Помоги проекту - поделись книгой:
Через некоторое время после встречи с мертвым китом мы, уставшие телом, но бодрые духом, снова очутились перед знакомой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам. Вскоре мы уже стояли, сухие и невредимые, на слегка сыроватом полу входной камеры, вместе со стеклянными колпаками сбросив кошмары подводной экскурсии…
Через несколько дней – нам трудно точно определять время – после того, как Маракот демонстрировал атлантам наши переживания на экране «кинематографа мысли», нас пригласили на еще более пышную, торжественную демонстрацию, где мы узнали историю и прошлое этого удивительного народа.
Я не обольщаюсь тем, что сеанс был организован исключительно в нашу честь; я скорее склонен думать, что такие демонстрации нередко повторялись публично в качестве своеобразного обряда, и та часть, на которую мы были приглашены, являлась, по-видимому, лишь одним из этапов длинной церемонии. Как бы то ни было, я постараюсь описать ее.
Нас привели опять в тот же большой зал, где Маракот при помощи экрана рассказывал о наших приключениях. Здесь уже собралась вся коммуна обитателей Храма Безопасности, и нам, как и в прошлый раз, отвели почетные места перед большим блестящим экраном. Атланты запели длинную торжественную песнь; потом дряхлый, седой старец, – историк или хроникер атлантов, – напутствуемый аплодисментами, занял кафедру и стал проецировать на экран ряд картин, изображавших возвышение и падение его народа.
У меня не хватит сил достаточно ярко передать содержание развернувшейся перед нами драмы. Я и мои товарищи совершенно потеряли представление о времени и пространстве – так были мы увлечены великолепной, сказочной демонстрацией, а сзади вздыхала аудитория, гудела и проливала слезы, пока на экране разворачивалась трагедия, рисовавшая разрушение их отечества и гибель их народа.
В первой серии изображений мы увидели древний материк во всем блеске его славы, поскольку память об этом историческом для атлантов периоде сохранилась в народе, передаваясь из поколения в поколение. Мы наблюдали великую страну с птичьего полета, ее огромные владения, прекрасно возделанные и орошенные, ее беспредельные поля, где росли культурные злаки, ее цветущие фруктовые сады, веселые ручьи, лесные массивы, спокойные озера, живописные горы. Повсюду были разбросаны селения, фермы и дворцы величественной архитектуры.
Потом наше внимание привлекла столица страны – удивительный, великолепный город на берегу моря. Гавань его была полна галерами[20], пристани полны людьми; город был защищен крепкими стенами, высокими боевыми башнями и глубокими рвами; все это имело колоссальные размеры. Дома вдоль улиц тянулись на много километров, а в центре города возвышался окруженный зубчатой стеной замок, огромный и грозный. Потом мы увидели лица обитателей страны того века: почтенных старцев, мужественных воинов, прекрасных женщин, веселых крепких детей.
Затем замелькали картины другого рода. Мы видели войны – беспрерывные войны, войны на суше и на море. Мы видели полудикие беззащитные племена, уничтожаемые огнем и мечом. Их резали ножами колесницы, топтала тяжелая конница. Мы видели сокровища, доставшиеся победителям, но с увеличением богатств изменялись и лица на экране; они приобретали все более жестокие, животные черты. Из поколения в поколение все животнее становилось выражение лиц, все ниже и ниже опускалась культура.
Мы наблюдали все типичные признаки жадности и похотливости, разложения, вырождения, падения большой культуры… Жестокие извращенные удовольствия заняли место мужественной скромной жизни прошлого. Простая, здоровая, крепкая жизнь отошла в область предания; мы видели беззаботные легкомысленные толпы, бросавшиеся от одного увлечения к другому, гонявшиеся лишь за порочными наслаждениями, никогда не находившие их…
На этой смрадной гниющей почве вырос, с одной стороны, класс эксплуататоров, сверхбогачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям, с другой стороны – обнищавшее до последней степени население, все назначение в жизни которого было – беспрекословно исполнять желания и капризы господствующего класса, как бы жестоки и отвратительны эти желания ни были.
