Помоги проекту - поделись книгой:
— Так, — согласилась Гундякина. — Проживают они в одной комнате. Но сейчас у них никого нет дома. Дверь они запирают. И вообще я вас не знаю. Документ покажьте. Мало ли, кто в порядочную квартиру ломится.
— Вот мой документ, — достал Платон Ильич справки об освобождении и полной реабилитации. — Мой приговор признан незаконным, и я полностью восстановлен в своих правах.
— И что? — продолжала стоять в проходе Гундякина. — Может, вас и освободили, и восстановили в чем-то, но мы, да и другие две семьи вселились в эту квартиру на законных основаниях, по ордеру. И куда нам теперь прикажете? На улицу?
— Гражданка Гундякина, или вы меня сейчас пропустите в квартиру, или я пойду за милицией.
— Ой, напугал! — подняла голос толстуха. — Иди за милицией, посмотрим, на чью они сторону станут. Ты, зэк, здесь не в лагере, не командуй. Некуда мне тебя пускать. Я ж тебе русским языком объяснила: заперта твоя комната. Жена на работе, и сын не появлялся давно. Может, по твоим стопам пошел — в тюрьму. Вечером приходи, когда твоя вернется. Неужто не понятно? И вообще, ты здесь пока не прописан. Мало ли, что раньше был.
— И что вы мне предлагаете? На улице жену ждать? Или в подъезде на ступеньках сидеть?
— А мое какое дело? Хошь на ступеньках сиди, хошь — гуляй.
— Ах ты ж, курвище до нутра провонявшееся, — поменял тон Лебедев, сунув руку в карман, — лярва дерьмом набитая, хахалем своим давно не харенная. А ну сдрысни к едреням от дверей, пока ноздрями дышишь, а не дыркой в горле!
Профессор устало вздохнул; спокойно поставил фибровый чемоданчик под ноги; раскрыл небольшой перочинный ножик, купленный им в дорогу и служивший исключительно для разрезания пищевых продуктов на всем протяжении длинного пути, и, схватив толстуху одной рукой за грудки, приставил тонкое короткое острие к ее жирной шее. Гундякина заткнулась, открыла рот и по возможности посторонилась вбок. Не пряча складень, Лебедев поднял чемоданчик и брезгливо протиснулся мимо нее в коридор, грубо пихнув ее своим подтянутым животом в обвисшее рыхлое брюхо.
— И запомни, с-сука, — тихо сказал когда-то интеллигентный профессор, — вселили тебя сюда, как ты говоришь, по ордеру — так и сопи себе тихонько в ноздрю, не мешая жить другим, пока обратно не выселили. У меня нервы после лагеря уж очень тонкие стали, могу и пером пописать ненароком, пусть потом и пожалею об этом. Ясно?
— Д-да, — кивнула Гундякина, по-прежнему с опаской поглядывая на раскрытый ножик.
— Какая комната у нас осталась? Покажи, — велел Лебедев. Гундякина послушно пошла по коридору, с опаской поглядывая назад на уголовного соседа, и показала пальцем:
— Эта.
— Что, курвы, самую маленькую площадь нам оставили? — зло ощерился бывший ответственный квартиросъемщик, подергав массивный навесной замок на двери в комнату.
— Так это ж не мы, — уже угодливо стала оправдываться вспотевшая от переживания толстуха, — это ж власти так выделили. На какую комнату кому ордер дали — в ту мы и вселились. Все по закону. Да и двое-то всего ваших здесь осталось: жена да сын. У других-то семьи больше количеством.
— По закону будет скоро: все к едреням из моей квартиры! А пока, что ж, потерплю. Я пока на зоне чалился — дольше справедливости ждал. Как видишь — дождался. Ладно, замок ломать не буду. Покажи: где на кухне наш шкафчик или что там у нас осталось? Я голодный.
— А нету на кухне ваших продуктов, товарищ профессор. Нету. Супруга ваша все в комнате держит. Не доверяет нам.
— И правильно делает. Я бы тебе не только свою пайку не доверил, но даже дерьмо. А скажи, почему на тебе шаль Тамары?
— Так, продала она мне ее. По согласию все у нас было. Вы чего плохого-то не думайте.
— Ладно. Тамара придет — спрошу.
— А вы покушать с дороги не желаете? Поди, проголодались. Я и кашей могу угостить, и хлеба дам, и чаю налью.
