меня, они пугали меня вечно и пугались меня вечно. Поэтому, наверное, они мне тяжело давались. Я никогда не умела деньги считать, начинала волноваться, температурить, краснеть при их виде. Трудности были с металлическими, бумажными, даже карточными – невидимыми – деньгами. Я приносила неправильную сдачу или забывала включить в счёт блюдо. В то лето в кафе появился терминал, я случайно вбила в него 120 тысяч рублей вместо 1200. Клиент выпил две кружки пива, не заметил. На следующий день вернулся с наваристым скандалом. Официанткой я больше не работала. На практику я зашла в ад. Подтвердилась моя с собственной школы выработанная теория: учитель ест детей или дети учителя. Эти глодали меня. Я не люблю никаких детей, кроме моей племянницы, но её редко вижу.

В так-себе-вузе хорошо было то, что там давали место в общежитии бесплатно. Но с тремя однокурсницами в комнате чуть-просторнее-купе. Дома мы с братом всегда делили одну детскую, кроме трёх первых моих лет, пока он не родился. Мать и отец занимали вторую комнату. Бабушка, пока жила, помещалась на кухне. Сколько мне хватало памяти, столько я мечтала о своём месте. Без никаких других запахов, звуков, кроме своих собственных.

Ещё во время учёбы я начала рабствовать в офисах: секретарём, потом переводчиком. После окончания так-себе-вуза я потеряла бесплатное жильё в Москве и стала снимать комнату в трёшке с двумя другими иногородними девушками. Не теми, с которыми жила в общежитии и училась. В других комнатах находились по две молодые пары. Дальше складывались различные комбинации моего существования с чужими людьми: вдвоём в комнате в двушке, где по соседству семья с ребёнком; впятером в гигантской комнате с перегородками из шкафов и с кладовкой-аппендиксом – в ней располагались ещё двое, а вся квартира была бывший бальный зал; одна в проходной гостиной в трёшке; втроём в однушке и так далее. Потом я заселилась в комнату в двушке, где во второй жила рыжая девушка, которая не пользовалась ёршиком. После третьего разговора с ней я приняла решение жить всегда одна. Сколько бы это ни стоило.

Я изучила ЦИАН и отправилась в банк. Пухлый сотрудник, почти мой ровесник, вежливо-весело поговорил со мной. Спросил предположительную цену моего будущего жилья. Посчитал, что я должна буду платить банку 57 тысяч ежемесячно. В лучшие рабочие месяцы я получала 52. Но, сказал сотрудник, вы можете взять ипотеку с кем-нибудь, например вашим молодым человеком или подругой (некоторые незамужние девушки берут квартиру на двоих с подругой) или купить комнату. Я поблагодарила его и ушла. Я хотела место только для себя.

В помещении, где кроме меня обитала девочка-не-пользующаяся-ёршиком, я снова открыла ЦИАН и перешла в раздел аренды. На первой же странице я нашла свою-несвою квартиру в очень хорошем районе. Пятиэтажный рай со стареющим населением, тишина, застывшие пейзажи, минимум движения и людей – значит, насилия. Пруд, парк, церковь, река, даже усадьба. Атак, пятёрочка, сбербанк, сколоченный из металлических пластин ТЦ у метро. Малолюдная открытая ветка, красивые, толстые и спокойные крысы на путях. 15 минут от центра и 20 от моей будущей-теперь-бывшей работы.

В моей-немоей квартире свисали свежие обои, отходили недоклеенные плинтуса, по стеклу балконной двери путешествовала трещина. Кухню ремонт не тронул. Ванная новела белым, извивалась лампочка без плафона – тот лежал на стиральной машине. Я попросила малокровного, сине-белого хозяина и гуттаперчевого агента подвесить, они закивали. Подписала договор, протянула им – и их тут же вынесло из квартиры. Я разобралась с плафоном сама.

В квартире было светло, воздушно из-за деревянных рам, окна глядели на деревья, в которых тихонько шумели птицы. Я помыла полы и поверхности, в том числе подоконники и плиту. Съездила в икею за скатертью, шторами, лампой, торшером, столом, посудой, новой решёткой-сушкой, штопором. Приклеила обои, плинтуса, закрепила специальным скотчем трещину на стекле. Купила продуктов, вина, приготовила себе спагетти с креветками. Я находилась одна сама в пространстве, которым не нужно ни с кем делиться. Это моя-немоя квартира. Только мой запах, мой голос, моё присутствие. Я даже зажгла свечи. Чокнулась бокалом с бирюзового цвета стеной. Счастливейший вечер в моей жизни.

Я никогда не хотела рабствовать. Но мне всегда приходилось. Теперь я платила 37 тысяч за квартиру, включая коммуналку. Примерно 13 оставалось у меня от зарплаты. Раньше я чуть откладывала на поездки, технику, одежду, но теперь это сделалось невозможным. Я не расстраивалась, но грустила оттого, что я так мало проводила времени в моей-немоей квартире. Всего час утром, два часа вечером до сна и выходные. Спать одной в квартире мне тоже сильно нравилось. Это был другой сон, качественнее, проникновеннее, сильнее, чем тот, который проходил при других людях. Когда у меня появилась моя-немоя квартира, я стала спокойнее, счастливее, увереннее. Живя здесь, я нашла свою последнюю работу. Даже стала лучше и быстрее справляться. Хотя всё равно недостаточно быстро. Директор говорил, что нельзя тратить 25 минут на один паспорт. Но это моя внимательность, мой перфекционизм. Зато я никогда не ошибалась. Однажды коллега перепутала дочь с матерью в свидетельстве о рождении, и клиентка почти лишилась наследства.

Я решила не дорабатывать две недели до увольнения, а взять отпуск за свой счёт. Директор обрадовался. Собрала вещи. Два нижних ящика занимал не мой хлам, я всегда хотела разобрать его, но всегда спешила домой. У тебя тоже ребёнок маленький? – спрашивали сорабствователи поначалу. Нет, у меня я, моя-немоя квартира, хотела ответить я. Они сочувствовали моему сокращению. Всё же мы проработали вместе четыре года. Алина, которая часто доделывала за меня паспорта, обняла меня. Виктория Алексеевна, которая часто скидывала на меня мелкошрифтовые договоры, пообещала давать подработку. А мы так с тобой и не переспали! – прокричал Иван со стола напротив, не отдирая трубку от уха. Он всё время разговаривал по телефону. Но успевал перевести больше, чем я. Я спросила, не починили ли шредер. Виктория Алексеевна ответила, что нет. Я потом рвала на куски свои ненужные бумаги, кидала их в урну. Мою урну, которая стояла под моим столом, на которую складывала ноги каждым рабствующим днём. Каждому из нас в офисе полагалась чёрная пластиковая урна.

У метро возводили гигантскую тарелку с блином и икрой. Я остановилась покурить. В груди, там, куда обычно приклеиваешь перцовый пластырь, елозило и лезло наверх в горло. Я сопротивлялась, задымляла. Выбросив окурок в урну, достала телефон и написала Соне, что меня сократили. Она тут же ответила, что это ужасно, что они идиоты и чтобы я немедленно шла к ней. То есть написала то, что нужно было. Соня – единственный человек в Москве, с которым я общалась добровольно. Мы познакомились на этой же работе: Соня пришла к нам на три месяца, а потом двинулась дальше, легко переключившись на другую профессию. За три года, что я знаю её, она побыла фотографом, журналистом, переводчиком, сценаристом, пиарщиком, личным ассистентом, библиотекарем, лектором. Удивительно то, что Соня никогда не рабствовала в отличие от всех нас, остальных, она просто занималась работой. Я даже не думала начинать с ней общение, но она сама ввязалась со мной в дружбу, предложила вместе пойти на обед на второй день нашей соработы. Она сама звонила и приглашала посидеть в кафе, пойти гулять или к ней домой. Когда Соня ушла из фирмы, наше общение не прекратилось. Она всё так же звонила и предлагала встретиться. Я никогда не приглашала её или кого-то другого к себе. Соня спрашивала, не бывает ли мне скучно. Нет, не бывает. Но с ней мне иногда хотелось разговаривать. Как в тот день, когда меня уволили.

Пока я шла по Смоленскому бульвару к Парку культуры, Соня написала, что к ней заглянул знакомый народ, принёс вина и чтобы я не пугалась. Я хотела развернуться и уйти обратно к «Смоленской». Сесть в метро, проехать 17 минут, пройти 4 минуты и оказаться в моей-немоей квартире с бирюзовыми стенами. Без других людей, в тепле, тишине, покое. Соня написала, что все классные и активные, и что она меня со всеми перезнакомит, и мы найдём мне новую работу. Я очень хотела выпить и чтобы меня поутешали, поэтому решила дойти до Сони. Она жила в двушке-сталинке с высокими потолками и старой деревянной мебелью бесплатно – её приятель переселился в Берлин и попросил присмотреть за квартирой. Соня приехала из Новосибирска, но жила как москвичка – то есть оплачивала только коммуналку. Москва для Сони была самобранистой скатертью. Тут Соня могла находить и брать всё или почти всё бесплатно или дёшево: жильё, одежду, медицинские услуги, проходки в театр и на фестивали, книги, путешествия. Я спрашивала её, как ей это удаётся. Она отвечала: просто я всех знаю. Это переводилось как: просто я всех люблю.

Ещё в коридоре меня обморозило голосами и смехом. Происходила вечеринка. Человек собралось не несколько, а штук четырнадцать. Они пили, говорили, перемещались, перемешивались. Я ещё не видела этого, но могла ощутить отражение действий в воздухе, услышать голоса, возню. Соня сняла с меня куртку, повесила её на свободный кусочек крючка, завешанного уже одеждой. Ровно поставила мои ботинки в общий ряд гостевой обуви. Обняла, отвела на кухню, закрыла дверь, налила чаю, предложила печенье, поговорила со мной полчаса. Сделала всё как нужно. Я вытирала глаза салфеткой с растительным узором, не пошлым-розничным, а дизайнерским-изощрённым. С синим плющом. Салфетка мягко касалась моих щёк, казалась хлопковой, а не бумажной. Звеня стёклами двери, к нам вломился худой парень с чёлкой. Он стал звать Соню, мяукать. Пытаться увести её за руки. Она – радость моя и многих других – никогда не говорила никому, что его/её шутка глупая. Она и сейчас рассмеялась и нежно сказала, что вернётся ко всем. Чёлочный пихнул в рот печенье и передразнил то, как я плюхаю носом. Соня взяла парня за шкирку и вывела его за дверь. Он ещё чуть помяукал, поскрёбся в стекло и ушёл.

Мы договорись, точнее Соня уговорила меня – искать мне работу прямо на этой вечеринке. В офисе или удалёнку. Я говорила, что устала, что просто хочу побыть дома пару недель, может быть, погулять в парке в моём районе. И не работать. Соня спросила, не станет ли мне скучно. Я хотела ответить, что мне не бывает скучно, я знаю английский язык – значит, мне доступны лучшие истории, которые придумываются сегодня в мире. Соня спросила меня, откуда я возьму на жизнь деньги. Голоса из комнаты стали кричать: «Со-о-о-оня-я!» Два мужских и один женский. Соня обняла меня и поместила мне в руку стакан с вином.

Публика была обычная для быстрорастворимых, выжимающих силы вечеринок. Соня водила меня от одного успешно-выглядящего человека – то мужского, то женского пола – к другому. Почти никто из представленных не казался рабствующим. Соня шутила, что половина из них вернулись из разных заграниц и мы точно теперь разносим между гостями вирус. Все они зарабатывали деньги на проектах. Разновозрастные, от двадцати до новых сорока, равно-расслабленные, свободные, простые, демократичные. Я помню, что десять лет назад на вечеринках (на тех двух, что я была) в офисах, в транспорте люди опыляли своими понтами других, показывали взаимопрезрение, показывали свою значимость. Так стало теперь немодно. Люди почеловечили.

На широком подоконнике само собой появлялись наполненные винные бутылки. Я подходила к нему время от времени. Соня вытащила какую-то мятую историю, как я спасала её, переводила длинную производственную статью на русский за бессонные сутки. На некоторых рассказ произвёл впечатление. Успешно-выглядевшие люди принялись добавлять меня в друзья. Когда они только начали, у меня с ними был один общий друг Соня, постепенно, от человека к человеку, количество их разрасталось. За полчаса я нажила себе столько друзей, сколько обычно не собирала в фейсбуке за год. Мяукающий человек подошёл к нам с Соней и весёлой девушкой Катей, у которой была идеальная квадратная чёлка и чёрнооправные очки. Мяукающий – единственный, не считая меня, не выглядел на этой вечеринке спокойно-успешным, управляющим своей жизнью. Он втиснулся в разговор, принялся показывать на меня пальцем и говорить, что моя рубашка не подходит к моим штанам по цвету и что лицо у меня жёлтое. Она – китаец! Она – китаец! Он держал напротив моего лица свой тонкий палец и повторял-повторял про моё жёлтое лицо и про то, что я китаец. Люди оборачивались. Катя улыбалась всем нам одинаково. Я поняла, что она не воспринимает меня и его всерьёз. Соня отпихнула мяукающего от меня куда-то. Катю позвали. Она ещё раз улыбнулась и исчезла. Я дошла до подоконника, наполнила красным бокал, там же выпила его и поняла, что надо уходить. Двинулась, оттолкнувшись рукой от стены. Шатаясь в полутёмной мешанине выбритых затылков, цветных причёсок, наплечных татуировок, квадратных очков, бород, я щурилась от чужих айфонов и Сони не находила.

Цепляясь за локти, я вышла в коридор. Сняла свою куртку с крюка, уронила штуки три под ней. Чтобы поднять их с пола, я наклонилась, и меня почти вырвало на чужую одежду. Я сложила куртки на тумбу под зеркалом. Мир подрагивал. Я выпрямилась и застыла, чтобы сохранить равновесие. Увидела в зеркале, что у меня правда желтоватое лицо, а ещё свёкольные от вина губы. Я стояла правой ногой на мысу своего левого ботинка. Влезла в него нужной ступнёй. Держась за дверь, я медленно присела, чтобы зашнуроваться. Кнопка джинсов вгрызлась в живот, и я почувствовала свой переполненный мочевой пузырь. Мне предстояло идти до Смоленки, там ехать 17 минут в метро, а потом ещё 4 минуты до дома. Я вытащила ногу из ботинка и прямо в куртке отправилась в туалет. На мне закончилась туалетная бумага. Мне отчего-то понравился этот факт. Сильно тошнило, но не вырвало. Я умылась. Легче не сделалось, а невероятно отчаянно захотелось спать. Руки-ноги отказывались двигаться. Мимо прошла Катя и улыбнулась опять. Из зала слышались разговоры, но так, будто их проигрывали на плёночном диктофоне. Держась за стену, я дошла до двери, толкнула её. В комнате-спальне всё было как всегда, я легла на диван, не на кровать, где я спала обычные два раза, когда оставалась у Сони на ночь. Мне нравился этот диван: он был твёрдым, полезным для спины. Мир всё пошатывался, я вспомнила, что в детстве это называлось вертолётом. Я запахнула куртку и закрыла глаза. Кружение прекратилось. Заклёпки курточных рукавов царапали мне ладони. В правое бедро уткнулся телефон. Кнопка джинсов свирепо ковыряла живот, но расстегнуть их не хватало сил. Голоса вдалеке, будто смеясь, ныряли в воду. Я стала видеть свой стол в офисе и паспорта всех пришедших на вечеринку. Открывала первый – с фото улыбалась Катя в очках и квадратом чёлки. Дверь чуть взвыла, пришли забирать паспорта, а я не перевела ни одного. Хрипло мяукнуло раз, потом ещё два раза. Стол с паспортами исчез, появилась простая темнота. Джинсовая кнопка перестала грызться, животу сделалось свободнее и холоднее. Куртка распахнулась. Неприятное заменилось приятным, потом больным, потом снова приятным. Мне захотелось сделать это понятным, законченным тут же и продолженным одновременно. Прежде чем суметь начать думать, я уснула.

Когда проснулась, сквозь штору лез синий свет – такая заставка раннего утра. На Сониной кровати, обнявшись, спали парень и девушка, накрытые пледом. Они были в одежде, но не в верхней, как я. Я не знала их, но запомнила со вчера. Мне было холодно, я застегнула куртку и встала. Джинсы были застёгнуты на молнию, но не кнопку. Я втащила её в прорезь. Достала телефон, он почти сел, но показал 5:42. Вышла в коридор. С кухни несло сигаретный запах и голоса. Один был Сонин. Хотелось в туалет очень, и болела голова. Но я решила теперь терпеть. Влезла в ботинки, зашнуровала, взяла рюкзак и выбралась из квартиры.

2.

На вторую неделю моего нерабствования я узнала из ленты фейсбука, что эпидемия пришла в Москву и люди стали запираться в самоизоляции. Я выходила за это время из дома один раз в пятёрочку. Выходила в старом своём чёрном маловатом пальто. Маленькое чёрное пальто. Обычная моя куртка и джинсы, футболка, свитер, лифчик, трусы комковались в двух чёрных мусорных пакетах в ванной за стиралкой, я собиралась их когда-нибудь постирать. В другой раз мне привёз продукты курьер. В парк не хотелось. К людям не хотелось. Вовне не хотелось. Не хотелось мыться, одеваться, не-забывать ключи, не-забывать кошелёк, не-забывать телефон. Мне не понравился вирус, но понравилась изоляция. Теперь мой любимый образ жизни был общеоправданным. Можно не врать маме в вотсапных переписках, почему я работаю из дома. Работать было не над чем. Я разбрасывала сообщения знакомым, для которых переводила раньше. Они не отвечали или отвечали да-если-что-будет-напишу. В день, когда у меня закончился мой воображаемый отпуск, в который я отправилась, чтобы не отрабатывать две недели, мне позвонила Алина, кратко узнала, как у меня дела, и рассказала, что их всех отправляют на удалёнку и, летают слухи, что работы не станет никакой. Вероятно, она хотела меня ободрить, показать, что все в одной со мной ситуации. Я посочувствовала ей. Ещё через две недели изоляция в Москве сделалась обязательной. Теперь мой любимый образ жизни был общепринудительным. Я посочувствовала всем. Наступало первое число месяца. Совсем не хотелось идти вовне. Я влезла в старые штаны, худи, сверху натянула маленькое чёрное пальто. Надела респиратор, несколько осталось после ремонта. Я дошла до банкомата, сняла 37 тысяч. На карточке оставалось 20. Помнила, что в документовой папке спали 100 долларов и на другой карте пережидало тысяч 5. Это всё.

Хозяин моей-немоей квартиры явился в нежно-голубой медицинской маске. Она ещё сильнее обледняла его лицо. Чтобы не платить налоги, он всегда забирал аренду наличкой. Не испугался даже сейчас нарушить карантин. Я встретила однажды его фотографию на хипстерском ресурсе и удивилась. В материале рассказывалось о том, на каких гаджетах любят работать предприниматели в Москве. Хозяин моей-немоей квартиры значился бизнес-ангелом. Я не знала, что это за профессия, но решила не проверять, чтобы не терять эту удивительность. Встретила его в респираторе. Он забрал деньги и испарился. Я всё равно автоматически была благодарна ему, его квартира делала меня очень счастливой. Настолько, что я совсем не могла работать. Думала, что за месяц безрабствования переведу одну из книг любимых чёрных поэтов. Но я спала, готовила еду, ела, смотрела сериалы, мылась, чуть читала. Когда заканчивались серии одного хорошего сериала, сразу появлялся другой. Когда опустевал холодильник, я заказывала новую доставку. Брала всё только на скидках или самое дешёвое. Выбирала бесплатные слоты для доставки. Встречала курьера в маске. Избавлялась от упаковок продуктов, перекладывала их в пакеты, банки и бутылки мыла с мылом в раковине, замачивала овощи и фрукты в содовом растворе. Когда птицы всё доедали, заполняла прикреплённую к балкону кормушку, которую сама сделала из пластиковой бутылки. Когда дочитывалась книжка, я покупала или воровала новую. Русские новинки можно было легко своровать в интернете, англоязычные – нет. Но я всё равно покупала книжки на английском, они были лучше русскоязычных. Время шагало, хоть все люди остановились и застыли. Мне никогда не становилось скучно. Деньги заканчивались, но я старалась об этом не думать.

Я почти ни с кем не обменивалась сообщениями, кроме матери. Соня написала мне примерно через неделю после вечеринки. Спросила значение сленгового слова. Я ответила ей. Потом ещё через полторы недели она скинула мем про котов. Пару дней назад отправила мне сообщение, в котором пригласила меня вступить в группу помощи врачам во время эпидемии. Волонтёрам нужно было развозить еду и маски в больницы своего района, получая всё это от местных маленьких бизнесов. Они продавали всё по сильно-заниженным ценам. Деньги в фейсбуке собирала Соня. Она же сама координировала волонтёрскую работу. В группу я не вступила, на сообщение поставила светло-синий большой палец. Мама написала, что в моём бывшем и постоянном для моей семьи населённом пункте только рекомендуют самоизоляцию. Считалось, что до пункта эпидемия вряд ли доберётся. Она – иностранная бэкпекерша – не доедет, не заинтересуется – ей нечего смотреть и делать там. Я представила, как все они – мать, отец, брат, его жена, племянница Зоя – замурованы вместе в сорокашести-метрах без права на паузы друг от друга. Школьные занятия прекратили, перевели на онлайн. Работы останавливать не стали, их и так в пункте почти не находилось. Мать рассказала, как моему отцу приходится уступать Зое большой компьютер – ноутбук не тянул. Отец работал на заводе и, возвращаясь оттуда, играл.

Я уехала, но людей в двушке стало больше. Брат, как-принято-говорить-и-делать, привёл и поселил в нашу с ним комнату сначала Аню, потом из неё появилась Зоя. В пункте мы были приезжие, квартир от предыдущих поколений не осталось. Однушку неживой уже Аниной бабушки заняли старшая Анина сестра и её муж. Мой брат был мечтатель. Неленивый мечтатель и неленивый деятель. Мы разговаривали с ним по ночам, планировали уехать вместе в Москву. Там – не тут – учиться, работать, нерабствовать, взять ипотеку. Там – другая Москва, не тут – где я живу сегодня. Брат – единственный, с кем мне не жаль было бы делить ежедневно одно пространство. Он красивее меня, так часто бывает с мальчиками. Высокий и широкоплечий. Из-за этой привлекательности в брата влюбилась самая красивая девочка пункта, он влюбился в неё. Я уехала, он остался. Работы в пункте не находилось. Та, что была, продавалась и покупалась за деньги или добывалась через людей. С ними и деньгами моя семья плохо знакомилась. Аня – я помню – удивлялась, насколько её новые родственники расходятся с любыми заработками и связями, не знают в мизерном пункте и двадцати человек.

В первые годы брат продолжал мечтать: думал открыть кафе, фирму по установке дверей, цветочную сеть, традиционный шиномонтаж – всё недобиралось, разбивалось, потухало в начале из-за небывалости стартовых денег, связей, санэпидемсправок, спроса, интереса. Когда я приезжала, мы с братом ходили снова на реку, расчищали от битого стекла бетонную плиту, садились на свои куртки, пили пиво, и он рассказывал мне свои мечты. У меня своих не было, мне они, видимо, не за чем. Из мечты о собственном деле, заработке рождалась мечта купить отдельную большую квартиру в просторной новостройке, потом построить дом. Мать не могла разойтись с Аней на трёхметровой кухне, брат не терпел вида сначала просто-пьющего, потом просто-играющего-в-компьютер отца по вечерам и в выходные. Когда доходило до разговоров, отец всегда подчёркивал, что у него есть профессия и работа. Зоя оказалась очень шумной и деятельной, от неё уставали все, но все её сильно любили.

Год назад брат приезжал в Москву на три месяца работать на стройке. Мы виделись за всё это время два раза. Когда я его встретила на автовокзале и когда приехала к нему на обед. Какой-то особенный длинный обед. Город жался многоэтажками. Дождь капал, ветер дул, мороз обозначал себя паром из ртов. Я прошла 20 минут от нижней станции зелёной ветки по широкой ветряной трубе проспекта. Бригада строила, добавляла очередную многоэтажку. Я не чувствовала своего мокрого тела от холода, стояла ещё 20 минут, задрав голову, выглядывая брата среди оранжевых точек-людей. Его не видела, но понимала, что наверху ему ещё хуже, чем мне. Брат спустился, как из реки, мокрый, состаренный, злой. Я предложила пойти в кафе, которое нашла в гугле, по отзывам недорогое и вкусное, но брат отказался. Мы ели в столовке, запрятавшейся на втором этаже советского учрежденческого здания. Здесь обычно обедали строители. От витаминного салата пахло несвежим. Я сказала об этом брату, он ответил, что я зажралась в своей Москве, как и все, кто тут живёт, восседает в тёплых офисах, ноет, смеет уставать, считает, что 50 тысяч – маленькая зарплата. Он рассказал, что они с Аней решили завести второго ребёнка, получить материнский капитал и вложить его в ипотеку. Это была его мечта. Я не знала, где они собирались заводить второго ребёнка, где находить для этого личное, отдельное пространство. Возможно, запираться в розовой от плесени ванной, ездить на дачный участок с деревянной бытовкой, загораживать одеялами окна в подержанной «Ладе». Полгода назад, когда я приезжала в пункт, брат встретил меня на ней на вокзале и, пока вёз домой, рассказывал про местных-заплывших-взятками-чиновников, про американцев-которые-считают-что-выиграли-войну, про поборы-в-школе, про москвичей-скупающих-дома-на-реке. Я забыла на 20 секунд, что это мой брат, а поверила, что еду с обычным разочарованным в жизни русским таксистом за тридцать, подрабатывающим через яндекс-приложение в Москве, пункте, где угодно. Он тогда уже занимался извозом, и вот я тоже перестала быть его сестрой, а сделалась пассажиркой, которой он выражал своё-чужое-универсальное видение мира, перестал быть моим отдельным человеком, а слился с социологической категорией, общностью. Брат съел в тот обед мой витаминный салат. Я очень скучаю по прежнему брату, который когда-то мечтал по-особенному.

Время в самоизоляции неслось. Я жалела, что оно оказалось таким быстрым. Удивлялась, когда люди писали, что маются от скуки. Я перемыла свою-несвою квартиру, очистила от птичьих нечистот балкон, перевела целых три стихотворения Варсан Шайр и одно Джей Бернард, но зато очень долгое и самое страшное. Занятий не переводилось. Курьеры привозили продукты, я мыла упаковки с мылом, те, что нельзя было под бегущую воду, протирала спиртом. Хотела, чтобы в этом был смысл. Я не боялась болеть, но сильно боялась больницы: запертости в тесном помещении с другими людьми, власти над собой чужого, измученного, равнодушного медперсонала. Мне нравилось самой решать, что делать, как проживать время, даже если я просто спала и скроллила ленту. Соня выкладывала фотки, как она развозит помощь по больницам. На одном из фото она стояла в обнимку с мяукающим человеком, он, как и Соня, был в маске. Соня сообщала, что им удалось найти и привезти белые защитные костюмы. Я отписалась от Сониных постов, думала заблокировать, но поленилась. Деньги исчезали. На карте осталось 3 тысячи. Я сходила в респираторе в сбер, поменяла стодолларов, положила на карту через банкомат. Пожилая соседка без маски встретилась мне в подъезде и испугалась меня в маске. Москвичам выплачивали 10 тысяч – прочла я в интернете. Пожалела, что не сумела скопить 130 тысяч на прописку (Алинина знакомая предлагала) и не сумела додружиться с кем-нибудь до того, чтобы меня прописали. Ещё чуть жалела, что всегда не хотела кредитных карт, сейчас мне такую никто не даст. «Микрокредиты» звучали как «микроубита», я сразу представляла девяностоподобных бандитов, ломающих мне пальцы. Я проверила запасы еды. Вино, сыры, соки, дорогие сладости, дорогие овощи, дорогие консервы, дорогие чаи и кофе я перестала заказывать давно. Их и не осталось, не считая рассыпного, подаренного когда-то Соней чая. Если есть рис, гречку, картошку, поджаривая их с луком для живости, делать пасту, экономно посыпая их чуть-похожим-на-сыр-сырным-продуктом, заваривать чай и использовать заварку несколько дней подряд, как в детстве, на сладкое есть только дешёвую подсолнечную халву – я могла продержаться ещё хоть три месяца.

Мать написала, что в пункт пришла эпидемия, я удивилась, что она нашла туда дорогу. Обязательного карантина не назначили, но многие люди закрылись по домам, крохотные пунктовые бизнесы остановились. Завод, на который ходил отец, не обратил на это всё внимания. Мне работы по-прежнему никто не предлагал, я как автомат отправляла сообщения в личку ежедневно знакомым и незнакомым людям, иногда конторам, просто так или в ответ на объявление-пост. Отвечали, наверное, другим, не мне. Соне решила не писать и тем, кого узнала через неё. А таких у меня было большинство.

Из-за того, что время валилось, до следующего арендного сбора оставалось десять дней. Я отчего-то не паниковала и не переживала. Видела из ленты, что многие не-москвичи уехали, чтобы не платить за съёмное жильё, вернулись домой, в свои города, пункты, посёлки. Я вообразила, как существую на кухне родительской квартиры. Во время моих коротких приездов раскладушка мне ставилась там или в коридоре. Огромное счастье, созданное тем, что я впервые за много лет жила как всегда мечталось – в отдельном свободном комфортном пространстве без перерывов на видение-слышание-общение с другими в физической реальности. Это счастье работало как таблетки – приглушало, отдаляло все волнения. Курьеров я просила оставлять еду у двери. Мне казалось, что если я близко окажусь офлайн с человеком, то моё счастье пропадёт. Я не хотела окончания изоляции. Мать написала, что у брата совсем не получается добывать деньги, такси и перевозками люди пункта пользовались совсем мало. Я думала написать брату поддерживающее сообщение, но совсем не понимала, как составить для этого слова. Мы с ним давно-давно, ещё до того, как он приезжал строить многоэтажку, перестали переписываться в мессенджерах.

Я сделала картофельные драники, поела их, истратив больше сметаны, чем рассчитывала. Перевела ещё полстихотворения. Налила себе чаю. Потом пошла в туалет. Сидела там, скроллила ленту. Ванна толпилась тут же, санузел объединённый. На купленной мной икеевской полочке стояли серые рулоны туалетной бумаги, русскоязычные шампуни, русскоязычный бальзам для волос, русскоязычные тюбики зубной пасты, один крем из боди-шоп, безбрендовые прокладки ночные, безбрендовые прокладки средние, безбрендовые прокладки на каждый день, максимальные тампоны, батарея безбрендовых ватных дисков, семейство ватных палочек. Я снова посмотрела на прокладки и тампоны.

Очень странно было влезать в трусы, штаны, свитер, куртку. Ставить ноги так, чтобы они спускались по лестнице, нажимать на кнопку, чтобы выйти из подъезда. Крест зеленел, и я подумала, что аптека – это церковь веры в приобретаемые препараты. Купила два теста: дешёвый, русскоязычный, и дорогой, с названием латиницей. Было даже весело вспоминать поднимание по ступенькам.

Я проделывала всё это впервые и налила мочу себе на пальцы, но не во время первого теста, а во время другого, нерусскоязычного. Оба раза появилось по две полоски. Счастье моё попа́дало кусками. Мать давно просила меня завести ребёнка, я не совсем понимала, зачем ей это, учитывая, что одна внучка уже была при ней. Я вообразила, что живу на раскладушке в родительской кухне вместе с мяукающим сразу трёхлеткой. Мне вспоминалось лицо мяукающего человека, чтобы понять лицо мяукающего маленького человека. Поэтому я представила ребёнка сразу в маске и кошкины эти звуки, выползающие из-под неё без остановки, без перерыва на день и ночь. Сделалось сильно смешно. Одно было бы хорошо в такой истории, мой брат – получился нездешний, иностранный, кинематографический отец: он заботился о Зое, играл с ней, делал с ней уроки, никогда не скучал с ней, не повышал голоса, но умел с ней говорить так, что она его слушала. Они дружили. Он бы сделался, наверное, подобным прекрасным дядей-отцом для мяукающего ребёнка. Нет, плохо. Плохо и удивительно. Я не пускала с собой в одно пространство никаких людей, никогда не приглашала гостей, даже хозяин моей-немоей квартиры не проходил никогда дальше коридора, а тут другой человек проник со мной в одно пространство хитрым образом – пролез ко мне через моё же тело. Счастье моё умерло. У меня были планы: приготовить гречку с черносливом, перевести стихотворение, завести стирку, посмотреть серию. Но пришлось сделать рисёч. На вакуумный я опоздала недели на полторы. Оставался хирургический. Бесплатный по страховке аборт мне в Москве было сделать нельзя, их отменили из-за пандемии. Царапнула мысль написать Соне, у неё наверняка куча знакомых в госмедицине, особенно сейчас. Других таких связанных друзей у меня не было. Но я быстро перестала думать эту мысль. Соня уже не относилась к моим друзьям. Я принялась изучать сайты платных клиник. Почти на каждом всплывало целлофановое окошко для вопроса оператору. Мне нравилось, что можно просто писать. Я вступила в разговор с Андреем, Марианной и Ольгой Анатольевной. Вместо Ольги Анатольевны мне ответила Ирина, но это не так важно. Все операторы написали, что услуга доступна и что записаться я могу по нижеуказанному номеру телефона. Вот теперь наступало самое для меня страшное – надо было звонить и разговаривать. Но мне на радость наступил восьмой час вечера. Я решила вернуться к этому всему с утра. Мама спросила в вотсапе, как дела, я ответила ок.

Я проснулась в 11:00, и мне сразу показалось, что меня тошнит. Огрызнулась на себя за штамповость – если беременность, значит, от неё тошнит. Позавтракала хлебом с намазывающимся сыром, который купила по скидке. Банк прислал смс, снял 50 рублей с карты за обслуживание, на счету осталось 9457. Открыла запомненные страницы. Как хорошо, что всё запоминает компьютер и не надо запоминать самой. Самый недорогой вакуумный стоил от 5 до 6 тысяч рублей, самый дешёвый хирургический – от 7 до 8. Удивительно, что такие явления могут быть дешёвыми или дорогими – как пылесосы. Подумала про деньги. Мне захотелось, чтобы меня затошнило. Нашла сигареты, покурила на балконе, распугала птиц. Затошнило. Принялась звонить в государственную женскую консультацию, которая обслуживала женщин моего района, три минуты слушала гудки, радовалась гудкам, что никакой голос не родился от этих гудков. Обрадованная, успокоенная, набрала номер консультации соседнего района. Не успела настроиться, сгруппироваться, как вдруг прорезался голос. Я задала свой вопрос, мне ответили с мало скрываемой ненавистью, что они не работают, и выбросили трубку. Сил не стало, захотелось спать. День всё равно оказался испорчен. Я выпила чаю и решила продолжать звонить в мир. Пошагала по списку из семи клиник, с дешёвыми ценами и в пешей доступности – в пределах часа пятнадцати. Я не хотела ехать в эпидемиологическом метро, убер теперь казался сервисом, за который я не могу платить. Помнила, что посещение платных врачей не так сложно и унизительно, как государственных. Расслабилась, сделала из своего голоса вежливо-деловую суспензию. Последующие два часа моей жизни меня выпотрошили и поудивляли. Всё это были безвозрастные спешащие женские звучания. В первой клинике, так же как и в государственной, трубку взяли и выбросили, сказав, что ничего-такого-сейчас-не-делают. Не успела спросить, почему оператор с их сайта писал иначе. Во второй клинике вторым вопросом захотели узнать, сколько мне лет, я ответила, что тридцать, меня вдруг принялись уговаривать не делать этого, потому что у человека во мне уже есть душа, а я уже слишком старая и это мой последний шанс. Я положила трубку. В следующей мне снова сказали, что таких операций не делают. В поликлинике отдалённой, в полутора часах ходьбы по гугл-карте, назвали цену 17 тысяч за вакуумный и 25 за хирургический. Ответили, что неважно, что написано на сайте, сейчас-такое-время и они-рискуют-работая. В пятой долго не брали трубку, потом заговорили, слова съедались звуками ремонтной дрели, подтвердили, что всё столько и стоит, а потом вызов обрубился. В шестой сказали, что делают только вакуумный, а мне его уже поздно. В седьмой теперь занимались только эпидемией. Тут быстро взяли трубку. Дрельный вой ушёл, теперь мешал молоток. Мне удалось записаться на процедуру с предварительным приёмом гинеколога через восемь дней. Всё обещали сделать за пару часов по цене процедуры, такое предложение, медицинский маркетинг. До клиники час двадцать пять пешком. Я вытянулась на матрасе, подоткнула по бокам одеяло и заснула до следующего дня.

3.

Надо было думать про деньги серьёзно. Скучные, взрослые вопросы. Чем платить аренду? 10-го придёт хозяин собирать заработанную его моей-немоей квартирой дань. 11-го процедура, после которой останется 1450 рублей. На что существовать далее? Риса, гречки, макарон достаточно на месяц-полтора. Я давно перешла на крановую воду. Остальные продукты-вкусы обычной жизни вроде кофе, чая, овощей исчезали, заканчивались. Туалетная бумага истощалась. Её можно заменить на постоянное мытьё. За шампуни, бальзамы, гели всё сделает русскоязычное твёрдое мыло. Для месячных, в том случае если они ко мне вернутся и когда закончатся запасы, можно использовать тряпки из старых полотенец или футболок. Так я делала в 98-м, когда была подростком.

Как я понимаю, смысл жизни любого человека вне зависимости от гендера – дорабствоваться до того, чтобы избежать повторения своего детства. Чтобы ничего в быту, в эмоциях, в теле не срифмовалось. У меня явно не получалось. Брат, наверное, тоже так про себя считал.

Поисково-работные имейлы и сообщения я перестала писать со дня четырёх полосок. Даже забыла, что этим нужно заниматься. Неожиданно откликнулись на давнее. Выслали тестовое. Я вдруг быстро перевела две страницы текста-утопии о налаживании водного общественного транспорта в Москве. Воспользовавшись рабочим состоянием, перевела ещё и два стихотворения Джей Бернард. Сварила гречку. Полила её подсолнечным маслом. Посолила. Поела. Выкурила сигарету. Их осталось на пересчёт восемь. Я чувствовала себя никак. Помылась, расчесалась, высушилась феном. Лежала, смотрела новую серию. Подумала, что можно подойти к зеркалу, посмотреть на свой живот, оценить вырос-невырос, как это делают в фильмах, но поленилась. Интернет можно перевести на тариф 350, а не 550.

Что ещё можно? Можно всё, но нельзя ничего. Вернее, ничего нет возможного. Entertaining the possibilities. Развлекуха. Попытка – всегда пытка. Попросить у хозяина арендные каникулы. Так многие делают. Объяснить ситуацию с работой. Он же ангел. Ангел-рабовладелец. Поймёт, явит милость. Если не повлияет, рассказать про мяукающего. Может, его засмущает то, что он одного с мяукающим пола, мужская солидарность стыда. Всегда остаётся Соня, она же помогает вон теперь разным чужим людям, её посты всё равно продирались ко мне в ленту через общих друзей, с которыми она сама меня знакомила. Мне тоже, небось, поможет. Она не контактировала со мной уже очень давно, занята. Теперь развозила еду и многодетным семьям. От еды я бы не отказалась тоже. Курьеры ко мне уже давно не приезжали. Но ни хозяин, ни даже Соня не были тут при чём. Я решила оправдаться потерей работы. Думала позвонить ему, потом решила говорить с ним лицом к лицу, маска к маске. Нужно экономить деньги на телефоне. И я просто хотела почему-то увидеть именно хозяина моей-немоей квартиры как доказательство своего достижения. Вот я выросла, приехала в Москву, работала-работала, сняла наконец без-соседей-жильё, работала-работала, меня уволили, у меня из-за этого произросли проблемы с деньгами, мне нечем платить аренду, и вот – хозяин-квартиры-которому-мне-нечем-платить-аренду. Даже этот провал доказывает существование меня. И я решу проблему эту, другую, переживу и дальше заживу. К тому же маска к маске, он будет один, без своей жены или подруги, то есть без женщины, которая не согласится с тем, что я отправлюсь на свои арендные каникулы. По отдельности люди щедры, но с появлением семьи они начинают жадничать. А одному ему станет неловко, подумает, что он мужчина, москвич, с несколькими квартирами, работой, то есть такой, привилегированный по сравнению со мной.

Я занимала дни подготовкой к встрече с хозяином моей-немоей квартиры, владельцем моей жизни. Составляла, репетировала речь, снова убиралась в квартире, отмыла даже крышку духовки, подбирала одежду. Это что-то не домашнее, но неофициальное, немодное, недорогое, чего у меня почти не находилось, несильноженственное, но и немужское. Я выбрала джинсы и женский кардиган в катышках на однотонную футболку. Распущенные волосы или собранные? Распущенные делали меня счастливей и красивей, чем я есть, а собранные – серьёзнее и полнее. Решила решить уже в день встречи. Я почти не вспоминала про своё особенное положение. Мне не становилось дурно, не выворачивало, не хотелось поглощать редкий-дорогой продукт. Мяукающий плод сидел тихо. С ним было уже решено, главное – разобраться с хозяином, пережить это объяснение, а на следующий день пройти час двадцать на северо-восток, заплатить в кассе карточкой, пережить осмотр и процедуры, дойти обратно или взять убер, если совсем станет тяжело. И заснуть.

Хозяин моей-немоей квартиры за день до сбора денег написал, что придёт в 13:00. Ночью я не могла найти удобное положение для верхней части туловища, ориентированной на подушку. Я вращалась, и мысли вращались в противоположную от моего тела сторону. От этого разнодвижения не получалось заснуть. А ещё всё время хотелось в туалет. Я сходила туда восемь раз за ночь. Чувствовалось, будто у меня не получается полностью освободить мочевой пузырь. Злилась, моя серая туалетная бумага заканчивалась. Я отключила смартфонный будильник, когда он прозвенел в 10:00. И проснулась в 12:25. Забегала, чтобы быстро умыться, одеться, причесаться. Внизу живота тянуло, но не болело. Было странно, но не сильно неприятно. Я решила не отвлекаться от главной задачи сегодня, игнорировать своё тело. Даже если у меня появились в нём проблемы, решила я, завтра всё равно с ними доразберусь. В поликлинику же иду. Я расчёсывалась в ванной у зеркала и ощутила, как что-то лезет и течёт из меня. У меня бывало такое во время месячных, отделялись и выпадали целые сгустки. Я решила продолжить не обращать внимания. Я расчёсывалась. Собирать волосы не получалось: они распадались, рушились на шею, плечи, грызлись лилипутскими зубами, застревали в расчёске и на пальцах чёрной шерстью, сыпались на кафель. Между ног зачесалось, я заёрзала внутренними частями бёдер. Наконец, насобирала волосы в кривоватый хвост. Стянула джинсы и села на унитаз. Крови не было на трусах, я их впервые надела за много дней. Что-то из меня вылезало и будто даже вылезло. Я провела серой туалетной бумажкой, словно из пыли спрессованной. Ничего не было, кроме прозрачной, тягучей слизи. Поднялась, и будто что-то отвалилось от меня. Я натянула джинсы, обернулась. На кольце унитаза лежала мясноватого цвета свёрнутая бумажка. Я подумала, что всё-таки кровлю, а это застрявший во мне и отпавший при вставании кусок туалетной бумаги. В унитазе валялся такой же красноватый ошмёток. Я чуть оторвала от рулона, в воздухе взорвалось пыльное облако. Серой бумажкой потянулась к красноватой, чтобы спихнуть её в толчок, и вдруг разглядела на ней что-то вроде букв и узора. Я взяла через серую бумажку красную. На ней был нарисован человек с кудрявыми бакенбардами в позе завоевателя. Я задумалась. Бумажка свернулась гармошкой. Я отложила кусок туалетной – всё же надо экономить – и развернула красную, взяв уже просто пальцами. Мятая пятитысячная купюра, обтянутая нитями прозрачной тягучей слизи. В унитазе, наполовину погрузившись в воду, завалившись на фаянсовую стенку, лежала такая же мятая пятитысячная. Я почувствовала снова лазенье из меня, не больное, но неспокойное, щекочущее, кинула бумажку в раковину, присняла джинсы, трусы, раздвинула ноги и вытащила рукой сначала одну, потом вторую, потом слипшиеся вместе сразу третью и четвёртую, потом пятую мясного цвета бумажки. Все они были обтянуты, обволочены паутиной прозрачных и полупрозрачных выделений. Я бросила их в раковину. Между ног снова защекотало, полезло, я запихнула в себя пальцы и прямо изнутри себя вытащила ещё одну купюру.

Я смотрела на них, сгормошенных в трубочки-полосочки, как сложенные фантики в детстве. Фантиками этими можно было расплачиваться в нашем детском мире. Купить пирожное из песка, шапочку на пупса-младенца, купальник для дешёвой куклы-с-грудью-типа-Барби. Непонятно, что со мной происходит. Я посчитала – 35 тысяч. Считая унитазную – 40. Вдруг пропищал домофон – это означало: хозяин моей-не моей квартиры зашёл в подъезд. Я натянула трусы, джинсы. Схватила ручное полотенце, стала вытирать им деньги. Они были не мокрые, скорее сухие и твёрдо-бумажные на удивление, лишь фрагментами измазанные в слизи. Заверещал звонок. Подпрыгивающими руками я принялась выпрямлять купюры, растирая каждую о бортик раковины. Очень боялась, что какая-нибудь из них порвётся. Звонок вопил. Я решила, что прямее не будет. Собрала всё ещё мятоватые купюры вместе. Выбежала, нашла зажатую среди книг пачку новых конвертов, сложила в один деньги. Звонок истерил. По дороге в коридор я сунулась в ванную и опустила на унитаз крышку.