Потом потянулся ряд страшных картин. Среди появившихся реформаторов-мудрецов выделился один, крепкий духом и телом, возглавлявший все реформистское движение. Он был влиятелен, силен, и его считали пришельцем из другой страны. Мы видели его в глубоком раздумье, размышлявшим о судьбах Атлантиды. Это он собрал всех выдающихся ученых страны, копил высшие знания и применил их для постройки убежища от грядущей катастрофы. Мы видели тысячи рабочих за постройкой; с каждым днем росли стены, а вокруг толпились беспечные граждане, смотрели, хохотали и удивлялись столь сложным и ненужным предосторожностям. Другие спорили с мудрецом и говорили, что если он чего-то боится, то не проще ли уехать в другую, более безопасную страну.
А он отвечал (насколько мы могли понять), что здесь есть честные, простые люди, которых можно спасти в последний момент, и для их-то спасения он и должен остаться в своем Храме Безопасности. Понемногу он собрал в него своих приверженцев и поселил их в Храме, потому что точно не знал ни дня, ни часа надвигавшейся беды.
И гроза разразилась! Это было ужасное зрелище – даже на экране!
Сперва мы увидели, как вдали поднялась страшная сверкающая гора воды, поднялась на огромную высоту из спокойной глади океана. Потом она двинулась вперед, сметая все перед собой; километр за километром двигалась по морю водяная стена, взметая на гребне клочья пены, стремясь вперед со все возрастающей яростью. Два кораблика, мотающихся в потоках белоснежной пены на вершине волны, оказались – когда волна подкатилась ближе – обломками крупных галер.
Потом мы увидели, как гигантская волна с силой ударила в берег и понеслась на город, и дома никли перед ее напором, как спелая рожь под порывами бури. Мы видели людей, взбегающих на крыши домов, спасающихся от неминуемой гибели; их лица были искажены ужасом, глаза дико блестели, рты взывали о помощи; они ломали руки и в неописуемом ужасе метались из стороны в сторону. Те самые люди, что насмехались над строителем, теперь взывали о пощаде, бросаясь на колени, простирая руки, в животном ужасе моля о спасении. Они не имели времени добраться до убежища, построенного за городом, и тысячи беглецов бросились к центральной крепости, стоявшей на холме, и зубчатые стены ее потемнели от толпы беглецов.
Вода все прибывала. Город начал тонуть. Через расселины на дне океана вода хлынула в глубины земли, внутренний огонь превратил ее в пар и произошел гигантский взрыв, разрушивший и исковеркавший почвенные слои древнего материка. Город уходил в воду на глазах. Плотина раскололась пополам и исчезла. Гигантский маяк медленно погрузился в воду. Еще некоторое время виднелись крыши и купола высоких домов – точно острые скалистые рифы, – но скоро и они скрылись под водой. Над поверхностью бушующего океана высилась лишь одна крепость, как чудовищной величины корабль. Потом и она стала медленно опускаться в бездну, и на вершине ее качался лес рук, простертых вверх.
Ужасная драма подходила к концу. Беспредельное море расстилалось над всем материком, – море, на котором не виднелось ни одного живого существа. На его поверхности то там, то тут всплывали трупы людей и животных, обломки, одежда, головные уборы, тюки с товарами, и все это ныряло и носилось в пенистом водовороте. Потом вращение воды стало понемногу стихать. Раскинулась необъятная водная гладь, спокойная и блестящая как ртуть, и мрачное солнце на горизонте скупо освещало могилу некогда блестящей страны.
Рассказ был окончен. Нам не о чем было расспрашивать; догадка, логика и воображение восстановили все пробелы рассказа. Мы представили себе мысленно медленное, но неуклонное опускание Атлантиды в бездны океана среди вулканических конвульсий, воздвигнувших вокруг нее огромные подводные горы. Мы представляли себе государство атлантов, обратившееся теперь в глубочайшее место Атлантического океана. Мы поняли теперь, как сумели беглецы спастись от смерти, как использовали они разнообразные достижения науки, которыми снабдил их гениальный строитель Храма Безопасности, как он обучил их всем наукам и искусствам перед своей смертью, как кучка в пятьдесят – шестьдесят спасшихся атлантов выросла теперь в значительное общество, которое должно было вгрызаться в недра земли, чтобы расширить свою «страну». Целая справочная библиотека не смогла бы проще и подробнее рассказать все это, чем серия картин-мыслей.
Таковы были участь и обстоятельства разрушения древнего государства атлантов.
В отдаленном будущем великий город, возможно, еще раз будет вынесен новым катаклизмом[21] на поверхность земли, и геологи будущего, роясь в каменоломнях, найдут не отпечатки растений, не раковины, а остатки погибшей цивилизации, и следы непонятной им катастрофы древнего мира.
Один лишь пункт оставался несколько неясным: сколько прошло времени с того дня, когда произошла трагедия? Доктор Маракот прибегнул к довольно несовершенному методу для определения даты. Среди множества помещений огромного здания Храма Безопасности была большая пещера, служившая местом погребения вождей атлантов. Здесь, как и в Египте, практиковали мумификацию трупов, и в нишах, по стенам, стояли бесчисленными рядами эти мрачные реликвии прошлого.
Манд гордо указал на одну свободную нишу и дал нам понять, что она заготовлена специально для него.
– Если мы обратимся к родословной европейских правителей, – объяснил нам Маракот профессорским тоном, – то найдем, что они сменялись приблизительно по пять человек в столетие. Эти цифры мы можем применить и в данном случае. Конечно, мы не можем гарантировать абсолютной точности, но приблизительные данные получить нетрудно. Я сосчитал мумии, их больше четырехсот.
– Значит, получается около восьми тысяч лет!
– Правильно. И это вполне совпадает со сведениями Платона. Катастрофа, разумеется, произошла еще до зарождения египетской письменности, а она берет начало между шестью и семью тысячами лет от нашего времени. Да, я думаю, мы имеем право сказать, что наши глаза видели воспроизведенную на экране трагедию, случившуюся не менее восьмидесяти веков назад. Но, разумеется, создание той культуры, следы которой мы находим здесь, само по себе потребовало многих тысячелетий. Таким образом, – закончил он торжественно, – мы расширили горизонт достоверной истории человечества до таких пределов, до каких не доходил ни один человек!
Это случилось приблизительно через месяц после посещения погребенного города. Произошла удивительная, неожиданная история. В то время мы уже думали, что застрахованы от всяких неожиданностей, и ничто больше не сможет нас удивить, но этот факт превзошел все, что могло бы только изобрести наше разгоряченное воображение.
Сканлен известил нас, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вы должны знать, что к тому времени мы чувствовали себя как дома в огромном здании; мы прекрасно знали расположение комнат, мы присутствовали на концертах атлантов (их музыка очень странна и сложна для нашего уха) и на театральных представлениях, где непонятные нам слова прекрасно пояснялись живыми выразительными жестами, – короче говоря, мы стали членами своеобразной коммуны атлантов. Мы посещали отдельные семьи в их частных помещениях, и наша жизнь – моя, во всяком случае, – была согрета бесконечным гостеприимством этих милых людей, особенно одной милой девушки, чье имя я уже однажды упоминал. Мона была дочерью одного из вождей, и в ее семье я встретил такой теплый и милый прием, который стирал всю существовавшую между нами разницу. А когда дело доходит до нежнейшего из языков, я, право, почти не нахожу больших различий между древней Атлантидой и современной Америкой. Я полагаю, то, что может нравиться массачусетской девушке из Броун-колледжа, понравится и девушке, живущей под водой.
Но вернемся к моменту прихода Сканлена, сообщившего о том, что произошло нечто важное.
– Один из негров, – возбужденно рассказывал Билл, – сейчас ворвался в музыкальный зал в таком исступлении, что забыл снять стеклянный колпак, и несколько минут болтал без толку, пока не понял, что из-за колпака никто его не может понять. Потом он стал что-то бормотать до полного изнеможения, сорвался с места, и все помчались за ним в выходную комнату. Вы как хотите, а я побегу за ними, потому что там, наверно, есть на что посмотреть.
Выбежав в коридор, мы увидели, что атланты бегут по направлению к выходу, оживленно жестикулируя. Присоединившись к ним, мы смешались с толпой и, наскоро надвинув колпаки, помчались по дну океана вслед за возбужденным вестником. Атланты бежали так быстро, что нам нелегко было следовать за ними, но с нами были электрические фонарики, и мы, отстав, все же знали, куда нам направляться.
Дорога тянулась вдоль базальтовых утесов, пока мы не достигли места, откуда начинались ступени, полустертые от многолетнего хождения. По ним мы взобрались на вершину базальтовой скалы. Спустившись с нее, мы очутились в разрушенной деревне, загроможденной осколками скал, сильно затруднявшими передвижение. Пробежав по единственной узкой и извилистой уличке деревни, мы вышли на круглую равнину, блестевшую фосфорическим светом. В центре равнины лежало нечто, при взгляде на которое у меня захватило дух.
Слегка зарывшись в мягкий ил, перед нами лежал на боку большой пароход. Труба его была сбита, грот-мачта тоже сломана почти у самого основания, но в остальном корабль был нетронут и так чист и свеж, словно только что вышел из дока. Мы поспешили обойти кругом него и очутились перед его кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством я прочел его название:
«СТРАТФОРД», Лондон
Наш корабль последовал за нами в Маракотову бездну!
Когда первое сильное впечатление прошло, зрелище показалось нам не таким уж загадочным. Мы вспомнили пасмурную погоду, зарифленные паруса норвежского барка и черное клубящееся облако на горизонте перед нашим спуском. Ясно, что наверху внезапно разразился чудовищной силы циклон, разбивший вдребезги «Стратфорд». Было совершенно очевидно, что команда яхты погибла, потому что все шлюпки, хотя и полуразбитые, висели на талях[22]. Да и какая шлюпка могла бы спастись в такой ураган? Трагедия, несомненно, произошла через час-два после катастрофы с нами. Лот, который мы видели на дне, был, возможно, брошен за несколько минут до первого порыва циклона, и было нечто странное в сознании, что мы еще живы, а те, кто, может быть, оплакивал нашу гибель, погибли сами.
Бедный капитан Хови – вернее, то, что от него осталось, – все еще стоял на своем посту на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила окоченевшими пальцами. Только он и трое кочегаров в машинном отделении утонули вместе с яхтой. Всех их, по нашим указаниям, вынули и погребли под слоем векового ила, украсив могилы подводными цветами. Я упоминаю об этой подробности в надежде, что она несколько смягчит тяжкое горе мистрис Хови. Имена кочегаров нам неизвестны.
Пока мы выполняли этот скорбный долг, по яхте сновали атланты. Они кишели всюду, как мыши в забытом сыре. Их любопытство и возбуждение ясно доказывало, что «Стратфорд» – первый современный корабль, – может быть, первый пароход, – когда-либо попадавший в их бездну. Позже мы узнали, что кислородные аппараты внутри стеклянных колпаков позволяли атлантам находиться под водой всего несколько часов без перезарядки на особой станции, поэтому их познания по топографии морского дна были ограничены сравнительно небольшой территорией – не более десяти километров от центральной базы.
Атланты сразу же принялись за дело, роясь в каютах «Стратфорда», снимая с него все, что им могло пригодиться. Это паломничество за оборудованием яхты происходит непрерывно и теперь еще не совсем закончено. Мы тоже были рады случаю проникнуть в свои старые каюты и унести оттуда всю одежду и книги, уцелевшие при катастрофе.
Среди имущества, снятого нами со «Стратфорда», был и судовой журнал, который велся капитаном до самого последнего момента. И опять странно было читать о собственной гибели и видеть гибель того, кто о ней писал.
Вот последняя запись в судовом журнале:
«3 октября. Трое храбрых, но безумных искателей приключений, вопреки моей воле и совету, сегодня спустились в своем аппарате на дно океана, и произошло несчастье, которое я предвидел. Они начали спуск в одиннадцать часов утра, и я долго колебался, прежде чем дать свое согласие, заметив надвигающийся шквал. Я жалею, что не послушался своего инстинкта, но уже не в силах был предупредить трагическую развязку. Я попрощался с ними, предчувствуя, что никогда больше не увижу их.
Некоторое время все шло хорошо, и в одиннадцать сорок пять они достигли глубины 540 метров, где и обнаружили дно. Доктор Маракот давал мне по телефону ряд распоряжений, и все, казалось, шло отлично, как вдруг я услышал его взволнованный голос, и проволочный канат сильно заколебался. Через мгновение он лопнул.
По-видимому, в эту минуту они находились над глубокой расселиной; перед этим доктор приказал яхте медленно двигаться вперед. Воздушные трубки еще некоторое время продолжали разматываться и спустились, по моим расчетам, еще на километр, а потом и они оборвались. Теперь больше нет надежды услышать о судьбе доктора Маракота, мистера Хедлея и мистера Сканлена.
Затем я должен отметить одно удивительное происшествие, значение которого я не имею времени расшифровать, так как надвигается шторм и надо торопиться с записями. Был брошен лот, который отметил глубину семь тысяч шестьсот пятьдесят метров. Груз его, конечно, остался на дне, канатик мы вытащили и, как это ни невероятно, над фарфоровой чашечкой, берущей образцы поч вы, нашли привязанный носовой платок мистера Хедлея с его меткой. Команда поражена, и никто не может догадаться, как это могло произойти. В следующей записи я постараюсь сообщить больше подробностей.
Мы прождали несколько часов в надежде, что на поверхность что-нибудь всплывет, и вытащили остаток каната, конец которого был словно перепилен. Теперь я должен прервать запись и заняться яхтой: никогда не видел я такого грозного неба, барометр быстро падает».
Так получили мы последнюю весточку от наших погибших товарищей. Тотчас же после этой записи налетел ураган и уничтожил пароход.
Мы оставались подле корабля, пока не почувствовали, что воздух внутри колпаков стал более плотным и в груди ощущается тяжесть. Мы поняли, что это предупреждение о необходимости скорее возвращаться. На обратном пути мы испытали приключение, показавшее нам, каким серьезным опасностям подвергается подводный народ, и почему за такой огромный промежуток времени численность атлантов возросла так незначительно – до четырех-пяти тысяч человек, не более.
Мы спустились со ступеней и шли вдоль опушки подводных джунглей, растущих у подножья базальтовых утесов, когда Манд взволнованно указал вверх и замахал руками одному из атлантов, отделившемуся от группы и шедшему поодаль по открытому месту. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собой. Только забравшись под прикрытие валунов, мы узнали причину внезапной тревоги.
На некотором расстоянии от нас сверху быстро спускалась крупная рыба, имевшая удивительнейший вид. Формой она напоминала огромный плавучий пуховый матрас, мягкую, рыхлую перину; нижняя часть имела светлую окраску; вокруг тела свисала длинная красная бахрома, вибрации которой давали поступательное движение всему телу. По-видимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но вскоре мы заметили, что она обладает чрезвычайной чуткостью.
Атлант, остававшийся на открытом месте, со всех ног бросился к нам под прикрытие. Он сделал это поздно, слишком поздно. Его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что смерть неминуема. Страшное существо опустилось прямо на него, обволокло его со всех сторон, прижало к почве, жадно пульсируя, точно раздавливая его тело о кораллы. Вся трагедия развернулась в нескольких шагах от нас; атланты были застигнуты врасплох, растерялись и, казалось, потеряли всякую способность к сопротивлению. Тогда Сканлен бросился вперед и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, испещренную красными и коричневыми точками, вонзил острый конец металлического копья в его мягкое тело.
Я последовал примеру Сканлена и, наконец, Маракот с атлантами атаковали чудовище, которое медленно заскользило прочь, оставляя за собой клейкий маслянистый след. Наша помощь подоспела слишком поздно; тяжесть колоссальной рыбы раздавила стеклянный колпак атланта, и он захлебнулся. Это был день скорби, когда мы несли тело погибшего обратно в Храм Безопасности, но это был и день триумфа для нас. Быстрая сметка и энергия возвысили нас в глазах подводных людей. О страшной рыбе Маракот говорил, что это разновидность рыбы-покрывала, хорошо известной ихтиологам, но экземпляр такой величины не грезился никому и во сне.
Я упоминаю об этом существе лишь потому, что оно едва не послужило причиной нашей гибели, но я могу – и, может быть, начну – писать целую книгу о той удивительной жизни на дне океана, которой я был свидетелем. В глубине океана преобладают красный и черный цвета, растительность имеет бледно-оливковый цвет и столь упругие плети и листья, что наши драги чрезвычайно редко вытаскивают их; на этом основании наука пришла к убеждению, что дно океана совершенно оголено. Многие глубоководные животные необычайно красивы, а другие – уродливы и страшны, как видения в кошмаре, и гораздо опаснее всех земных тварей.
Я видел черного ската с шипами десять метров длиной и ужасным когтем на хвосте, один удар которого способен уложить на месте любое живое существо. Я видел лягушкоподобное создание с зелеными глазами навыкате… огромный прожорливый рот с желудком в качестве придатка. Встреча с этим существом смертельна, если у вас нет с собой электрического фонаря, чтобы ослепить животное. Я видел слепого красного угря, который лежит среди камней и убивает жертву, выпуская сильнейший яд. Я видел ужас глубин – гигантского морского скорпиона, и рыбу-черта, шныряющего в подводных зарослях.
Однажды я удостоился чести увидеть настоящего морского змея – существо, которое редко видели глаза человека, потому что оно живет на огромной глубине и на поверхности океана показывается лишь в тех случаях, когда его выталкивают из бездны какие-либо подводные сотрясения. Пара морских змеев проскользнула однажды мимо нас с Моной, укрывшихся в густых зарослях водорослей. Они были огромны, эти змеи, метра три в ширину и около семидесяти метров в длину, черные сверху, серебристо-белые снизу, с огромными бахромчатыми плавниками на спине и крошечными, как у быка, глазками. Об этом и о многих других интересных вещах вы найдете подробный отчет в бумагах доктора Маракота, если когда-нибудь они до вас дойдут.
Неделя за неделей тянулась наша новая жизнь. Существование наше было вполне удовлетворительно. Мы понемногу усваивали чуждый нам язык, так что уже могли говорить со своими друзьями. В подводном городе было бесконечно много разных областей для изучения и наблюдения, и вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил, что может перевернуть вверх дном всю современную науку, «революционизировать» все ее принципы и законы, если сумеет передать культурным странам то, что знает теперь.
Между прочим, атланты давно научились разлагать атом и, хотя освобождающаяся при этом энергия значительно меньше, чем предполагали наши ученые, все же она настолько велика, что служит им неисчерпаемым резервуаром движущей силы. Их знания в области энергетики и природы эфира также намного обширнее наших, и то непостижимое для нас превращение мысли в живые образы, посредством которого мы смогли рассказать им нашу историю, а они нам свою, явилось следствием открытого атлантами способа превращать колебания эфира обратно в материальные формы.
Их наука знала много такого, что у нас является последним словом в области знания; многие наши открытия были предвосхищены ими.
На долю Сканлена выпала особая честь. Неделями он пребывал в состоянии загадочного волнения, едва сдерживаясь от великого секрета и постоянно ухмыляясь собственным мыслям. За это время мы видели его лишь изредка и случайно; он был очень занят, и единственным его другом и поверенным тайны был толстый жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который работал в машинном отделении Храма Безопасности. Сканлен и Бербрикс, беседы которых велись главным образом посредством жестикуляции и частых приятельских шлепков по спине, скоро стали большими друзьями и подолгу запирались вдвоем.
Однажды вечером Сканлен пришел, весь сияя.
– Послушайте, доктор, – сказал он Маракоту. – Я обмозговал тут одну штуковину и хочу ее представить почтеннейшей публике. Они показали нам пару пустяков, и я полагаю, что пора утереть им нос. Как вы думаете, что если пригласить их завтра вечером на представление?
– Джаз или чарльстон? – спросил я.
– Чепуха ваш чарльстон! Погодите – увидите! Это замечательная штука, товарищи, но больше я ни слова не скажу. Так вот, хозяин. Я не хочу вас посвящать в свою музыку, мне самому лестно ею щегольнуть.
На следующий вечер вся коммуна собралась в музыкальном зале. На эстраде стояли Сканлен и Бербрикс, сияя от гордости. Один из них тронул кнопку, и тут – выражаясь языком Сканлена – нас здорово ошарашило.
– Алло, алло, говорит 2 LO[23], – раздался звонкий голос. – Лондон вызывает Британские острова. Слушайте метеорологический бюллетень.
Затем последовали стереотипные фразы о давлении и антициклоне.
– Первый бюллетень новостей дня. Сегодня состоялось открытие нового корпуса детской больницы в Хаммерсмите…
И так далее, и так далее, знакомые слова! И снова мысленно мы унеслись в Англию…
Потом мы услышали иностранные новости и хронику спорта. Наземный мир жил по-прежнему. Наши друзья атланты с любопытством слушали, но не понимали. Но когда в перерыве гвардейский оркестр грянул марш из «Лоэнгрина», крики восторга раздались с трибун, и было забавно видеть, как слушатели ринулись к эстраде, заглядывали за занавес, искали за экраном чудесный источник музыки. Да, и мы свою руку приложили к чудесам подводной цивилизации!
– Нет, сэр, – говорил потом Сканлен. – Передающую станцию я сам смастерить не сумел. У них нет подходящего материала, а у меня малость не хватает мозгов. Но дома, там, наверху, я сам состряпал двухламповый приемник, натянул антенну на крыше между веревок для просушки белья, научился им владеть и мог поймать любую станцию Штатов. Стыдно было бы, имея под рукой все их электрические штуки и стеклодувные мастерские, далеко опередившие наши, не смозговать машинку, улавливающую эфирные волны; а ведь волны проходят по воде не хуже, чем по воздуху. Старина Бербрикс чуть с ума не сошел, когда мы в первый раз зацепили волну, но теперь попривык, и я думаю, что радио тут станет привычным, обиходным делом.
Среди изумительных открытий химиков Атлантиды имеется газ в девять раз легче водорода, которому Маракот дал название «левиген». Его опыты с этим газом навели нас на мысль послать на поверхность океана в шаре, сделанном из эластичного стекла атлантов, сообщение о нашей судьбе.
– Я говорил с Мандом и разъяснил ему, в чем дело, – объяснил Маракот. – Он отдал распоряжение в стеклодувную мастерскую, и через день два стеклянных шара будут готовы.
– Но как мы положим внутрь записки? – спросил я.
– В шаре обычно оставляют небольшое отверстие для наполнения газом. В него можно просунуть свернутый в трубочку листочек бумаги. Потом эти умницы-стекольщики запаяют шар. Я уверен, что когда мы выпустим шары, они стрелой помчатся кверху.
– И будут годами блуждать, никем не замеченные.
– Возможно. Но шары будут отражать лучи солнца и, вероятно, привлекут внимание. Мы находимся под оживленным морским путем из Европы в Южную Америку, и я не вижу причин, почему бы хотя б одному из шаров не дойти по назначению.
Так, мой дорогой Тальбот, или вы, кто читает эти строки, было найдено средство сообщения с миром. Но этим дело не кончилось. За этой мыслью появилась другая, еще более смелая. Ее родил изобретательный мозг механика-американца.
– Послушайте, друзья, – сказал он, когда мы сидели одни в своей комнате. – Здесь очень славно, и выпивка недурна, и закуска – как быть должно, и славу я тут стяжал такую, после которой на всю Филадельфию плевать хочется, но все-таки бывают времена, когда до зарезу хочется увидеть родную землицу и солнышко в небе!
– Мы все об этом мечтаем, – возразил я, – но положительно не видно, как могли бы мы осуществить мечту.
– А ну, погодите, хозяин. Коли эти шары с газом могут унести от нас весточку, может быть, они смогут и нас самих утащить наверх. Да вы не думайте, что я дурака валяю. Я все это прикинул и высчитал. Скажем, если связать три-четыре шара вместе и устроить эдакий лифт на одну персону… Понимаете? Потом мы надеваем наши колпаки, привязываем стеклянные шары и берем груз. Третий звонок, занавес поднимается, мы бросаем груз и улетаем. Что нас может задержать между дном и поверхностью?
– Акула, например.
– Подумаешь! Тьфу на вашу акулу! Да мы так проскочим мимо всякой акулы, что она и не расчухает в чем дело. Да мы разгонимся до такой скорости, что выскочим метров на двадцать над поверхностью. Поверьте моему слову, самая злющая акула зачитает молитвы, когда увидит, с какой скоростью мы несемся!
– Ну, предположим, достигли мы поверхности, а что будет потом?
– Да бросьте вы к черту ваше «потом»! Надо попытать счастья или засесть здесь на веки веков. Я-то, во всяком случае, полечу.
– Я тоже сильнейшим образом хочу вернуться на землю, хотя бы для того, чтобы представить результаты своих наблюдений научным обществам, – отозвался Маракот. – Только мое влияние и личное присутствие даст им возможность уяснить себе огромное богатство и значение моих наблюдений. Я всегда готов с полным удовольствием принять участие в вашей попытке, Сканлен.
Может быть, блестящие глазки Моны так влияли на мой ответ, но я много меньше других стремился наверх.
Поделиться книгой: