Ветви на воде

– Всего десять центов за фунт. Не придется самому возиться.

Прежде чем ответить, обгоревший немного подумал о грязной и нудной работе, которой можно было бы избежать.

– Ладно, давай.

Один за другим туристы проходили мимо, и многие отдавали свою рыбу ребятам, но кто-то и не отдавал, думая, что и сам справится со своим уловом, а может быть, засушит и повесит на стену самых красивых рыб. Толпа редела, а мне по-прежнему не дали ни одной рыбы.

Мальчишка напротив меня, Карл Хикс, которого я знал по школе, но мы не общались, спрашивал очередного туриста, не хочет ли он, чтобы ему почистили рыбу, и называл цену. Мужчина, наловивший по меньшей мере двадцать пять фунтов, собирался с ответом, когда я внезапно выпалил:

– Я почищу за восемь.

Мужчина посмотрел на меня, вновь на Карла, уже сверлившего меня взглядом за то, что я начал торговаться. Карл взглянул на Томми, который начал чистить улов очередного клиента и ничего не замечал, но шестое чувство подсказало мне, что разницы нет никакой. Он все равно узнает и изобьет меня до полусмерти.

– Можешь еще скинуть? – спросил турист у Карла, явно довольный, что может выиграть от наших торгов. Отступать было уже поздно.

Карл смерил меня хмурым взглядом исподлобья и так же хмуро ответил:

– Нет.

– Тогда ты чисть, – велел мне турист. Я взял у него рыбу, положил на весы. Двадцать семь фунтов. Подсчитав в уме, я сказал:

– Два доллара сорок три цента. Спинорогую рыбу, если хотите, могу ободрать плоскогубцами. Так будет лучше, а вам обойдется всего в тридцать центов. Итого два семьдесят три.

– Пойдет, – сказал мужчина.

Я заметил, как Карл подошел к Томми и что-то ему сказал. Томми посмотрел на меня.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, но мое сердце совершало кульбит за кульбитом. Я был сам виноват, и никто не принял бы мою сторону. Я был в отчаянии и назвал более низкую цену, и думал теперь, сколько из заработанных денег мне разрешат оставить.

Не привыкший чистить так много рыбы, я закончил позже всех и получил два доллара семьдесят пять центов, потому что сдачи у меня не нашлось.

Поблагодарив его, я направился по грунтовой дороге к шоссе, надеясь, что смогу удрать и мальчишки меня не остановят. Не тут-то было. Они окружили меня, как стая диких собак – свою добычу. Я обвел взглядом их лица, среди которых не было ни одного дружелюбного. Я оказался в ловушке.

Разговор начал Томми.

– Карл говорит, что ты снизил цену на чистку рыбы.

– Ну и что? – спросил я так, будто не совершил ничего из ряда вон выходящего. – Тут нигде не написано, что цена четкая.

– Нет уж, – отрезал Томми тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Нигде не написано, но все и так знают. Цена за чистку рыбы – десять центов за фунт. Ни больше, – его голос стал стальным, – ни меньше.

Я слышал, как колотится мое сердце.

– Я не знал. И мне очень нужны деньги.

– Карл, – Томми говорил с Карлом, но смотрел по-прежнему на меня, угрожающе ухмыляясь, – а тебе нужны деньги или ты их в море кидаешь?

– Конечно нужны, – ответил Карл.

Томми не сводил с меня глаз.

– Всем нужны деньги, малявка. Поэтому мы тут и торчим. Мне нужны деньги на сигареты.

– И мне, – сказал Карл, и я вновь повернулся к нему. – Что я теперь должен курить, а?

– Может, подожжем его и раскурим? – предложил кто-то, и вся компания закатилась жестоким смехом.

– Простите, я не подумал. Такого больше не повторится, обещаю.

– Уж хоть в этом ты прав, – заявил Томми. Он обвел взглядом мальчишек, и я понял, что это сигнал нападать. У меня в мыслях сразу возник вопрос о том, на что я буду похож, когда они со мной закончат.

Они стремительно набросились на меня, стали бить кулаками и ногами. К счастью, летом мало кто из нас носил обувь. Тем не менее мой бок пронзила острая боль, когда меня ударили ногой по ребрам. Я ощутил вкус крови, когда Карл стукнул меня кулаком в рот. Я чувствовал, как расшатываются зубы, как вспухает разбитая губа. Мне казалось, что мой нос сломан; один глаз уже не открывался.

В конце концов мальчишки решили, что с меня хватит, и снова встали в круг, чтобы рассмотреть меня, как стая диких зверей – убитую добычу. Карл залез в мои карманы и забрал все деньги, включая десять центов, которые я нашел по дороге сюда. Я думал, мне повезло, когда я их нашел.

Я лежал и плакал, ощущая свою беспомощность и нечто еще более ужасное. Где я возьму деньги, чтобы накормить Скелета? Не могу же я таскать продукты из дома. Если родители об этом узнают, они тоже меня побьют, хотя это было у нас не принято, но вот за воровство у семьи меня в любом случае ожидала жестокая порка.

Мысль о том, что я не смогу прокормить Скелета, была больнее, чем побои бесчувственной банды, больше заинтересованной в сигаретах, чем в том, чтобы спасти жизнь замечательной собаки. Мне не разрешат оставить себе Скелета. Может быть, папа вообще его убьет, решив, что, если я не могу заботиться о животном, ему лучше будет умереть. Я успел подумать даже о деньгах, которые папа теперь ожидает получить с меня за мое проживание.

Склонившись надо мной, Томми прорычал:

– В доки больше не смей соваться. Хоть раз увижу, получишь еще больше, ты понял?

Я понял. Он только что приговорил мою собаку к смерти. Я пытался сообразить, где теперь искать работу, но думать было трудно от боли и страха. К тому же мысль о том, что кто-то захочет нанять работника со сломанным носом, вспухшей губой, синяком и, по-видимому, несколькими сломанными ребрами, сама по себе была нелепой.

Скелету повезло как утопленнику.

Солнце уже почти садилось, когда мальчишки двинулись к шоссе, оставив меня лежать на песке.

– Спасибо, что почистил за меня рыбу, – бросил мне напоследок Карл, и они ушли. Их резкий смех эхом отдавался в наступающих сумерках.

Мне удалось сесть и как следует ощупать места побоев. Мне подумалось даже, может, ни нос, ни ребра все-таки не сломаны? Но у меня болело все тело, и я не мог сделать с этим ничего, кроме как обвить руками голову и надеяться на лучшее. Бороться дальше было бесполезно. Мои слезы высыхали, изо рта и носа почти перестала течь кровь. Я задумался, как я выгляжу, когда из полумрака вдруг раздался мужской голос:

– Да уж, досталось тебе на орехи.

Я поднял глаза, но последние яркие лучи уходящего солнца вспыхнули за спиной говорившего, не дав мне разглядеть его как следует. Я прищурился, чтобы сияние было не таким резким; распухший глаз тоже мешал видеть.

– Что? – я расслышал его слова, но не знал, что еще ответить.

– Я говорю – досталось тебе на орехи.

– Их было семеро.

– Я знаю. Я видел.

Мне понадобилось полминуты, чтобы осознать, что взрослый человек смотрел, как меня били, и не вступился, даже не сказал ни слова. Это ведь была нечестная драка.

– Почему вы им не помешали? – спросил я.

– Ну, во-первых, это не мое дело, но в основном потому, что семеро крепких, здоровых мальчишек, напавших на парня младше них, без труда справились бы и с таким стариком, как я.

Отлично, подумал я, ещё один трус.

– Кто вы такой?

– Мистер Питтман. Генри Питтман. Я живу в старом автобусе.

Это немного прояснило ситуацию. Я знал, кто он такой. У причала, недалеко от того места, где земля резко поднималась к шоссе, всегда, сколько я себя помню, стоял ветхий школьный автобус. Все шины были спущены, двигатель не работал. На окнах висели шторы, которые всегда были закрыты, даже в летнюю жару. Хозяином автобуса был человек, похожий на актера Берла Айвза. Я думал, он уже пожилой, хотя потом выяснилось, что ему было всего пятьдесят три. У него была чёрно-серая козлиная бородка и усы, редеющие волосы, и половина его веса явно ушла в живот. Я часто видел его пьющим пиво в баре «Кирби», где работал мой отец.

Думая над его словами, я решил, что пусть он и трус, но он прав. Если бы он вмешался, Томми и другие мальчишки просто не обращали бы на него внимания, пока им не осталось бы другого выхода, кроме как переключиться на него.

– Ну а ты кто такой? – спросил он.

– Джек.

– А фамилия у тебя есть, Джек?

– Тернер.

Он смотрел на меня, понемногу узнавая.

– Ты же Повара мальчонка, да?

– Ага. Мой папа работает в «Кирби», – сказал я, поскольку ничего лучше не придумал.

– Я знаю. Иногда захожу туда выпить пива.

– Ага. Я вас там видел.

– Ну, тогда и я тебя видел. Может, зайдешь ко мне на минутку, перевяжу тебя? – предложил он, указывая на автобус с таким видом, будто это была отмеченная множеством наград больница.

– Все в порядке, – ответил я, не желая проводить вечер в компании старика. – Не так уж и сильно мне досталось.

– Ну, хоть смоешь кровь с лица. Сейчас ты похож на героя фильма ужасов, – хохотнул он. – Можно было бы назвать его «Как я был боксерской грушей».

Оставив без внимания его попытку пошутить, я подумал, что он прав. Нельзя идти домой в таком виде. Я встал, стряхнул с себя грязь и песок и потащился к нему. Его большое тело закрыло солнце и позволило мне наконец разглядеть его как следует. Он улыбался мне так, будто давно меня ждал. Это была дружелюбная улыбка, от которой его голубые, как лед, глаза становились теплее.

В его взгляде не было жалости, лишь понимание. Меня он никогда не интересовал – подумаешь, сумасшедший старикан, живущий в сломанном автобусе.

Мы подошли к его жилищу, и я вслед за ним полез в автобус, даже не задумавшись, что старик может быть опасен. Наверное, тогда было другое время. Интересно, как часто сегодня напрасные страхи мешают разглядеть хороших людей?

– Садись за стол, – сказал он, указывая на маленький столик, накрытый куском ткани, и два стула, стоявших вдоль стены автобуса. Я сел, он поплелся в хвост.

Пока он возился там, я как следует осмотрелся, ища ответы на вопросы, которые порой себе задавал. Как можно жить в автобусе? Где здесь кровать? Я увидел ее – во всяком случае, то, что выполняло ее функцию, – почти у самого хвоста, зажатую между маленьким комодом и чем-то вроде серванта. В прикрытом тощим матрасом хлипком каркасике я узнал армейскую раскладушку. В ногах на этой кровати лежало аккуратно свернутое потертое одеяло. Пожелтевшая наволочка в тон грязным простыням прикрывала бесформенную подушку. Ближе к передней части автобуса, футах в трех от комода, стоявшего перпендикулярно стене, располагался столик, за которым я сидел – столик с хромированными ножками, какие часто стоят в дешевых закусочных. Стул, который мне достался, тоже был хромированным, обивкой ему служил тонкий красный пластик. Местами он был порван, и из-под него пучками торчала подкладка, напоминавшая редкие седые волосы. Еще один обшарпанный стул стоял напротив меня, между столом и шкафом, как рефери.

За шкафом во всю ширину автобуса тянулась занавеска. Я предположил, что там ванная, потому что однажды, проходя мимо автобуса, обратил внимание на трубы, соединявшие его низ с чем-то под землей, видимо, с системой очистки стоков.

Старик вернулся, притащил маленькую аптечку с бинтами и перекисью водорода.

– Мистер Питтман, я…

– Зови меня Хэнк, – перебил он, роясь в аптечке. – Все мои друзья зовут меня Хэнк.

– Хэнк, – я впервые в жизни назвал взрослого по имени, – со мной все хорошо, правда. Не надо со мной возиться.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать, раз уж не смог помочь.

Отобрав нужные материалы, он, как настоящий врач, приступил к работе. Я решил, что он мне нравится. Он был дружелюбным и легким на подъем. Еще говорил со мной не как с малышом, и я это оценил. Многие взрослые разговаривали с ребятами моего возраста так, будто наших мозгов с трудом хватало, чтобы ходить и дышать одновременно.

Бинтуя меня, он рассказывал о рыбалке, туристах, автобусе и рыбацких лодках, спрашивая, что я думаю по каждому вопросу, как будто у меня на все было свое законное мнение. Никто из взрослых еще не говорил со мной так, будто я имею значение.

– Ну вот. Пойди посмотри на себя, – сказал он, закончив и гордо улыбаясь. Я осмотрелся в поисках зеркала.

– Куда?

Он рассмеялся.

– Ах да, извини. Вон там, за занавеской, увидишь ванную. На маленьком столике, где стоит умывальник, лежит зеркало для бритья.

Я прошел за занавеску, за которой маленький фонарь на батарейках освещал место, где вряд ли бывал кто-то еще, кроме Хэнка.

На территории, занимавшей пять или шесть футов автобуса, разместились унитаз и маленький душ, оба отчаянно нуждавшиеся в чистке. Рядом громоздился совсем крошечный столик с грязной фарфоровой чашкой, по-видимому, заменявшей раковину. Край чашки стоял на одной из труб, ведущих под землю. К столику с чашкой было прикреплено маленькое круглое зеркало, подвешенное к ручке, которая могла сжиматься и разжиматься, как аккордеон, позволяя поднимать и опускать зеркало сообразно росту. Я опустил зеркало, осмотрел свои раны и результат манипуляций Хэнка.

В общем-то, он только смыл кровь и наложил пластыри на порезы. У меня был синяк под глазом, губа, разбитая изнутри. Нос напоминал маленькую розу в цвету. На левой щеке, аккурат под глазом, был порез, на правой – еще один, прикрытый маленькой повязкой. Судя по всему, мне нужно было бы наложить пару швов, но я в жизни своей не был у врача, поскольку мои родители считали, что медицинская помощь требуется только тем, кто при смерти. Губа, по ощущениям весившая фунтов шесть, выглядела лучше, чем я думал. Она распухла, но не сильно. Мне понравилось, как Хэнк обработал мои раны, и понравился сам Хэнк. Он не переборщил с бинтами, наложив сколько нужно, и я подумал, что с ними у меня крутой вид.

Повернувшись, чтобы уйти, я увидел на стене несколько черно-белых фотографий. На нескольких я узнал Хэнка в гораздо более молодом возрасте, но кто на остальных, понять не мог. На одной он был с женщиной – я решил, что это его жена или подружка. Они улыбались, и по ним было видно, что они друг другу нравятся. На другой были Хэнк и маленький мальчик, а из-за их спин выглядывала девочка еще младше. Я подумал – вдруг это его сын и дочь? Но мне показалось нелепым, что у этого мужчины, живущего в автобусе, где-то есть дети. И еще было фото Хэнка в военной форме, молодого, лет двадцати или, может, тридцати с небольшим. На груди у него висело множество медалей и лент. Одну медаль я узнал – «Пурпурное сердце». Ее вручали только тяжелораненым, и я задумался, куда ранен Хэнк.

Пробыв в ванной сколько нужно, я вышел к Хэнку, убиравшему средства первой помощи обратно в аптечку. Мне захотелось спросить у него насчет фотографий, но не хотелось заводить долгий разговор. Я поблагодарил его и уже хотел прощаться, но он попросил меня остаться еще ненадолго.

– У меня редко бывают гости. И ты не рассказал мне, почему тебе так нужны деньги, что ты решился нарваться на неприятности со стороны этих мальчишек, устроив торги. – Оказывается, он слышал больше, чем я думал. – Этот парень, Томми – настоящий головорез, и нужно иметь много мужества, чтобы пойти ему наперекор.

Мне стало интересно, поймет ли меня Хэнк, и я решил дать ему шанс меня понять. Я рассказал, как нашел Скелета и как мой отец разрешил его оставить только в том случае, если я сам буду его обеспечивать. Когда я выложил все, Хэнк, сощурившись, посмотрел на меня:

– Так, значит, ты на все это пошел ради голодающей собаки?

Он таращился на меня так долго, что мне стало не по себе, а потом спросил: – И что ты теперь будешь делать? Ты же не можешь чистить рыбу после всего, что случилось?

Я пожал плечами, смутно представляя себе ответ на его вопрос.

– Ну, наверно, буду ходить по домам, спрашивать, не найдется ли у кого работа. Могу косить газон тем, у кого есть газонокосилка. У меня своей нет. Могу по магазинам ходить, еще что-нибудь делать. В общем, придумаю. Нельзя же постоянно скармливать Скелету наши объедки, так меня скоро поймают.

Тут мне внезапно пришла идея, и я сказал, что могу разносить газеты!

– У тебя есть велосипед? – судя по тону Хэнка, он уже знал ответ.

– Я могу пешком, – уверенно ответил я. Он покачал головой.

– Слишком долго. Люди будут обращаться с жалобами в редакцию.