Открыв дверь, вспомнила про маску. Сняла её с крюка вешалки, я встречала в ней курьеров, когда они ко мне ещё приходили. Я произносила извинения, говорила, что была в ванной, не сразу услышала звонок. В руке у меня торчал конверт с деньгами. Я вспомнила, что неплохо включить свет. Хозяин моей-немоей квартиры был малокровен как обычно, маска его интереснее, чем медицинская, – белый респиратор с клапаном влился в хозяйское лицо, стал его органической частью. Я очень боялась, что хозяин попросится в туалет, один раз было такое. Поэтому сразу отдала ему конверт, снова принялась извиняться, что деньги немного мятые и что там на две тысячи меньше, так как банкомат выдал мне такие вот именно купюры, остатки, больше в нём не было. А ближайший к нам, в пятёрочке, не работал. Очевидно, последствия карантина: наличные – редкость, банкоматы поломаны. Я пообещала обязательно додобавить эту пару тысяч в следующую плату или доперевести на карту. Хозяин моей-немоей квартиры, к сожалению, не любил неналичный расчёт, карты, онлайн-переводы. Он сказал хорошо, чуть приоткрыл конверт, сунул туда взгляд, сложил конверт во внутренний карман куртки, попрощался и ушёл.

Я надела жёлтые хозяйственные перчатки, вытащила из унитаза пятитысячную, сполоснула её под краном, посушила феном, погладила утюгом. Банкомат в пятёрочке не работал – предсказала или накаркала. Пришлось идти в дальний, который был врезан в банк, да ещё совсем в другой стороне района, на первом этаже сталинки прямо напротив парка. Я положила деньги на карту. Тут же отправилась в ашан, купила кофе, чай, торт птичье-молоко-с-халвой, сыр, хумус, чиабатту, фарш, филе индейки, картошку, спагетти, йогурт, замороженный шпинат, помидоры, бутылку красного и мягкую упакованную туалетную бумагу. Деньги эти были лишние, то есть свободные, чудесные. Их не страшно оказалось тратить. Мне почему-то вдруг поверилось, что теперь вот точно мне вдруг повезёт: я допереведу всё, что хочу, в этом карантине, найду дело, а не рабствование, начну им зарабатывать, возьму ипотеку или продолжу снимать, но смогу путешествовать. То есть существовать так, как всегда мечталось, но никогда не выходило. Всё же в этом нет ничего необычного, неординарного – просто стандартная московская жизнь. Я потушила филе, поела его с рисом и тёртым сыром. Отрезала небольшой кусок торта. Это всё уже было невероятно, ещё более невероятно, чем деньги из меня самой. Вином и всем остальным я решила себя поддержать после процедуры. Помыла посуду. Поработала. Доела рис и индейку. Торт не отрезала. Снова помыла посуду. Посмотрела серию, потом вторую, легла, заснула сразу и сладко.

Встала по будильнику в 9:00. Приём был назначен на 11:00. Я решила поехать туда и обратно на убере, поэтому можно не торопиться. Выпила кофе, съела йогурт. Встала под воду мыться. Хотелось никуда не идти, не ехать, не раздвигать ноги перед незнакомым человеком, не выслушивать, не выключаться от наркоза в присутствии чужих людей. Хотелось просто стоять вот так, час-два под тёплыми струями душа, ничего не хотеть и не бояться. И вот снова изнутри полезло щекочущее ощущение. Я поставила правую ногу на бортик ванны, вытерла руки от мокроты́ и стала принимать выходящие из меня бумажки, складывать их на стиралку. Купюры теперь шли разные: тысячные, двухтысячные, пятитысячные, пятисотки, двухсотрублёвки, попадались даже сторублёвки. Нога затекла, сделалось холодно, скучно, так я могла не успеть на процедуру. Как только я подумала про неё, деньги полезли из меня чаще и крупнее. Я совсем замёрзла, вытерлась одной рукой, второй всё продолжая принимать деньги, слезла на коврик, напялила халат, сложила скопившиеся в руке сгармошенные купюры и сказала: ну всё, хватит. Вылезла ещё пара пятисоток, и поток вдруг прекратился. Я взглядом оценила разноцветную кучу. Возможно 30, даже 40 тысяч. То есть это следующая аренда. Или нет, сумма на аренду выйдет из меня специально перед явлением хозяина моей-немоей квартиры, а эти деньги я смогу потратить на что-то другое. Я удивилась мысли, что это вот во мне может работать таким образом. Но раз я записана, может, всё же стоит поехать в клинику, чтобы показать себя гинекологу, понять, что именно со мной происходит. Я представила реакцию врача на деньги, лезущие оттуда, и засмеялась. Кухонный термометр, пожизненно выставленный на улицу, показывал +4. В квартире холодно, но теплее улицы. На часах было 10:14. Я набрала клинику, не подходили долго. И вот взял женский голос, раздражённый, будто я отвлекала его от чего-то важного. На фоне плавала стерильная тишина. Припуганная этим голосовым раздражением и отсутствием других звуков, гиперизвиняющимся тоном я сообщила, что хотела-бы-отменить процедуру, и назвала свою фамилию. Регистраторша, возмущаясь видимо, что её из-за такой херни посмели беспокоить, сказала, что запись снята, и голос перешёл в гудки. Я оказалась свободна и вернулась под горячие струи долго под ними стоять. Не знаю, что́ именно счастье, но думаю, оно вот то, что ощутилось мной в душе.

Я вытерлась, посушилась, оделась в чистую байковую пижаму, натянула свитер и шерстяные носки. Снова сварила кофе, отрезав к нему большой кусок торта. Потом закатала рукава, налила в тазик тёплой воды, поставила его на деревянную съёмную перекладину, лежащую на бортике ванны, сложила туда отмачивать все новонародившиеся деньги. Потом, доставая по одной купюре, я аккуратно полоскала их в воде. Дальше я аккуратно развешивала деньги на струнах металлической сушилки, закрепляя прищепками и офисными клипсами. В ванной было слишком влажно, там никогда не сохло. Я, как обычно, разместила сушилку в комнате, на перешейке между кухней и коридором. Из окна лезло солнце, освещало комнату, сушилку, висящие на струнах деньги. Чрезвычайно красиво. Я взяла телефон, сделала кадр. Он вышел будто из американского кино про криминальных женщин. Но рубли вместо долларов, и смытые мои маточные выделения вместо крови. От Сони пришло сообщение в мессенджер, я отметила его как прочитанное, хотя не читала, и заблокировала Соню совсем. На следующий день я аккуратно поснимала купюры и принялась отглаживать их утюгом через лист бумаги. Впервые рассматривала деньги так подробно и тщательно. Мы знакомились. Они были разных цветов: пятитысячные (мои любимые) и сотки – мясного цвета, тысячные и двухтысячные – дождливо-небесные, двухсотки – салатовые, я рассматривала их впервые. Концепция дизайна выбрана архитектурно-историческо-географическая, мол, вот такие у нас города, державные строения, конструкции, чуть церквей и царей – и это всё наше. Я подумала, что классно было бы разглядывать на деньгах ну, там, Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского хотя бы, читать их цитаты, или, там, даже Цветаеву, Маяка, Блока, Мандельштама, или даже впечатать совсем какой-нибудь поздний XX век, например, Бродского. Так ведь помещают литературу на деньгах в некоторых странах. Но российские деньги не про это, а про широкость, необъятность, захват, строительство, освоение, обхват. Я насчитала гораздо больше, чем думала, там было 84 700 рублей. Мне кажется, никогда не сжимала подобной суммы в ладонях.

Я оделась в маску, хозяйственные перчатки, дошла до пятёрочки. Банкомат воскрес, я сложила туда свои новорождённые деньги. Ждать пришлось двух человек, один был в маске, другой – нет. Я нервничала. Многие покупатели в узких проходах магазина передвигались совсем без масок или с синими или седыми бородами. Я выбежала на улицу. Хоть потеплело и рассолнечнилось и люди не толпились, я хотела быстро оказаться снова в своей-несвоей квартире. Где безопасно, уютно, удобно и никого, кроме меня. Ну почти.

Дома я думала сделать пасту. Но сильно захотела вьетнамской еды, заказала доставку: порцию стеклянной лапши, нямы, манго-ласси, паровые булочки, рис с креветками. Съела не всё, что-то оставила. Попереводила. Зашла на карточный свой счёт, почесала курсором невиданную прежде сумму. Заказала доставку питьевых бутылей с водой (самую дорогую), а ещё продуктов и бытовых вещей вроде салфеток, губок, новой бошки для швабры, посмотрела серию, вторую, третью. Аккуратно поглядела ленту, она ругалась, хоронила, плакала, страдала, мемчилась, постиронизировала. Проскроллились разноцветные маски, сшитые из ткани в мелкий узор, я вернулась к ним. Кликнула, прошла на сайт, выбрала два набора по три штуки в каж-дой и заказала. 350 рублей стоила доставка, я решила повыбирать ещё. Вылезла реклама с ботинками, украшенными деталями-заплатами. Я прошла к ботинкам, выбрала свой размер и жёлтую модель. Дальше я вспомнила, что давно нужен блендер, рисоварка, лёгкая трубка-лампа над плитой, органическое непереработанное оливковое масло.

Я втянулась. Курьеры вернулись. Часами сидела на сайтах с акциями и распродажами. Во время пандемии распродавалось много. Я всегда не любила магазины и шопинг, злилась, когда мать или кто-то из подруг таскали меня по хирургически освещённым залам. Это было почти всегда слишком недоступно и утомительно. У меня заболевала голова, начинало тошнить. А теперь, о, теперь всё переменилось. Никуда не надо было ходить и ехать, отбиваться-от-что-то-вам-подсказать, спорить с сошопинговицей. Раньше поход в ТЦ в моей детской и взрослой жизни означал неразделённую любовь – пожелать чего-то очень сильно и знать, что никогда не сможешь себе этого взять. А нынче я впервые покупала брендовую одежду и обувь, дорогую ухаживающую за волосами, руками, ногами, остальным телом косметику, бельё, фермерские и странные продукты, книги, гаджеты, домашние украшательские мелочи. Запомнила имена некоторых курьеров, они – моё. Я встречала их всегда в разных красивых масках с надписями или узором, теперь я собрала коллекцию. Из дома выходила только раз в два-три дня вынести мусор. На улице, особенно при появлении людей, мне становилось беспокойно, я ускоренно возвращалась в свою-несвою квартиру.

Деньги подтаивали. Но я почему-то не волновалась. Я ухаживала за собой, за своим телом, принимала ванну с итальянской пеной, накладывала лечебную маску на волосы, мазалась молочком для тела, кремами, лосьонами. Отдельная намазка существовала даже для кожи под глазами. Я установила, что у меня смешанный тип кожи, и купила себе косметику из водорослей. Делала это всё не для появления у себя какой-то там красоты, а для собственного расслабления и тестирования новой жизни, которую я знала по чужим картинкам в инстаграме. Это было приятно и весело. Главное, я ни о чём не думала.

Я соблюдала все правила: в большой пакет ещё в коридоре выбрасывала целлофан от одежды, коробки из-под гаджетов, мыла овощи, фрукты, бутылки, продукты в пластике, консервные банки, бумажную упаковку протирала спиртом. Потом долго-долго мыла руки. Я не хотела заболеть, особенно сейчас.

Спала я в разных пижамах. Одна была с белками. Другая олдскульная, фланелевая, в красную клетку. Третья лимонного цвета, отороченная кружевами. В них я ходила по дому и днём. Четвёртая – фиолетовая сорочка из крепдешина. В ней я тоже передвигалась по квартире тогда, когда хотелось пританцовывать. Кроме нескольких комплектов дизайнерского хлопкового белья простых, тихих цветов, я купила новое одеяло (прошлое прохудилось и лезло пухом), ортопедическую подушку, просто подушку, два комплекта постельного белья, расцветка первого из-за разноцветных ромбов походила на занавес, второй был просто чёрный, но с шелковинкой.

Мне написала мать. Я так увлеклась своим инстаграмным образом жизни, что забыла про неё, брата, всю свою семью, пункт. Отец две недели тоже находился в самоизоляции. Завод приостановился. Они зло ютились впятером в маломерной двушке. У них уже совсем жарко, в душ выстраивалась очередь, в одной комнате всем невозможно было находиться из-за духоты, ели по отдельности. На компьютер тоже была очередь: школьным занятиям Зои уступали, потом по цепочке важности шёл отец, потом Аня с её попыткой дописывания диплома, потом уже брат и мать. Отцу задерживали зарплату, прямо как в 90-е, и обещали выплатить в два раза меньше. Им всем нужно было что-то есть, а Зоя выросла из обуви, так что было хорошо, что карантин. Мать написала, что они думают о новом кредите. Я тоже подумала и перевела матери 25 тысяч через мобильный банк. Наврала ей в сообщении, что мне заплатили наконец деньги за перевод скрипта для аудиосериала. Года полтора назад я ещё мимикрировала под активную и успешную личность, отчаянно фрилансила и за две недели перевела пятьдесят страниц скандинавского нуара с английского на русский для одного известного сервиса аудиокниг. Проект накрылся, и мне так и не заплатили. Мать удивилась и поблагодарила меня. Но написала, что брату не понравилось, что я отправила им деньги.

В своей-несвоей квартире я причёсывалась, носила новую одежду, обувь, даже рюкзаки и сумки. Потеплело, во внешнем мире и в моей-немоей квартире наступило почти-лето. Бывали дни, когда я переодевалась для каждого нового вида деятельности: завтракала в светлом льняном сарафане и белых кроссовках, переводила в зелёных штанах-алладинах, длинном худи из оранжевого плюшевого материала и красных кроссовках, обедала так же или меняла худи на тёмно-красный свитшот, серьёзные фильмы и театральные постановки смотрела в тёмном сарафане до пяток и чёрных кроссовках с золотистыми шнурками, тихонько танцевала в аквамариновых кроссовках, джинсах и серебристом топе, сериалы смотрела в огромном плюшевом фламинговом платье и розовых кроссовках, ужинала в нём же или в сарафане для серьёзных фильмов. Ресторанную еду, бывало, ела в аквамариновом топе и чёрных штанах-алладинах с бисером. Подыскивала бисерные кроссовки. Из-за домосидения я стала полнеть и даже чуть расти, мой размер ноги сделался 41-м из 40-го, поэтому купленные поначалу вещи и обувь пришлось вернуть.

У меня образовалась привычка рассматривать себя в зеркале из-за частых покупок одежды. Оно было большим и старым, сидело внутри нового шкафа, хозяин выбросил родной советский, а в новый прикрутил почерневшее по окаёмьям стекло. Во время примерки крупного разноцветного сарафана (хотела теперь только такие всеобъемлющие вещи) с ботинками я приподняла юбку, прижала её, чтобы разглядеть обувь, увидела вдруг свой живот и задумалась. Означал ли он, что я действительно полнею из-за несуществующей физнагрузки или же я «начинаю показывать». И что мне с этим делать? Например, проверить, что там у меня происходит. Я решила записаться на приём к гинекологу. К хорошему, дорогому, какому-то нездешнему. Два дня я делала серьёзное исследование, сравнивала отзывы и цены. Записалась в клинику с птичьим названием. Девичий голос, представлявший её, тёк невероятно вежливо и живо. Это была странная, да, нездешняя манера. Поликлиника находилась в стеклянной башне в 10 минутах машинного пути от меня. Странно, что медицинское учреждение с анализами, микрооперациями и прочим помещалось на четвёртом этаже бизнес-центра между фитнесом и финансовыми услугами. Ресепшен, коридоры походили на белый-белый офис, двери кабинетов – на переговорные. Девушки за стойкой регистратуры были сильно красивы, это виднелось даже из-под их масок, одинаковых, нежно-голубых, не стандартных аптечных, а специально сшитых из хлопка, цвета логотипа клиники. Я была в своей оранжеватой в цветочек. Меня проводили к кабинету. Кроме меня в клинике встретился всего один пациент, но мне объяснили, что в целях безопасности они делают большие промежутки между записями. Мне это понравилось. Не люблю людей.

Доктор – моя ровесница или чуть старше – в точно такой же маске, как ресепшионистки, сделала мне комплимент по поводу моей в цветочек. Она была гинекологом с другой планеты. Разговаривала вежливо, но неформально, не сюсюкалась, задавала правильные вопросы, не торопилась, не отвлекалась на бумажки других пациентов или телефон. Перед тем как осмотреть, она объяснила мне, что именно будет делать. Во время осмотра я не чувствовала боли или чего-нибудь ещё. Когда я в последний раз была у государственного гинеколога здесь, в Москве, в углу кабинета висела норковая шуба врача. Помощница – пухлая девица – сразу стала называть меня на «ты». Женщина из-под норковой шубы принялась невыносимо вставлять в меня металлическую раскоряку, я завыла и стала подёргивать ногами, она не остановилась, а её помощница крепко схватила меня за ноги. Разговаривали они со мной, как с плохим ребёнком. Доктора из средне-платных клиник иногда вели себя середина на половину: доделывали бумажки других пациентов при мне, косились на свои сообщения, принимались поучательствовать, как вдруг вспоминали, что теперь работают в частной организации, сбивались на нервную, плохо состряпанную вежливость или сюсюканье и от них мало чего можно было добиться. А эта девушка работала, двигалась, разговаривала, как врач из американского кино. Я понимала, что это из-за цены. Один только её приём стоит 12 тысяч. Деньги – это иммиграция. Когда не платишь или платишь недостаточно, то ты в пункте, в Москве, где угодно в России. Когда платишь очень много, то оказываешься в другой стране или на другой планете, хорошей планете.

Доктор похвалила меня и плод, назвав его ребёнком. Сказала, что он прекрасно развивается. Я спросила, нет ли у меня там каких-нибудь проблем. Она поинтересовалась, есть ли какие-то возможные причины. Я ответила, что мой старородящий возраст 30 лет. Доктор чуть посмеялась сквозь маску и сказала, что медицина, даже российская, уже совсем на другом уровне и так не считает. Это был типичный американский фильм. Я спросила, точно ли там у меня нет ничего странного. Она ответила, что всё идеально, и задала вопрос, испытывала ли я что-то необычное в ходе беременности. Я промямлила, что из меня лезет много прозрачных выделений, а ещё я не чувствую, пожалуй, ничего. Доктор сказала, что это нормально, что так бывает, и выделения, и когда всё просто хорошо. Но в любом случае она отправит меня на анализы и ультразвук. Я сдала кровь, потом мочу в специально выданную мне баночку. Медсестра дала мне к баночке крафтовый пакетик, чтобы я не смущалась, неся анализ до соседней лабораторной двери. Узист, молодой человек с огромными зелёными глазами, аккуратно и бойко водил датчиком по моему животу, всматривался в кино, тоже улыбнулся сквозь маску и рассказал, что всё отлично. Я покосилась на экран, да, кажется, это было просто кино о беременности главной героини.

Я вернулась к доктору, она сказала, что анализы мои готовы и они хорошие, кроме чуть завышенного сахара (мне нужно снизить потребление сладкого и мучного) и заниженного витамина D (что не странно в карантинной Москве, и нужно просто гулять, соблюдая меры безопасности). Она составила мой план ведения беременности в их клинике. Он стоил 470 тысяч (исключая роды). Я знала, что никогда не вернусь сюда, и вдруг я поняла по её глазам над маской, что она поняла про меня, что я всё так вот решила, решила не потому, что дорого, а что всё ещё непонятно. Я почувствовала, что она расстроилась и что ей правда есть дело до меня и до ребёнка мяукающего. Она сказала, что надеется, У НАС всё будет хорошо. Я поблагодарила её. 12 тысяч я отдала за приём.

Дома я поела печёнку с картошкой, которые приготовила вчера. Оделась в алладины, худи, ветровку, маску, одну перчатку для открываний дверей, взяла воды́, электронную книжку и отправилась на улицу. В Филёвском парке люди прогуливались отдельными семейными пучками, сторонясь других пучков и одиночек вроде меня. Солнце излучало витамин D. Я села под него на лавку, почитала. Деревья были не парковые, а лесные, огромные, трёхсотлетние, с глубокими морщинами в кронах. Я спустилась к реке. Здесь тоже ходили люди, некоторые с колясками, даже мужчины. Она, конечно, была загнана в бетон, эта Москва-река, но тут всё равно было удивительно красиво и спокойно. Я сняла маску и вдохнула. У меня осталось 3 тысячи, но я не волновалась.

В следующие дни я много гуляла по парку, не ела сладкого, почти не ела ничего мучного. Я не засиживалась поздно за сериалами или работой, старалась не объедаться. Принялась даже делать аккуратную зарядку с утра. Когда лежала, читала, смотрела что-нибудь – поглаживала себя по животу. На третий день после моего похода к доктору из меня вышли 25 тысяч рублей. Я привычно помыла их в тазике, развесила сушиться, погладила на следующий день и отнесла в банкомат напротив парка перед обычной своей прогулкой. На задворках лазили мысли, что это особенно похоже на рабствование, но думать это до конца я не решалась. Он же слышал меня.

Скоро я снова захотела онлайн-шопинга. Посмотрела чуть детские кроватки, предлагавшиеся к ним мо́били, но потом вернулась в раздел обуви для женщин, купила себе красивые суперлёгкие фирменные кроссовки для дальних прогулок и ещё две пары легинсов по скидке. Потом я перешла на сайт с продуктами и сделала большой заказ. Всё привезли уже на следующий день. Я отправилась гулять в новых кроссовках. Телефон всегда оставался дома во время моих прогулок. Когда я вернулась, то нашла разорванное на отдельные куски нервное сообщение от матери, рассказывающее, что сломался их единственный семейный компьютер. Занятия Зои в конце четверти, работа отца накануне сокращения. Мать перечисляла всё то, что она могла загнать в ломбард, советовалась со мной. Я знала, что нужно делать. Поела кускуса с овощами, почистила зубы, переоделась в пижаму с лисами. Принялась читать, поглаживая свой живот. Ничего не происходило. Я отложила книжку и продолжила поглаживать живот просто так. Понимала, что он так обиделся, что купила не кроватку ему, а кроссовки себе. Я придумала попеть колыбельную, нашла в инете текст и принялась, подсматривая в телефон, петь баю-баюшки-баю. Голоса у меня нет вовсе, но я помню, мать рассказывала мне в детстве, что это не имеет значения, что всем детям всё равно нравится, как их мамы поют.

На следующее утро я проснулась. Погладила живот. Ничего не происходило. Не почистив зубы, я выпила кофе. Нашла в комоде плитку чёрного шоколада. Откусила дольку, потом две. Ничего. Стала жевать шоколад, запихивая его в рот и роняя крошки себе на пижаму. Съела половину, запила кофе, меня затошнило. Ничего и ничего. Я откусила ещё дольку. Засунула руку себе между ног. Там всё было как прежде. Я сказала вслух, что не пойду гулять сегодня, и завтра, и послезавтра тоже. И буду есть сладкое. Прямо сейчас закажу огромный торт из солёной карамели или лучше шоколадный. Села на кровать, приспустила штаны, раздвинула ноги, ничего не происходило. Я разозлилась. Натянула пижаму, встала, нашла за книгами пачку сигарет, на кухне спички. Вышла на балкон, закурила и заговорила:

знаешь что, я на тебя рабствовать не собираюсь! если ты не поможешь своей семье – бабушке, дяде, дедушке, тёте, двоюродной сестре – видишь, какая у тебя большая семья, – я, так уж и быть, тебя доношу, а потом… а потом я отнесу тебя в бэби-бокс или, если не найду такого, то выкину тебя прямо на помойку в мусорный бак, и там уже сам как знаешь, можешь отстёгивать купюры тому, кто найдёт тебя, маленькой пухлой рученькой.

Я закурила вторую.

или знаешь что, отнесу-ка тебя, пожалуй, к мяукающему. ты наверняка в него такой. конечно, он будет всё отрицать, но сделает потом ДНК-тест на деньги, которые ты ему дашь, он вроде богатый, Соня говорила, но тебе он ни копейки не даст, там устано́вите отцовство, мяукающий поймёт про деньги, и будете жить душа в душу, мяукать. или ты деньги через женщин только выдавать можешь?

Между ног зачесалось, защекотало, заныло. Я потушила недокуренную вторую. Прошла в комнату. Легла, спустила штаны. Тяжело и болезненно из меня пошли купюры. Ребёнок мяукающего специально посылал мелкие. Потом то ли понял, что это слишком, то ли устал, купюры стали крупнее. Я сполоснула ворох денег в тазу, посушила феном, отгладила утюгом. Насчитала 32 тысячи. Почистила зубы. Оделась в то, что было на виду, прицепила маску, влезла в перчатки. Отнесла деньги в банкомат в пятёрочке, отстояла очередь в пять человек, где только у двоих были маски, одну из которых, на удивление красивую, из ткани в тюльпанах, женщина всё время то спускала на подбородок, то возвращала на нос. Дома я сразу перевела деньги матери, объяснив, что у меня есть заначка для аренды на всякий случай и что это из неё. Мать отправила мне какое-то испуганное спасибо, и я поняла, что это сообщение-свидетель реакции брата на эту мою денежную посылку и что теперь окончательно, пожизненно что-то приостановлено между братом и мной.

Меня мутило от шоколада и курева. Я попила воды, сделала себе мятного чая, легла, погладила себя по животу, извинилась и сказала ему: так уж и быть, не отдам тебя мяукающему. И в бак не выброшу, если будешь хорошо себя вести.

Дальше недели происходили спокойно: я гуляла, читала, смотрела, ела без сладкого и мучного. Вернулась к переводам, но работать не получалось: как только я садилась за текст, начинало поднывать внизу живота. Деньги в мае рождались три раза по сумме в 10–15 тысяч. Я купила детскую кроватку с деревянным мобилем. Людей в парке стало больше, писали, что скоро снимут карантин. 1 июня рано утром родилась сумма 37 тысяч. Я успела её подготовить, добавила недостающие с прошлого раза две. Спрятала кроватку в ванную, закрыла шторкой. Пришёл хозяин моей-немоей квартиры. Он был без маски. Сказал, что карантин же сняли. Взял конверт, но не уходил, а как-то мялся, топтался в коридоре. Я предложила чаю. Он согласился. Прошёл прям в обуви. Пили, он страдал и мялся тоже. Я поняла, что он решил повысить цену. Я спросила его об этом. Он, белый, совсем сделался прозрачным до ангельского состояния и сказал, что просит прощения, но собирается продать эту квартиру как можно скорее. Говорят, рынок совсем упадёт к августу. Хозяин попросил меня освободить мою-немою квартиру. Конечно, он может подождать две недели, но очень просит съехать через одну, так как уже договорился с риелтором на следующую пятницу, а до этого он хочет вывезти всё лишнее, а дальше они начнут водить сюда потенциальных покупателей. Я спросила его, за сколько он хочет продать квартиру. Он ответил. Осмотрел мою-немою квартиру на предмет, что можно вывезти. Я осмотрела тоже, следуя за его взглядом, словно защищая то, на что он смотрит. Хозяин моей-немоей квартиры сказал, что эту неделю я могу жить бесплатно, а за неделю, возможно, найду что-то и дешевле, цены вон как упали, или могу временно вернуться домой, откуда я приехала, как делают сейчас многие немосквичи.

Он ушёл, я закрыла за ним дверь своей-несвоей квартиры. Походила по комнатам, погладила стены руками и взглядом. Помыла чашки. Сходила в туалет. И всё это время думала-думала одну невероятно большую, многозначную цифру, думала, не произнесла, понимая, что он слышит меня. Я думала про парк, про речку, про гигантские древние деревья. Про звон церкви по воскресеньям, про тишину, про клёканье птиц на балконе, про толстых крыс, живущих на путях метро, про то, как здесь нам хорошо будет жить. И снова про невероятно большую, многозначную цифру. Неслыханную, невиданную мной. Переоделась почему-то в лимонную пижаму. Сходила в туалет, смыла, вытерлась, погладила себя там рукой. Распустила волосы, расчесалась, собрала волосы в пучок, чтобы не мешались. Взяла на кухне три бутылки питьевой воды по пол-литра, с такими обычно ходила гулять. Поставила на табуретку у кровати. На середину кровати положила большое полотенце. В изголовье маленькое. Сняла пижамные штаны. Легла, раздвинула ноги и приготовилась. Между ног зачесалось, защекотало и заныло.

Домовая любовь

1.

Вернутся ли в Москву домовые?