Нервы

– Я думаю, в этом мы чисты, док. Но ирония судьбы в том, что старик Гильден когда-то давно неправильно воспользовался одним из наших ранних препаратов и слегка отравился. Он объявил нам войну, и здесь направление его главного удара. Ну ладно, я вызвал тебя не для того, чтобы просто поплакаться. Я хочу, чтобы ты проверил возможного «звонаря».

На рассвете атомной промышленности многие компании буквально увязали в судебных тяжбах по заявлениям людей, будто бы пострадавших от радиоактивного облучения. Немногие из этих исков имели под собой реальную почву. Большинство из них было сфабриковано с целью выбить деньги под угрозой раздувания дела в суде. Тех, кто выставлял подобные иски, и называли звонарями.

– Кто-то с завода? – спросил доктор.

С ними было сложнее всего, так как за время работы на предприятии каждый получил какую-то дозу облучения.

– Служащая кондитерской в Кимберли. Я заезжал к ней вчера вечером. Мне показалось, она уверена в том, что сильно облучилась. Кто-то просто использует ее. У нее дорогой адвокат. Он ни за что не хотел говорить мне, кто ее лечащий врач. Но я заставил ее описать симптомы – она действительно выглядит больной.

Он передал доктору лист бумаги, исписанный его грубым угловатым почерком. Феррел внимательно вчитался в записи. Хоть и не без труда, он все же смог вычленить суть дела из нагромождения деталей, которые Палмер, как полный дилетант в медицине, считал важными фактами.

– Мне понадобится больше. Для начала как минимум побольше крови для анализа, – сказал он, отказываясь делать какие-нибудь выводы на месте.

– Я раздобыл и это. Под видом своей секретарши я взял с собой твою ассистентку Додд. Пока я отвлекал ее адвоката на улице, делая вид, что хочу все уладить по-тихому, она запугала женщину и заставила ее сдать кровь на анализ. Держи! – Он протянул пузырек, и доктор отметил про себя, что Додд постаралась на славу. Да и как могло быть иначе, если уж она умудрилась убедить женщину пойти на это.

– Я хочу, чтобы вы сообщили мне о результатах после того, как уляжется вся эта сутолока с проверкой. И все-таки, вы можете сказать что-нибудь уже сейчас?

Док ответил очень нехотя:

– Может быть, это и радиация. Мы же не можем установить наблюдение за каждой организацией, где используется наша продукция. По симптомам это похоже на лейкемию. Если она попадет в руки к разгильдяю-доктору, который не только перестал следить за техническим прогрессом, но и забыл о профессиональной этике, он может решить, что ему удастся обвести жюри вокруг пальца. Но на самом-то деле из этого ничего не выйдет.

– Мало того, этого нельзя допустить. Мы не можем позволить себе дать скандалу разразиться в суде в такой неподходящий момент. Общественное мнение обрушится на нас и сметет с лица земли, даже если позже выяснится, что мы здесь ни при чем. И мы не можем заплатить отступное, потому что тогда будем выглядеть виноватыми, – Палмер встал и зашагал по комнате. – В этом-то все и дело, док. Случись что-нибудь, пусть даже самая пустячная мелочь, и этого уже будет достаточно, чтобы заявить, что мы представляем собой угрозу. В то же время мы никак не можем доказать обратное, во всяком случае, преподнести это эффектно, так, чтобы об этом сразу заговорили в прессе. И я даже не могу поклясться, что от нас действи тельно нет никакой опасности! Лейкемия… Рак крови…

– Ну да, что-то вроде этого. Раньше процент смертности при ней доходил до ста. То же самое может случиться и с этой женщиной: если у нее действительно лейкемия, необходимо срочно начать лечение.

Палмер облегченно вздохнул:

– Уф! Значит, по крайней мере, есть какой-то шанс. Если у нее на самом деле лейкемия, мы найдем специалиста, который сможет убедить ее. Она наверняка променяет своего адвоката со всеми его советами на бесплатное лечение. Спасибо, док. Дайте мне знать, когда получите окончательные результаты.

Помрачнев, Феррел отправился обратно в лазарет. Если этой женщиной действительно пытается манипулировать какой-то потерявший стыд шарлатан, то необходимо узнать, кто это. Достаточно всего лишь несколько таких лекарей, чтобы подорвать так долго и тщательно созидаемое доверие к самой профессии врача. Он уже почти дошел до угла здания, когда увидел Дженкинса. Он стоял на улице и спорил о чем-то с Йоргенсоном – одним из главных инженеров производства. Это был огромный мужчина, телосложением напоминавший быка, и если то, что о нем рассказывали, являлось правдой – такой же сильный. Однако и его ум ни в чем не уступал его физическим возможностям.

Дженкинс очень быстро что-то говорил и тыкал пальцем в листок бумаги, который держал в руке, но Йоргенсон просто отвел его движением руки:

– А я говорю тебе, сынок: иди к черту, пока можешь. Иди в свой лазарет и пичкай всех подряд своими пилюлями.

Инженер круто развернулся и с гордым видом пошел по дорожке. Дженкинс некоторое время пристально смотрел ему вслед, а потом снова скрылся в лазарете. Доктор не понял, что произошло, но все равно ему это не понравилось. Если мальчишка будет мутить воду… Однако пока это его не касалось.

Еще ничего не известно, а значит, и волноваться не о чем. Когда Феррел вошел в помещение, Дженкинс уже успокоился и был, как всегда, сдержан и холоден. Он посмотрел на доктора:

– Я предупредил сестер, что они должны быть готовы к увеличению количества пациентов с незначительными травмами, – сказал он обычным ровным голосом. – Я думал, что после посещения мистера Палмера вы и сами отдадите такое распоряжение.

Феррел изучающе посмотрел на молодого врача:

– Почему это? Зачем, по-вашему, я ходил к мистеру Палмеру?

Непонятливость старика заставила Дженкинса нервничать, но он быстро справился с нетерпением, и его голос был по-прежнему преисполнен уважения:

– Конечно, по поводу проверки. По всему заводу уже ходят слухи. Об этом говорили еще когда я только-только пришел сюда. Не сложно догадаться, как они повлияют на уровень травматизма.

– Да, – доктор сам поразился своей недогадливости. – Хорошо придумано. Вы совершенно правильно сделали.

– Да, им грозил рост числа незначительных несчастных случаев. Это точно. В таких обстоятельствах, когда все дрожат в ожидании большой проверки, напряжение постоянно растет, а это самая благоприятная почва, на которой расцветают оплошности на работе. Если повезет, все обойдется какими-нибудь мелочами, не выходящими за обычные рамки.

Но нельзя было рассчитывать на простую удачу. Могло произойти все, что угодно. Палмер сделал упор на то, что даже один несчастный случай может стать аргументом в пользу их противников, показать, что станции не так уж безопасны. Они определенно не могли допустить, чтобы в отчетных ведомостях комиссии появились неудовлетворительные отзывы. Но в таком сложном процессе, как производство сверхтяжелых изотопов, какая-нибудь неприятность да случится, особенно, когда нервы у всех натянуты до предела.

Надо было послать Палмера ко всем чертям и оставаться дома!

В ДИСПАНСЕРЕ ФЕРРЕЛ застал Мейерс. Она была на своем дежурстве и с присущей ей скоростью и расторопностью разбиралась с обычными повседневными делами. В операционной Феррел предпочитал видеть суровую мрачную Додд, но с работой в приемной никто не мог справиться лучше Мейерс. Ей едва исполнилось тридцать, и она могла бы считаться хорошенькой, если бы не совершенно невыразительное лицо. Волосы, кожа и глаза – все было таким бесцветным, что никакое, даже самое большое количество макияжа не могло оживить их.

Когда Феррел вошел, она промывала глаз какому-то человеку. Закончив, сестра повернулась к доктору:

– Он случайно ткнул себе сигаретой в глаз, когда надевал защитные очки. Ничего серьезного. Это уже одиннадцатый за последние полчаса.

Доктор посмотрел на толстую пачку карточек на столе и еще раз подумал, что Дженкинс все-таки был прав: уровень травматизма возрос в три раза по сравнению с обычными днями. Но до сих пор не было ни одного серьезного происшествия.

– И то хорошо, что лодырей сегодня мало, – сказала она.

Обычно несколько рабочих просто притворялись больными, считая, что это лучший способ получить еще один выходной. Она еле слышно хихикнула:

– Доктор Дженкинс взялся за них, но, мне кажется, им не очень понравилось, что он всем выписывал слабительное. Даже телефонистка не приходила сегодня.

– Она только тогда говорит, что больна, когда ей становится скучно. Сегодня она, похоже, рассчитывает увидеть фейерверк, – заметил Феррел.

За годы у него уже вошло в привычку примерно раз в четыре недели давать этой девушке выходной, чтобы стимулировать ее воображение. Она единственная на всем заводе, когда хотела провести день в праздности, приходила с какими-то интересными симптомами.

– Вчера ее осматривал Дженкинс. Он определил, что у нее быстро прогрессирующая проказа, и дал ей что-то, от чего у нее несколько часов горели губы, – сообщила Мейерс.

Похоже, этот молодой человек ей очень нравился. Для Феррела это было первое свидетельство того, что и у доктора Дженкинса есть чувство юмора.

Он прошел обратно в главный корпус. Их лазарет был обеспечен медицинской техникой и сотрудниками так, как ни один другой заводской медпункт, где доктору приходилось работать. Иногда он даже стеснялся того, сколько все это стоило. Кроме Мейерс и Додд здесь работали еще три медсестры, двое подсобных рабочих, два водителя маленьких трехколесных тележек-носилок, регистратор и секретарь. В операционной находилось все, чего душа пожелает, были оборудованы даже небольшие палаты, где могли лежать пациенты, если бы в этом появилась необходимость.

Он прошел к аппарату крио- и гипотермической терапии, осмотрел его. Большая часть оборудования лазарета предписывалась законом, но приобретение этого аппарата было собственной идеей Палмера. Он предназначался для понижения температуры человеческого тела, или какой-то его части, до такого уровня, на котором тот уже не реагировал на боль.

Мысль о том, что холод может быть полезен, появилась в медицине довольно давно, и с тех пор для чего только его ни использовали – вплоть до лечения рака. В конце концов благодаря развитию техники появилась методика, которая позволяла действительно широко использовать холод. При срочных операциях он был гораздо эффективнее обычной анестезии.

Даже носилки были снабжены небольшими модулями, чтобы начинать заморозку тканей еще по пути в операционную.

Он не слишком беспокоился из-за проверки. Государственные законы в отношении атомных заводов постоянно ужесточались, и в соответствии с ними станциям предъявлялись такие суровые требования, которые АЕС никогда не выдвинула бы, а он меньше месяца назад с успехом прошел государственную проверку.

Вошел Блейк. Он улыбался от уха до уха и посмеивался.

Заметив доктора, он остановился.

– Док, инспекция уже здесь, – объявил он. – Но не репортеры! Старик Палмер оказался хитрецом. Он распорядился, чтобы на Первом Номере сегодня утром начали с какого-то заказа для армии. Этот заказ достаточно секретен, чтобы он смог объявить территорию завода закрытой, но не настолько, чтобы не допустить сюда конгрессменов. Теперь вся эта газетная братия носится вокруг завода, пытаясь проникнуть внутрь. Если им повезет, они все-таки осуществят свою затею, но к тому моменту, когда все уже закончится.

Доктор усмехнулся, но его сомнения все равно не рассеялись. Люди из команды Гильдена все равно напишут то, что захотят, а такое поведение Палмера могло расположить против компании даже благожелательно настроенных репортеров. Также это может отрицательно сказаться на отношениях с парой конгрессменов, которые затесались в комиссию только ради того, чтобы засветиться в газетах. Большинству же, далекому от всех интриг, просто покажется, что Компания пытается что-то скрыть от публики, и это вызовет подозрения.

Обычно Палмер знал, что делает, хотя доктор никогда до конца не понимал, какими мотивами он руководствуется.

Казалось, что на этот раз управляющий изо всех сил старается завоевать как можно больше врагов и потерять как можно больше друзей.

Но, как бы то ни было, Блейк занятно рассказал об этом, и, встретив в коридоре Додд, док заметил, что даже она улыбается. Внезапно, как бы интуитивно, Феррел вышел на улицу и отправился в кафетерий. Теперь там было немного людей, но в ожидании кофе доктор смог уловить обрывки их разговоров. Большинство из них вертелось, похоже, вокруг постигшей газетчиков злой участи. И в основном люди считали, что это лучший трюк Палмера за многие годы.

Взяв стаканчик кофе для Мейерс, которой он мог действительно пригодиться, Феррел отправился обратно. Пока всю работу в лазарете выполняла она одна. Он застал сестру в одиночестве.

– У вас, я вижу, затишье, – сказал он и протянул ей контейнер с кофе.

– Спасибо, доктор Феррел. Вы мой спаситель! – она насыпала столько сахару, что хватило бы сделать крепкий сироп, и начала размешивать горячую жижу, с благодарностью глядя на Феррела. – Похоже, моя популярность падает. За последние двадцать минут не было ни одного посетителя.

Феррел еще несколько минут послонялся по зданию и решил, что интуиция, которая погнала его в кафе, не подвела его. Палмер, как и Дженкинс, прекрасно знал о том, что весть об инспекции уже распространилась среди людей, и о рабочем настрое на сегодня можно было забыть. Он был готов к этому и сделал единственно правильный ход: дал людям повод посмеяться вместо того, чтобы трястись от страха. Сработает ли это, когда инспекция по-настоящему примется за работу – уже другой вопрос.

Додд сообщила свежие новости о проверке. Очевидно, группа проверяющих была больше, чем предполагал доктор. Пришли полдюжины конгрессменов и привели с собой некоторое количество «экспертов». Другие находились за пределами территории, делали выборочные замеры и пытались определить, заражены ли атмосфера и земля вокруг завода. Это, по крайней мере, было разумно, хотя их тесты просто дублировали периодические проверки, которые Компания проводила сама.

Они осмотрели уже два конвертера, и пока обошлось без неприятностей. Не было даже самого незначительного недочета, ничто не портило оценки комиссии. Пока не похоже было, что они собираются инспектировать больницу, хотя доктор считал, что сюда они заглянут в первую очередь. Он бросил взгляд на часы: уже полдень.

Он отправился на поиски Додд, чтобы узнать свежие новости о развитии событий, но она немногое смогла добавить к своему предыдущему рассказу. Теперь конгрессмены бесцельно ходили туда и сюда. Очевидно, сейчас они проверяли погрузочный комплекс. Окутанный клубами дыма, он посидел еще пятнадцать минут. Только посмотрев на обкусанный кончик сигары, он понял, что тоже волнуется. Он жевал и катал его во рту до тех пор, пока тот совсем не раскрошился.

Ворча про себя, Феррел стал сплевывать крупинки табака.

Он знал, что от тех, кого сейчас проверяли, или кого уже проверили, можно было не ждать никаких неприятностей.

Выше всего риск ошибки был среди работников, еще только ожидавших своей очереди в полном неведении, когда она подойдет. Самому Феррелу бояться было нечего, и все-таки он начинал нервничать.

Феррел подумал, а вдруг кто-нибудь знает, что еще запланировано на сегодня, и отправился в главный офис. Было бы только логично, что регистратор или секретарь поддерживают приятельские отношения с кем-нибудь из администрации, а Феррел был так хорошо знаком с ними, что ему было достаточно простого намека, чтобы все узнать… Едва он вошел, как уличная дверь открылась, и в комнате появился маленький жилистый человечек. Он направился к регистратору, на ходу снимая свою фетровую шляпу «Хомбург» и приглаживая тонкие усы. Когда он поднял глаза, Феррел сразу узнал его.

– Привет, Феррел, – вскричал человечек.

– Бузони! Что ты здесь делаешь? – спросил доктор, хотя и сам догадывался, что.

Ответ не обманул его ожиданий:

– Я здесь в качестве эксперта – буду тебя инспектировать С тех пор, как я увидел твою фамилию в списке, у меня так и чешутся руки прищучить тебя на чем-нибудь. Как твоя резня?

– Лучше, чем общая практика, во всяком случае, так было, пока не появился ты, костолом.

В медицинском колледже они с Бузони были в одном классе. Тот специализировался на переломах. В дальнейшем он даже заслужил определенную репутацию, работая со старыми, плохо сросшимися переломами: он ломал их и лечил заново. Потом о Бузони опять заговорили, когда он нашел способ выводить из организма соединившиеся с костным кальцием радиоактивные ионы так, чтобы это не приводило к вымыванию самого кальция. Однажды доктор даже отправил к нему своего пациента, которому не. помогало обычное переливание крови, и лечение препаратами динатриевой соли.

Доктор придержал дверь, и Бузони вошел в кабинет. Он походил вокруг, осмотрел оборудование, ознакомился с общей компоновкой помещения и направился к раздевалке медсестер. Там он тщательно все осмотрел, покивал головой и стал делать какие-то записи в своей ведомости.

– Зачет. Я ставлю хорошую отметку любому мужчине, который может заставить женщин соблюдать порядок в их гардеробной.

Сказав это, он улыбнулся, но доктор не до конца понял, что тот имел в виду. На этом Бузони закончил со своими записями, резко захлопнул папку и расслабился.

– Я не очень-то мучил тебя, Роджер. Я сказал им, что мы знакомы, и они решили, что ты больше выболтаешь мне, чем кому-либо другому. Я-то лучше знаю, да только зачем разубеждать их? Но, мне кажется, на этот завод постараются насесть как следует. В комиссии по большей части вполне честные люди, но их напичкали разными грязными слухами о Палмере. Как, по-твоему, у него действительно рыльце в пушку, или ему стоит дать шанс?

– Ты видишь, что я здесь, – сказал Феррел. – Я здесь, хотя вполне мог бы взять отгул.

– Пусть это будет твоим ответом, – улыбнулся Бузони. Но не думаю, что смогу убедить остальных. Палмер допустил грубую ошибку, не пустив репортеров на порог. О, я могу понять, почему. Парочка людей в комиссии настроены очень недоброжелательно, и…

С улицы донесся протяжный вой электрической сирены.

Он постоянно нарастал, пока не превратился в пронзительный вопль, который проникал сквозь стены и врезался в уши.

Тревога! К обычному сигналу стали примешиваться переливы.

Значит, произошел крупный разлив высокорадиоактивного расплава.

– Доктор Феррел! – донеся громкий голос из аппарата внутренней связи. – К телефону!

Он схватил трубку: – Феррел!

– Объект двадцать! – Палмер выпалил эти слова и бросил трубку. Но и этой информации было достаточно: «объект двадцать» – это был реактор, который давал им всю энергию. Больше всего доктор боялся аварии именно здесь.

Он сорвал со стены свою сумку с набором для оказания первой помощи и направился к заднему выходу. Додд вышла с ним. Она несла его рабочий халат. Феррел отрицательно покачал головой, но она еще сильнее прижала к себе одежду, а мрачное выражение ее лица говорило о том, что она не отступится. В заднем приемном покое Билл уже установил на маленькую моторную тележку двое носилок и теперь заводил мотор. Он подождал, пока Феррел и Додд не ухватятся за поручни, и рванул с места, а второй водитель еще ждал Блейка и вторую медсестру. Доктор бегло просмотрел, какое оборудование было взято, и согласно кивнул головой. Джонс еще раньше доказал, что в качестве подсобного рабочего он превосходен, и до сих пор все, что он делал, было безукоризненно.

И только сейчас до Феррела дошло, что Бузони едет на одной тележке с ним.

– Там радиоактивный расплав! – предупредил его доктор, пытаясь перекричать завывание сирены. Но он и сам был рад тому, что в такой момент рядом будет еще один врач.

Несмотря на риск, к конвертеру стекались толпы народа, движимые стремлением поглазеть на аварию своими глазами. Их присутствие могло бы усложнить проведение спасательной операции, но охрана была на своем месте и оттесняла толпу назад. Мимо на предельной скорости пронеслась машина, похожая на старомодный пожарный автомобиль с выдвижной лестницей. Сложная конструкция напоминала объем ные ванты, на каждом конце которых ехал человек в тяжелом защитном костюме, чтобы управлять ими.

Машина остановилась рядом с боковым входом в огромное здание, в котором размещался реактор. В свое время это был самый большой в мире промышленный атомный реактор, и он все еще не сдавал своих позиций. В нем осуществлялась реакция расщепления ядер урана-235, а осколками ядер потом бомбардировали более распространенный уран-238, который при этом превращался в плутоний, обеспечивающий почти весь выход энергии реактора. В отличие от реакторов на некоторых заводах старой постройки, только вырабатывавших энергию, этот можно было использовать также для расширенного воспроизводства ядерного топлива, что делало его полезным при получении небольших объемов обычных радиоактивных элементов.

Выделяющееся в результате тепло отводилось сначала посредством жидкого натрия, потом передавалось пару, направляемому в две огромные турбины, вращавшие генераторы, которые и выдавали все те тысячи киловатт, что были необходимы для работы завода снабжения Кимберли, а также служили вспомогательным источником энергии для нескольких других участков. Но сейчас над реактором были вывешены красные флаги, а это означало, что все стержни замедлителя были полностью введены, а выработка энергии прекращена, чтобы дать людям возможность добраться до выходов.

Однако около одной из дверей произошла какая-то заминка. Когда тележка, на которой прибыл Феррел, остановилась, туда пыталась задом заехать замысловатая машина с захватом на одном конце. Помимо своей собственной защиты, она был нагружена защитными приспособлениями для людей, все еще находившихся внутри. Агрегату предстояло проникнуть в здание, а потом еще приноровиться к изгибам прохода. Как и во всех реакторах, эвакуационные туннели были построены так, что имели несколько правых поворотов.

Это было сделано, исходя из того, что вышедшее из-под контроля излучение распространяется прямолинейно, а значит, только небольшая часть его будет отражаться от стен, в то время как человек будет двигаться зигзагом, оказываясь после каждого поворота во все более безопасной зоне.

Вдруг аппарат резко затормозил и начал двигаться обратно с максимальной скоростью, на которой водитель успевал отслеживать повороты прохода. Охрана конвертера в защитных костюмах стала оттеснять толпу любопытствующих еще дальше, и один из секьюрити подошел к доктору с большим тяжелым скафандром в руках. Он поморщился, но начал с трудом облачаться в него.

– Что случилось?

– Я всего не знаю, – ответил охранник. – Похоже, они отмеривали порцию калия для больницы Кимберли. Кто-то из них упустил захват, и расплав разлился по полу или что-то в этом роде. Один рабочий не смог выбраться.

Доктор увидел, что остальные уже надели свои костюмы, и резко закрыл шлем своего скафандра. Машина, наконец, выбралась из здания. В обитых мягким материалом захватах безвольно покачивалось тело человека. Аппарат развернулся и опустил человека в защитный короб, также обитый мягким материалом. Феррел направился туда, и Бузони не отставал от него. Билл тоже успел надеть скафандр и сейчас разворачивал тележку и доставал все необходимое оборудование.

– Сколько он пробыл там? – спросил Феррел.

Ему ответил Мервин – суперинтендант реактора. Его голос глухо доносился через диафрагму шлема:

– Шесть минут. Тревогу почему-то объявили не сразу. Все, что мне удалось узнать, так это то, что он увидел, как падает контейнер с расплавом, и поймал его руками; швырнул в ящик с отходами, захлопнул крышку и побежал закрыть порты регенератора. Под воздействием облучения он находился примерно полминуты.

Доктор почувствовал себя нехорошо. Полминуты! Для него было бы лучше умереть прямо в камере.

Теперь трое работали вместе – доктор, Бузони и Бил. Рабочий был без сознания, и они готовили все необходимое, чтобы на месте начать переливание крови. Нужно было полностью заменить его зараженную кровь свежей. Группа крови рабочего была вытатуирована на его запястье. Феррел раздел пострадавшего, и на защищенный бокс установили опрыскиватели, чтобы смыть с тела радиоактивную пыль и грязь, если она попала на него. Доктор на минуту задержался и внимательно посмотрел на человека: это был Клем Мервин, сын суперинтенданта! За щитком шлема почти нельзя было разглядеть лица самого Мервина, но он медленно кивнул в ответ на быстрый вопрошающий взгляд доктора, и тот понял, что суперинтендант с самого начала знал об этом.