— Не надо. От тебя мне ничего не надо. Я чемодан оставлю и пойду по делам. Потом вернусь. Когда обычно Тамара с работы приходит?
— Обычно не раньше шести.
Платон Ильич умылся с дороги; побрился и в той же лагерной телогрейке, потрепанной шапке на рыбьем меху и разношенных валенках, подшитых автомобильной резиной, вышел из дома. Сперва он посетил паспортный стол, где, отстояв большую очередь, отдал на получение паспорта и прописки документы; потом отправился к себе в институт. Не с начальством и коллегами увидеться (не в таком же виде, успеется), а в студенческой столовой пообедать. Никого из знакомых не встретив, он плотно покушал, по устоявшейся лагерной привычке смахнул со стола хлебные крошки в ладонь и отправил в рот. Крошки были не только его, но остались еще и от предыдущих не таких бережливых к хлебу, как он, едоков. Молоденькие девчушки-студенточки за соседним столиком брезгливо переглянулись.
— Что, красавицы, смотрите так презрительно? — спросил Лебедев у студенточек. — Бывшего зэка никогда за едой не видели? Так смотрите — просвещайтесь.
— Гражданин, — услышал Лебедев за спиной, — эта столовая для студентов, а не для бывших зэков.
Лебедев медленно повернулся: за девушек вступился худенький паренек, их ровесник.
— Вы, молодой человек, в каком именно институте учиться изволите? — с ядовитой вежливостью спросил Лебедев.
— А вам-то какое дело? — вскинулся гонористым петушком паренек.
— Вначале, юноша, потрудитесь ответить на мой вопрос. Или боитесь?
— Я? Боюсь? Чего?
— Не знаю чего. Но мне сдается, вы боитесь обнародовать свою институтскую принадлежность.
— Механико-машиностроительный, ХММИ.
— А на какой кафедре?
— Литейного дела.
— Значит, на первом курсе, — утвердительно кивнул Лебедев. — Только поступили.
— Почему вы так решили?
— Просто потому, не очень вежливый молодой человек, что, начиная со второго курса, я знаю всех своих студентов. А они меня. Разрешите представиться, в том числе и вам, милые дамы: Платон Ильич Лебедев, профессор,
— Из-звините, товарищ профессор, — промямлил худенький юноша и тихонько ретировался.
— А мы не с вашего института, — сказала одна из студенточек. — Но мы тоже извиняемся. И это не потому, что вы профессор и завкафедрой. Пусть даже еще и не восстановленный. А просто потому, что мы действительно так глупо и не достойно комсомолок на ваши крошки отреагировали. Мы учимся в химико-технологическом. Меня, например, зовут Юля. Юля Аленина.
Насытившись, Лебедев прошелся в благодушном настроении по родному городу, по знакомым еще с детства заснеженным улицам, по которым скучал в холодной далекой лесной Сибири, вглядываясь в лица (особенно женские) спешащих и не спешащих по своим делам харьковчан. Гуляя, оказался возле кино «1-й Комсомольский», часы на доме показывали, что скоро начнется сеанс. Шла «Ошибка инженера Кочина». А почему бы и нет? Как раз время до возвращения Тамары подойдет. Фильм еще не смотрел. Судя по афише, Жаров в главной роли; хороший артист. Знал бы Лебедев, о чем кино — точно не пошел бы. Доблестные работники НКВД успешно ловят иностранных шпионов. Все чинно, мудро и благородно. И никакого тебе выдавливания и выбивания признаний. Ни-ни! Разоблаченные шпионы сознаются исключительно под тяжестью предъявленных улик. Комедия прямо. Обхохочешься да и только.
Когда Платон Ильич вернулся домой, дверь ему открыла Тамара, предупрежденная неожиданно ставшей вежливой Гундякиной. Объятья, поцелуи, слезы — все, как и положено у нормальных супругов.
— А где Сергей? — спросил Платон Ильич, войдя в единственную оставшуюся в их пользовании комнату. — Соседка сказала, что он здесь больше не появляется.
— В училище Сережу забрали. В летное. Да ты раздевайся, Платошенька, раздевайся.
— Как это? Он же студент. И сын зэка.
— Да вот так. Сережу ведь тоже
— Да, да, — кивнул Лебедев, — помню. И поступил бы, если бы перед самыми комиссиями в больницу не попал.
