Виннету – вождь апачей

– Нет. Оно мне не нужно.

– Как же так? Разве это ваша земля?

– Полагаю, что так.

– Нет, она принадлежит нам. Купил ли ты ее у нас?

– Нет.

– Подарили ли мы ее тебе?

– Мне? Нет!

– Как и никому другому! Если ты честный человек и тебя послали сюда строить дорогу для железного коня, ты должен был спросить пославшего тебя, имеет ли он на это право. Однако ты этого не сделал! Знай же, что я запрещаю здесь межевать. Теперь я уйду со своим сыном Виннету и вернусь через промежуток времени, который у бледнолицых называется часом. Тогда вы дадите мне ответ. Если вы решите уйти, мы останемся братьями, если же нет, томагавк будет вырыт, и начнется война. Меня зовут Инчу-Чуна, я вождь всех апачей. Я все сказал. Хоуг!

«Хоуг» означает по-индейски «да будет так» и скрепляет сказанное. Инчу-Чуна встал, Виннету последовал его примеру. Они медленно удалились, спускаясь в долину, и скоро скрылись за поворотом. Клеки-Петра также поднялся и побрел было за ними. Я поспешно догнал его и спросил:

– Сэр, нельзя ли мне пойти с вами? Делаю это только потому, что чрезвычайно заинтересован Инчу-Чуной и, конечно, Виннету.

Я умолчал о том, что и сам он возбудил во мне большое любопытство.

– Пройдемтесь немного, сэр, ответил он. – Я давно уже покинул белых я ничего больше не хочу знать о них, но вы мне нравитесь, и мы прогуляемся. Вы, кажется, самый разумный из всей этой компании. Не так ли?

– Я самый младший здесь, и совсем не «деловой», каковым, вероятно, никогда и не буду. Это, очевидно, и придает мне такой добродушный вид.

– Вы не «деловой»? Но ведь каждый американец в большей или меньшей мере обладает этим качеством.

– Я не американец.

– А кто же вы, если мой вопрос не покажется вам нескромным?

– Нисколько! У меня нет никаких оснований умалчивать о своем отечестве, которое я очень люблю. Я немец.

– Немец? – он быстро поднял голову. – В таком случае я приветствую земляка! Это, очевидно, и притягивало меня к вам.

Он стал расспрашивать о моей жизни. Узнав все, что могло его интересовать, кивнул головой и сказал:

– Вы только начинаете борьбу, конца которой я достиг. Я был преподавателем одной из высших школ, где именно, не имеет значения. Пришла революция. Я открыто выступил во главе недовольных, они буквально ловили каждое мое слово, этот дурманящий яд, который я принимал в то время за целебное лекарство. Они сбегались целыми толпами и хватались за оружие. Многие, очень многие из них погибли в борьбе! Я был их убийцей, и убийцей многих других, которые умерли потом за тюремными стенами. Меня преследовали, но мне удалось скрыться, хотя и пришлось при этом покинуть отечество. Здесь я блуждал из одного штата в другой, занимался чем попало и нигде не находил покоя. Меня страшно мучила совесть, и часто я был на волосок от самоубийства. Только после долгих сомнений я нашел облегчение и душевный покой. Я жаждал деятельности, но деятельности, противоположной моему прежнему делу. Я видел краснокожих, отчаянно сопротивлявшихся грядущей гибели, и убийц, безжалостно творивших расправу, и душа моя преисполнилась гнева, сострадания и жалости. Участь индейцев была решена, я не мог спасти их, но в моих силах было облегчить им предсмертные часы светом любви и примирения. Я отправился к апачам и научился приспосабливать свою деятельность к особенностям их характера. Мне удалось добиться их доверия и достичь успеха. Как бы я хотел, чтобы вы поближе узнали Виннету! Ведь он мое творение. Этот юноша создан для великих дел. Родись он сыном европейского государя, из него вышел бы замечательный полководец и еще более замечательный миротворец! Но, будучи наследником индейского вождя, он погибнет, как погибает вся его раса. Он мое духовное детище. Я люблю его больше самого себя, и если бы когда-нибудь на мою долю выпало счастье пасть от пули, направленной в него, я с радостью принял бы эту смерть, считая ее последним искуплением моих прежних грехов!

Он с тихим бессознательным благоговением посмотрел в долину. Оттуда уже возвращались Инчу-Чуна и Виннету, на этот раз верхом, ведя на поводу лошадь Клеки-Петры. Мы встали, чтобы направиться к лагерю, в который прибыли одновременно с всадниками. Возле бочонка, облокотись на него, стоял Рэтлер с огненно-красным распухшим лицом и вытаращенными на нас глазами. Этот опустившийся человек успел за короткое время нашего отсутствия проглотить столько водки, что не мог больше пить. В его взгляде можно было прочесть ярость дикого быка, готовящегося к нападению. Я решил тайком наблюдать за ним.

Вождь индейцев и Виннету соскочили с лошадей и приблизились к нам. Мы стояли, образуя довольной широкий круг.

– Решили ли мои бледнолицые братья, оставаться им здесь или уйти? – спросил Инчу-Чуна.

Между тем старшему инженеру пришла на ум хитрая мысль, и он ответил:

– Если бы нам даже хотелось уйти, мы все же должны были бы остаться, чтобы не ослушаться данных нам приказаний. Сегодня же я пошлю гонца в Санта-Фэ с запросом, после его возвращения смогу дать тебе ответ.

Это было недурно выдумано, так как мы должны были справиться с работой еще до возвращения гонца. Но вождь решительно возразил:

– Я не стану ждать так долго. Мои бледнолицые братья сейчас же должны мне сказать, что они намерены делать.

В это время к нам подошел Рэтлер с наполненной кружкой. Я подумал было, что он наметил меня, но он направился к краснокожим и сказал заплетающимся языком:

– Если индейцы выпьют со мной, мы исполним их желание и уйдем. В противном случае мы не сделаем этого. Пусть молодой индеец начнет. Вот огненная вода, Виннету!

Он подал ему кружку. Виннету отступил на шаг, сделав отстраняющий жест рукой.

– Как? Ты не хочешь пить со мной? Какое страшное оскорбление! Хорошо же! Я разолью водку по всей твоей физиономии, проклятый краснокожий! Слизывай ее, если не хочешь пить!

Прежде чем кто-либо успел помешать ему в этом, Рэтлер швырнул кружку со всем ее содержимым в лицо молодого апача. По понятиям индейцев это было смертельной обидой, и Виннету, не долго думая, нанес дерзкому такой удар кулаком в лицо, что тот грохнулся наземь. Только с большими усилиями ему удалось опять подняться. Я же приготовился вмешаться, так как думал, что Рэтлер будет продолжать в том же духе, но этого не случилось. Он только угрожающе выпучил глаза на молодого апача и, пошатываясь, с проклятиями удалился к бочонку.

Виннету вытер свое лицо, на котором застыло каменное выражение, не позволявшее проникнуть в то, что происходило в его душе.

– Я спрашиваю в последний раз, – сказал вождь. – Покинут ли сегодня бледнолицые эту долину?

– Мы не имеем права сделать это, – был ответ.

– В таком случае мы покидаем ее. Между нами не может быть мира.

Я сделал попытку выступить посредником, но тщетно – трое пришельцев уже направились к лошадям. Вдруг раздался голос Рэтлера:

– Убирайтесь поскорее, краснокожие собаки! А за удар в лицо ты мне ответишь, молокосос!

В десять раз скорее, чем можно было ожидать от него в таком состоянии, Рэтлер выхватил из находившейся рядом с ним повозки ружье и прицелился в Виннету. Последний стоял без всякого прикрытия, и пуля непременно должна была попасть в него. В этот момент Клеки-Петра в ужасе закричал:

– Прочь, Виннету! С дороги!

Одновременно с этим он сделал прыжок, чтобы стать перед молодым апачем и закрыть его. Раздался выстрел. Клеки-Петра схватился за грудь, пошатнулся несколько раз и затем тяжело упал на землю. Но в этот же момент повалился и Рэтлер от моего удара. Чтобы предупредить выстрел, я поспешно подскочил к нему, но все же опоздал. Раздались крики, одни лишь апачи не проронили ни звука. Они тотчас опустились перед пожертвовавшим собой другом на колени и молча искали рану. Она оказалась возле самого сердца, и из нее ручьями струилась кровь. Я подошел к ним. Глаза Клеки-Петры были закрыты. Лицо его сразу побледнело и осунулось.

– Возьми его голову к себе на колени, – сказал я Виннету. – Его смерть будет радостной, если, открыв глаза, он увидит тебя.

Молодой индеец молча исполнил мою просьбу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но он не спускал глаз с умирающего. Наконец раненый медленно поднял веки. Он увидел склоненного над ним Виннету, блаженная улыбка промелькнула на его осунувшемся лице и он прошептал:

– Виннету, Виннету, о сын мой Виннету!

Затем его угасающий взор стал искать кого-то. Он остановился на мне, и Клеки-Петра с усилием произнес по-немецки:

– Останьтесь при нем, чтобы… Чтобы… Продолжать мое дело…

Он умоляюще поднял руку, я пожал ее и ответил:

– Я исполню это. Будьте уверены, исполню!

Тут лицо его приняло нездешнее выражение. Еще один судорожный вздох, и его голова откинулась назад. Клеки-Петра тихо скончался.

Виннету опустил голову умершего на траву, медленно поднялся и вопросительно посмотрел на отца.

– Вот лежит убийца, я сшиб его наземь, – сказал я. – Поступайте с ним по своему усмотрению.

– Огненная вода! – таков был краткий, но суровый и презрительный ответ вождя.

– Я хочу быть вашим другом и братом; я отправлюсь с вами! – сорвалось у меня с языка.

На это он плюнул мне в лицо и сказал:

– Паршивый пес! Продажная душа, ворующая чужую землю за деньги! Смердящий волк! Посмей только следовать за нами, и я сотру тебя в порошок!

Если бы это сказал кто-либо другой, я ответил бы ему ударом кулака. Почему я тогда этого не сделал? Быть может, я осознал, что заслужил такое наказание, вторгшись в чужие владения? Вернее всего я инстинктивно снес оскорбление, но все же не смог повторить своего предложения, несмотря на обещание, данное умершему.

Белые молча обступили апачей, выжидая, что же они станут делать. Но краснокожие не уделили нам больше ни единого взгляда. Они подняли покойника на лошадь и крепко привязали его к седлу, затем уселись на своих скакунов, поправили съехавшее было тело Клеки-Петры и медленно двинулись вперед, поддерживая его с обеих сторон.

Ни одной угрозы, ни одного слова мести не было сказано ими, они даже не посмотрели в нашу сторону. Но это было хуже, гораздо хуже, чем если бы они громогласно поклялись отомстить нам самым жестоким образом.

– Это было ужасно, и может стать еще ужаснее! – сказал мне Сэм Хоукенс. – Вон лежит негодяй, все еще не пришедший в себя от вашего удара и от спирта. Что нам делать с ним?

Я ничего не ответил, оседлал своего чалого и ускакал в прерию. Мне необходимо было остаться одному, чтобы как-нибудь забыть эти кошмарные полчаса. Было уже поздно, когда, усталый и разбитый, я вернулся в наш лагерь.

Глава 3

Виннету в оковах

За время моего отсутствия лагерь был передвинут ближе к тому месту, где я убил медведя. Гризли оказался таким тяжелым, что лишь с большими усилиями десятку дюжих вестманов удалось перетащить его через кустарник к разведенному в долине костру.

Несмотря на то, что было уже довольно поздно, в лагере никто еще не ложился. Один только Рэтлер высыпался с похмелья. Он был перенесен сюда товарищами, которые бросили его, как чурбан, на траву. Сэм уже успел снять с медведя шкуру, но мяса пока не трогал. Едва только я соскочил с лошади и подошел к костру, он обратился ко мне:

– Где это вы пропадали, сэр? Мы с нетерпением поджидали вас, так как нам очень хотелось полакомиться медвежатиной, но мы не решались резать мишку без вас. Все же за это время я успел снять с него фрак. Портной так хорошо сшил его по фигуре, что на нем не оказалось ни малейшей складочки! Хи-хи-хи! Надеюсь, вы не в претензии, что я это сделал? А теперь скажите, как распределить мясо? Не мешало бы зажарить кусочек, прежде чем отправиться спать?

Делите по собственному усмотрению, – ответил я. – мясо принадлежит всем.

– Отлично! В таком случае я вам кое-что скажу. Самое вкусное – это лапы. На свете ничего нет вкуснее медвежьих лап! Но для этого они должны как следует полежать, пока не приобретут особый душок… А если в них к тому же заведутся черви, то это сущее объедение! Однако мы не сможем так долго ждать, так как я опасаюсь, что сюда явятся апачи и испортят нам аппетит. Поэтому лучше всего сегодня же полакомиться, пока нас самих не прикончили индейцы. Имеете ли вы что-нибудь против этого?

– О нет!

– Тогда приступим к этому славному делу! Ведь на отсутствие аппетита сейчас, пожалуй, никто не сможет пожаловаться, если не ошибаюсь…

Он поделил лапы таким образом, что на долю каждого из нас пришлось по куску. Получив лучшую часть передней лапы, я завернул ее и отложил в сторону, в то время как другие поспешили зажарить свои порции. В тот вечер, как это ни странно, я был очень голоден и вместе с тем лишен всякого аппетита. После долгой утомительной поездки я чувствовал потребность в принятии пищи, но не мог есть. Перед моими глазами все еще стояла ужасная картина убийства. Я видел себя сидящим рядом с Клеки-Петрой, я слышал его признания, которые теперь представлялись мне его последней исповедью, и я все время думал о сказанных им напоследок словах, в которых сквозило предчувствие близкой смерти.

Лишь то обстоятельство, что Клеки-Петра умер на руках Виннету, притом от предназначенной его любимцу пули, могло до известной степени примирить меня с кровавым происшествием. Ну а его просьба не покидать Виннету и закончить начатое дело? Почему он обратился именно ко мне? И почему я так быстро дал свое согласие умирающему? Из сострадания? Да, очевидно. Но была еще и другая причина, в которой я почти не отдавал себе отчета: Виннету произвел на меня глубокое впечатление, какого я в отношении к другим людям никогда не испытывал. Он был одних со мной лет, но насколько он превосходил меня во всем! Это я почувствовал с первого же взгляда. Меня очаровала серьезная и гордая ясность его бархатистых глаз, спокойная уверенность его движений и манера держаться, а также выражение глубоко скрытой скорби, которое я уловил на его юном и прекрасном лице. Сколько уважения внушало поведение Виннету и его отца! Другие на их месте, будь то белые или краснокожие, набросились бы на убийцу и жестоко расправились с ним. А эти апачи не удостоили его ни единым взглядом, ни одним движением мускула они не выдали происходившего в их душе! Какие жалкие люди были мы по сравнению с ними! С такими мыслями сидел я у костра, совершенно не замечая того, что окружающие за обе щеки уплетали медвежатину. Наконец Сэм вывел меня из раздумья:

– Что с вами, сэр? Разве вы не голодны?

– Я не буду есть.

– Вот как! Значит, вы упражняетесь в размышлении? Смотрите же, не приучайте себя к этому! Мне тоже досадно за случившееся, но вестманы должны привыкать к подобным происшествиям. Ведь не даром Запад получил название мрачной кровавой страны! Поверьте мне, земля здесь на каждом шагу пропитана кровью, и тот, чей чувствительный нос не переносит ее запаха, должен сидеть дома и пить сахарную воду. Не принимайте близко к сердцу случившееся! Скоро сюда явятся апачи, это тем вероятнее, что они ни одним словом не заикнулись о мести. Они обнаружили не только гордость, но и большой ум. Если бы они сразу же отплатили за убийство, то пострадал бы один только Рэтлер. Но они решили отомстить всему нашему отряду, так как в него входит убийца и мы измеряем украденную у них землю. Поэтому они и были так поразительно спокойны и уехали, не задев нас даже пальцем. Но с тем большей уверенностью можно сказать, что они еще вернутся, чтобы сделать нас своими пленниками. Если им это удастся, то нам следует готовиться к мучительной смерти!

– И все это из-за какого-то несчастного пьяницы! Уж, наверное, их немало придет сюда.

– Разумеется! Весь вопрос в том, когда они придут. Мы, правда, успели бы еще скрыться до их появления, но тогда пришлось бы оставить работу незаконченной.

– Этого нельзя допустить!

– Когда же вы надеетесь справиться со своим заданием, если будете работать во всю?

– Через пять дней.

– Насколько я знаю, вблизи нас нет ни одной стоянки апачей. По-моему, ближайших мескалеров следует искать на расстоянии, по крайней мере, трех дней пути отсюда.

– Если не ошибаюсь, Инчу-Чуна и Виннету, так как им приходится везти с собой покойника, доберутся до своих не раньше чем через четыре дня. Затем три дня потребуется на обратный путь, итого семь дней. Думаю, что вы смело можете продолжать измерения.

– А если ваши расчеты окажутся неправильными? Ведь вполне возможно, что, доставив покойника в безопасное место, апачи возвратятся и устроят нам засаду. Они могут также встретиться с соплеменниками раньше названного вами срока. Весьма вероятно, что их друзья находятся где-нибудь поблизости отсюда. Меня бы очень удивило, если бы два индейца, к тому же вожди, удалились так далеко от своей стоянки, и при этом их никто не сопровождал бы. Можно, наконец, предположить, что Инчу-Чуна и Виннету принадлежат к какому-нибудь охотничьему отряду, находящемуся по соседству с нами, от которого они почему-либо отделились на короткое время. Все это следует учесть, если мы хотим быть осторожны и предусмотрительны.

Сэм прищурил левый глаз, сделал удивленную гримасу и воскликнул:

– Черт возьми, какой вы умница! Нынче в самом деле цыплята учат наседку, если не ошибаюсь. Но, отдавая вам справедливость, нужно признаться, что вы доложили не такую уж глупость. Я вполне согласен с вами, что мы должны считаться со всеми упомянутыми возможностями. Поэтому нам необходимо узнать, куда направились Инчу-Чуна и Виннету. Как только наступит утро, я поскачу по их следам.

– Я поеду с тобой, – сказал Дик.

– И я также, – заявил Виль. Немного подумав, Сэм ответил:

– Вы оба останетесь в лагере, и больше никаких разговоров! Здесь может понадобиться ваша помощь. Поняли?

При этом он посмотрел на друзей Рэтлера. Сэм Хоукенс был прав. В обществе этих ненадежных людей можно было ожидать всяких неприятностей с пробуждением их вожака. Поэтому было лучше, чтобы Стоун и Паркер не покидали лагеря.

– Но ты ведь не можешь ехать один! – сказал Виль.

– Если бы я хотел, то смог бы. Но я не хочу, – возразил Сэм. – Поэтому я выберу себе спутника.

– Кого же?

– Вот этого молодого грингорна, – при этом Сэм указал на меня.

– Нет, я его не отпущу, – возразил старший инженер.

– Почему же нет, мистер Бэнкрефт?

– Потому что он мне нужен.

– Хотел бы я знать, для чего!

– Для работы, конечно. Если мы хотим закончить ее за пять дней, то для этого нужно использовать все силы. Мне необходима помощь всех землемеров.

– Да, использовать все силы! До сир пор вы этого не делали, или, вернее, один из вас старался за всех. Пусть же хоть разок все трудятся за одного!

– Мистер Хоукенс, вы, очевидно, мне приказываете? Чтобы впредь этого не повторялось!

– Я вовсе не собирался вам приказывать. Замечание – это еще не приказ!

– Но это звучало так!