— Вот. А теперь они подняли его дело в аэроклубе и направили в летное училище. А насчет арестованного отца, сказали, что это теперь во внимание вообще не принимается и не мешает. Вот так.
— И как Сережа к этому отнесся?
— Если честно — обрадовался. Он ведь всегда летать хотел. В институт больше по твоему настоянию поступил.
— По моему… А в какое училище? Где находится? Не секрет?
— В Воронежской области. В Борисоглебске. Он даже в увольнение один раз приезжал. Неделю ему давали за успехи в учебе.
— Да-а… Если уже детей политических разрешили в военные училища набирать — воевать готовимся.
— Знаешь, Платоша, а ведь нас с Сережей один человек сразу после твоего ареста успокаивал, говорил, что тебя скоро отпустят, не позже, чем до Нового года. И утверждал, что мы с Германией еще до сентября подружимся. Представляешь?
— Это кто ж такой предсказатель? Что за оракул харьковский?
— Парень из квартиры над нами. Ты его знаешь. Здоровый такой. Саша, который у нашего Сережи Клаву перехватил.
— Вот как? — удивился Лебедев. — Что-то вокруг этого здоровяка Саши сплошные совпадения. Представь, мне об этом Саше напарник по лесоповалу и по нарам, один полковник, рассказывал. Он с ним в одной камере на Лубянке недолгое время сидел.
— Так Сашу на Лубянку забрали?
— Выходит, что так. Мне его, кстати, тоже в дело «подшить» пытались. Потом почему-то вычеркнули.
— Ну, надо же. Может, скоро и его выпустят?
— Не думаю. По словам моего лагерного товарища, Саша на допросе чуть ли не до полусмерти избил четверых энкавэдистов. А это уже нападение на сотрудников органов. Такое там не прощается.
— Жалко парня. А он ведь за нас с Сережей вступился, когда первые соседи, Гундякины, вселялись. Так их напугал, что они, пока слух не пошел о его аресте, шелковые ходили.
— Мне эта Гундякина тоже попробовала хамить, пришлось слегка на место поставить. А, скажи, Тома, почему на ней твоя шаль?
— Продала я шаль, и вещи некоторые пришлось продать, и им и другим. Пока я на работу не устроилась — жить-то как-то нам надо было: сберегательные книжки твои у меня реквизировали, одна Сережина стипендия оставалась. Но теперь я тружусь, правда, зарплата небольшая, библиотекарем. Не все от нас отвернулись. Друг твой Лифшиц к себе в институт взял, не побоялся. Сначала путалась — теперь ничего, привыкла, справляюсь.
— Это хорошо, Томочка, что ты при деле. Потерпи еще немного, очень надеюсь, что меня восстановят на кафедре. Во всяком случае, с меня сняли все обвинения и признали незаконно осужденным с восстановлением во всех правах. Должны восстановить и на прежнем месте работы, смотря, конечно, кем оно сейчас занято. Я пока тебя ждал, успел в паспортный стол сходить: документы отдал — велели через неделю уже за паспортом явиться. А тогда и в институт наведаюсь, поборюсь за свое бывшее заслуженное место под солнцем. А, если восстановлюсь в институте, — буду ходатайствовать, чтобы вернули нам остальные комнаты. Мне, как профессору, занимающемуся научной деятельностью и дома, полагаются лишние метры.
— Ладно, Платоша, за эти месяцы я поняла, что не это главное. Бог с ними, с лишними метрами. Кроме Гундякиных, остальные наши соседи вполне приличные люди. Нас с Сережей не чурались, кое в чем даже помогали… Все у меня из головы соседский Саша не идет. Он нам первый тогда помог, не испугался. И Клавочку жалко, такая милая добрая девушка.
— Клаву? А что с ней?
— Забрали ее в начале сентября. Сначала Саша пропал, ты вот говоришь — на Лубянке оказался. Потом Клавочку выпустили ненадолго, как и Сережу, а потом опять забрали. Причем, во второй раз как-то странно забирали: с несколькими чемоданами и узлами. Вещи в машину снесли
— Ладно, Томочка, хватит о соседях, будем надеяться, что и им судьба улыбнется, собери ка мне лучше белье и одежонку (титан, надеюсь, горячий?) — пойду искупаюсь.
Глава 3
Новым курсом
Огромная страна, раскинувшаяся на необъятных просторах Европы и Азии, с населением порядка 170 миллионов человек, послушная воле своего Великого кормчего, внезапно для всех изменившего на 180 градусов официальную риторику, со скрежетом в, казалось, навсегда согнутых от страха коленях поднималась и с наслаждением, и удалью разворачивала мощные плечи.
С привычным недоверием (хотя и с тайной надеждой) воспринимая октябрьскую речь товарища Сталина, советский народ уже в течение ближайшего месяца все больше убеждался, что в этот раз (во всяком случае, пока) громкие слова вождя не расходятся с его делами. Обычных людей хватать действительно перестали — как обрезало; многих, еще находящихся под следствием, выпустили и даже (кто бы мог подумать?) извинились; прошерстили частым гребнем самих сотрудников НКВД и их значительное количество заняло освободившиеся места на опустевших нарах своих бывших подопечных или заполнило заслуженные места в безымянных могилах; вначале тонкими ручейками, а потом и полноводными весенними реками потекли из лагерного ада обратно уцелевшие в нем политические, оправданные специальными комиссиями.
На первых порах со сдержанным привычным недоверием в нововведения властей, постепенно переходящим в чистосердечный энтузиазм, страна, закатав рукава и поплевав в мозолистые ладони, теперь уже без страха за свою завтрашнюю судьбу взялась за работу. Не успев до конца отдохнуть и отъесться, становились за свои станки вернувшиеся рабочие; садились за покинутые, было, столы и кульманы ученые и инженеры; возвращались в армейский строй кадровые командиры; творили в творческом экстазе оправданные деятели культуры.
Товарищ Сталин не стал ждать (как в прошлой реальности) начала войны, чтобы воззвать к исторической памяти народа. В статьях и художественных произведениях кроме неудачливых ватажков крестьянских восстаний принялись с гордостью возвеличивать русских полководцев, писателей-поэтов, архитекторов, ученых и даже некоторых царей. На киностудиях раньше, чем это было в реальности Алексея Валентиновича, приступили к съемкам еще не снятых фильмов о Суворове, Кутузове, Нахимове и прочих героических личностей, продолжив этим уже и так выпущенные на экраны ленты о Петре Первом, Минине с Пожарским и Александре Невском.
Официальная пропаганда перестала бороться с «церковным мракобесием». Хочешь верить в Бога — верь. В какого твоей душе угодно Бога — в того и верь. И в церковь ходить не стесняйся (или в мечеть с синагогой). Государство не только начало потихоньку отдавать епархиям их бывшие культовые сооружения, использовавшиеся с начала 20-х годов по совершенно другому назначению, но и частично (как культурное наследие) оплачивать их реконструкцию в первозданный вид.
В свете таких новшеств уже мало кого удивил призыв партии и правительства простить и предать забвению взаимные кровавые обиды уцелевших участников братоубийственной Гражданской войны. Этот призыв был скорее нацелен не на внутреннюю, а на внешнюю аудиторию. Внутри что? Бывшие беляки, петлюровцы и прочие махновцы с националистами, кто уцелел, уже давно покаялись в своих прошлых политических заблуждениях и многие даже стали ярыми коммунистами (хотя бы на словах) и приверженцами Советской власти. А вот в Европе и Китае… По самым скромным подсчетам Лиги наций в Европе нашли прибежище около миллиона бывших русских граждан (большей частью мужчин с опытом боевых действий) и примерно треть миллиона в Китае. Это ж какой потенциал (особенно в военном отношении!), если с умом подойти да на свою сторону перетянуть. Даже без непосредственного возвращения на Родину. И добавилось немерено работы в зарубежных консульствах-посольствах и в иностранном отделе НКВД.
Алексей Валентинович, встречаясь с конструкторами и изобретателями, пытающимися претворить подсказанные им идеи в жизнь, не забывал следить за календарем и сравнивать происходящие события с событиями в своей реальности. Не только в отношении Восточной Польши, но и в отношениях с прибалтийскими странами, наметились отступления от его истории. Да, договоры о взаимопомощи с прибалтами подписали, но вопрос о территориях под военные базы Красной Армии сняла сама советская сторона (чему немало удивились и прибалтийские республики, и Гитлер, и западные союзники побежденной Польши, все еще «воюющие» с Германией, усердно топчась на месте). Правда, все имеет свою цену: без советской оккупации город Вильно (ставший в реальности Максимова Вильнюсом) с прилегающей Виленской областью гордая и не благодарная в последствие Литва так и не получила (сами потом у поляков выпрашивайте или отбирайте, если хотите и, естественно, сможете).
По-тихому велись переговоры с Финляндией; в прессе регулярно стали появляться статьи о полезном экономическом сотрудничестве с маленьким, но гордым северным соседом и о близких и чуть ли не родственных отношениях, исторически сложившихся между двумя братскими народами (какие еще, к черту, белофинны?).
В конце ноября (точной даты Алексей Валентинович не помнил) так и не состоялся артиллерийский обстрел «финнами» советской территории, послуживший в прошлый раз формальным поводом для объявления войны. Так советско-финская (Зимняя) война и не полыхнула. В широкой прессе ничего не объявлялось, но по просьбе Максимова Куевда ознакомил его с неафишируемым советско-финским договором, подписанным еще в ноябре. СССР, неожиданно для второй стороны, снял все территориальные претензии на суше, оставив только настоятельную просьбу о взятии в долгосрочную аренду цепочки малопригодных для мирной жизни островков вдоль судоходного фарватера в Финском заливе, для оборудования своих военно-морских баз. Взамен, кроме отнюдь не малой арендной платы, финны получали увесистый пакет долгосрочных экономических и военных контрактов, выгодных более самим финнам. В числе прочего, финны заказали поставить им для нужд армии большую партию понравившихся им ручных пулеметов Дегтярева (у них на вооружении и так в большом количестве состояли трехлинейки Мосина и пулеметы Максима в русском варианте на станках Соколова).
И прибалтийские страны, и Финляндия, не так чтобы с радостью, но согласились подписать с Советским Союзом договор о дружбе, ненападении и взаимной военной помощи. Согласно этому договору, в случае нападения на их территорию любого государства, будь то, хоть Германия, хоть Англия с Францией, хоть даже Гондурас, — для собственной защиты они привлекают в качестве союзника «непобедимую и легендарную, в боях познавшую радость побед…» Красную Армию. А если передумают и разорвут договор, то Красная Армия не гордая — может и сама к ним в гости незваной нагрянуть.
Странная почти бескровная война в Европе продолжалась: после капитуляции Польши союзники отошли обратно почти к французской границе, а в некоторых местах и перешли ее обратно; спокойно спрятались за непреодолимой (как они считали) линией Мажино и не мешали Гитлеру укрепляться на захваченных землях. Так было на суше, но на море, почему-то, воюющие страны решили померяться силенками. Они взаимно принялись топить суда друг друга, поначалу в большинстве случаев придерживаясь «цивилизованных» правил ведения боевых действий: не трогали корабли нейтральных стран, при обнаружении вражеского транспорта или пассажирского судна не сразу пускали его на дно, а останавливали — высылали на борт досмотровую партию и только потом пускали торпеды, галантно разрешив экипажу и пассажирам пересесть в шлюпки.
Со стороны Германии работали в основном, подводные лодки адмирала Деница. Не повезло только (как и предсказывал Максимов своему будущему дедушке Чистякову) первому неудачно подвернувшемуся в начале сентября в объектив перископа английскому пассажирскому лайнеру «Атения» — его торпедировали без всякого предупреждения. Удачно немцы утопили несколькими торпедами и британский авианосец «Корейджес», и даже полноценный линкор «Роял Оак» (последний, к стыду «владычицы морей», прямо на собственном рейде стоянки кораблей Королевского флота в Скапа-Флоу).
Ответно от этой самой «владычицы» огребали свое и германцы. Уже в декабре их «карманный линкор», он же тяжелый крейсер «Адмирал граф Шпее», после артиллерийской и торпедной дуэли с небольшой английской эскадрой у берегов Уругвая был так основательно поврежден, что команда, по приказу Гитлера его собственноручно пустила на дно, интернировавшись в Аргентину.
Начался апрель. Скоро, как помнилось Алексею Валентиновичу, успешно переваривший захваченные территории ненасытный и еще более укрепившийся Третий рейх собирался прибрать к рукам нейтральные варяжские территории Дании и Норвегии. Обе страны последние годы не уставали повторять о своей нейтральности. В конце мая прошлого года, перед «вынужденным ответным» нападением Германии на «агрессивную» Польшу, Датское королевство даже подписало с Тысячелетним рейхом договор о ненападении. Но когда более сильную сторону останавливала такая ерунда, как договор? Еще в декабре 1939 г., разрабатывая план по захвату Норвегии, германский генштаб пришел к окончательному выводу, что для этого необходимо в первую очередь захватить трусливо желающую остаться в стороне от европейской войны Данию. И аэродромы ее континентальной части — полуострова Ютландии — крайне необходимы люфтваффе для норвежской операции, и проливы датские немецкие транспорты при всем своем горячем желании никак миновать не могут. В общем: хочешь — не хочешь, а придется в довесок к Норвегии занять еще и родину Гамлета. Предварительно занять.
А сама Норвегия была крайне необходима Рейху главным образом по причине отправляющейся водным путем (незамерзающим зимой, в отличие от Балтийского моря) из их морского порта Нарвик шведской железной руды. Так уж (несправедливо) сложилось, что собственная германская руда не очень хороша по своему качеству, и количество ее добычи значительно отстает от все возрастающих нужд металлургических заводов. До объявления войны Францией большое недостающее количество закупали у нее. А теперь вся надежда на шведов: чуть ли не половина всей руды, поступающей в домны, потом в мартены и превращающаяся в итоге в оружие, технику и боеприпасы, поступает именно от них.
Кроме того, захват двух скандинавских королевств значительно облегчал немцам выход в Северное море и противостояние Туманному Альбиону.
Готовя нападение, немцы особо и не скрывались — и Дания о предстоящей ей участи очень даже догадывалась. Но, как это было и в других странах, в том числе и в СССР, чтобы не провоцировать и так готовящегося напасть агрессора, армию скандинавы решили заранее не развертывать. Можно подумать, что где-то и когда-то миролюбивая неготовность жертвы к отпору приостанавливала атаку агрессора.
Алексей Валентинович помнил, что за пару часов до нападения германский посол передал датскому министру иностранных дел меморандум, объявляющий о том, что Германия исключительно с целью пресечь агрессивные намерения подлой Англии захватить базы в Дании и Норвегии вынуждена (обливаясь слезами сожаления и сочувствия) совершенно мирным образом сама оккупировать эти территории. При этом Датскому королевству высочайше гарантировалась территориальная неприкосновенность и политическая независимость от Германии.
И почти сразу немцы двинулись на север и по земле, и по воздуху, и по воде. Были мелкие стычки на границе, были небольшие очаги сопротивления в оперативной глубине. Не было одного: желания сопротивляться со стороны датского правительства и самого короля Кристиана Х. Напротив, все эти деятели буквально с первых часов германского вторжения призывали свои вооруженные силы не оказывать сопротивления врагу и сохранять спокойствие (прямо, как Карлсон с его «спокойствие, только спокойствие,»). Из власть предержащих желание защищаться за несколько дней до нападения проявил только верховный главнокомандующий королевской армией генерал-лейтенант Биллем Вайн Приор (потом, когда пришлось капитулировать, он вел себя уже по-другому и даже поблагодарил свою армию, послушно не оказавшую сопротивления). А до «мирной оккупации», когда он предложил заранее начать мобилизацию — правительство ему категорически запретило это делать; вначале вторжения генерал опять настаивал на военном отпоре, но, очевидно, не достаточно настойчиво — ему опять не разрешили.
Конечно же, силы были не равны. Дания располагала лишь двумя пехотными кадровыми дивизиями (15000 солдат), меньше, чем сотней самолетов (из них боевых: лишь 20 устаревших истребителей и столько же бомбардировщиков), двумя броненосцами береговой обороны, миноносцами, сторожевиками, подводными лодками и тральщиками. Рейх против нее первоначально направил соразмерное количество пехоты (правда, сопровождаемой легкими танками и бронеавтомобилями), две с половиной сотни боевых и транспортных (с десантом) самолетов и морской флот (кроме одного старенького эскадренного броненосца, в основном набитые пехотными частями транспорты в сопровождении тральщиков, сторожевиков и миноносцев). При развитии наступления в случае необходимости планировалось привлечь еще несколько вблизи расположенных пехотных дивизий, но этого не понадобилось, и эти резервы поплыли в Норвегию.
Но сколько раз в истории и до этого, и после, не количество войск и качество вооружения решали исход военной компании. Сколько раз малочисленные, но сильные духом народы или отбрасывали наглого и многочисленного врага, или надолго задерживали его продвижение вглубь своей территории. Даже будучи разбитыми — не смирялись — продолжали партизанскую борьбу и, в конце концов, то ли получали помощь извне, то ли становились крайне невыгодны в качестве порабощенной территории, и враг отступал сам.
Датское же королевство, как помнил Алексей Валентинович, капитулировало уже через шесть часов после начала вторжения, потеряв что-то около полутора десятка убитых в мелких стычках солдат. Потери вермахта при этом составили десятка полтора подбитых бронеавтомобилей, мотоциклов, парочку легких танков и только двух убитых солдат. Говорят, такому молниеносному, почти бескровному результату несказанно удивились сами немцы. Хотя, если исходить из названия, присвоенного датско-норвежской операции — «Учения на Везере», германский генштаб на особое сопротивление выродившихся потомков храбрых викингов и не рассчитывал.
Первые годы немцы и впрямь поддерживали в Датском королевстве относительно щадящий оккупационный режим. Король Кристиан Х оставался в своем дворце на своем троне; оставались на своих местах правительство и парламент, полиция и прочие государственные службы; сдавшуюся армию сперва частично разоружили — потом снова разрешили нести службу, экспроприировав, правда, некоторые виды тяжелого вооружения, больше нужного самим немцам. Организовали датский корпус СС, куда набирали исключительно на добровольной основе, в основном военных, получавших отпуск из датской армии с сохранением выслуги лет.
Большинство датчан такое положение дел вполне устраивало. Никакого сопротивления мягкой оккупации поначалу фактически и не происходило. Датское правительство и большинство народа поддерживало союз с Германией и даже ее нападение в 1941-ом на Советский Союз. Вполне себе благопристойные арийцы, близко родственные германцам. Прозрение к части датчан стало поневоле приходить лишь с бомбежками их городов английской авиацией (тю, а нас-то за что?) и с пониманием, что непобедимый вермахт (вместе с датским эсэсовским корпусом) все быстрее катится с жадно проглоченной, но так и не переваренной необъятной советской земли обратно на запад в сторону своего «неприступного» Фатерлянда. И тогда уже начали возникать вооруженные группы Сопротивления, ширился саботаж, случались даже демонстрации и стачки. Немцы в ответ закрутили им гайки, как и прочей Европе: резко увеличили свое оккупационное присутствие; разогнали правительство; разоружили армию и местную полицию; поддержали местных активизировавшихся нацистов, кроваво расправлявшихся с инакомыслящими земляками без суда и следствия.
Единственный запланированный пункт, который у немцев не получился — это крупный облом с арестом датских евреев (хотя, кое-кто из историков считает, что немцы его допустили сознательно). В 1943 году один немецкий дипломат тайно предупредил датское Сопротивление о грядущей массовой депортации местных евреев. Здесь нужно отдать должное простым датчанам: была организована чуть ли ни общенациональная компания по спасению преследуемого «богоизбранного» народа. Почти восьми тысячам евреев и их нееврейским родственникам помогли добраться до побережья, откуда рыбаки на своих суденышках переправили всех через пролив Эресунн в нейтральную Швецию.
Чего-то подобного Алексей Валентинович ожидал и сейчас и, встав около семи часов утра 9 апреля, в одиночку подсел к радиоприемнику в гостиной — послушать новости. Москва ничего интересного о Скандинавии не передавала. Может, из-за каких-то изменений, уже проведенных Советским Союзом в международной и в своей внутренней политике, и херр Гитлер каким-то образом переменил свои планы? Он покрутил настройку, ловя иностранные станции. Английский язык Алексей Валентинович учил в школе и университете, но, давно им не пользуясь, изрядно подзабыл. Из немецкого знал только фразы типа «Гитлер капут», «хэндэ хох», «битте папирен» и немного из другой серии: «дас ист фантастишь». Так что, толку от блуждания по зарубежным радиостанциям не было никакого.
— Что, Алексей, не терпится узнать, как там сегодня с утра в северных королевствах? — улыбаясь, спросил, заходя в гостиную Куевда. — Ладно или неладно?
— Угадал, — кивнул Алексей.
— На эту минуту могу тебе сказать лишь одно, — посмотрел на наручные часы Михаил. — Во всяком случае, там уже не так, как это было в твоем времени. Практически бескровным призом Дания в загребущие ладошки Гитлера теперь не упадет уж точно; да и с Норвегией, уверен, бабушка не то, что надвое, а на все пятеро сказала.
Глава 4
Не все «гнило в королевстве датском»
Поделиться книгой: