Помоги проекту - поделись книгой:
Случайно взглянув на глубиномер, я увидел, что мы опустились уже на глубину тысяча шестьсот метров.
– Видите, все выходит так, как я предсказывал, – заметил Маракот с мрачным удовлетворением. – Не мешало бы вам ознакомиться с моим докладом Океанографическому обществу об изменении давления при погружении на разную глубину. Как бы мне хотелось написать хоть несколько строк туда, наверх, чтобы пристыдить Бюлова из Гессена, который осмелился возражать моему докладу.
– Черт подери! Будь у меня такая возможность, я бы не стал тратить силы на споры с этим тупоумным ослом! – воскликнул механик. – В Филадельфии живет одна крошка, которая всплакнет, узнав, что никогда больше не увидит Билла Сканлена.
– Да, мы никогда не вернемся, – сказал я, пожав ему руку.
– Что же, – пожал он плечами. – Я исполнял свой долг.
Мы помолчали.
– Долго ли еще? – спросил я доктора.
Он помолчал несколько секунд.
– У нас еще будет время осмотреть дно бездны, – ответил он тихо. – Воздуха в баллоне хватит на некоторую часть дня. Опасность в другом – в продуктах выдыхания. Они задушат нас. Если бы мы могли выпускать углекислоту!..
– Это, по-видимому, невозможно.
– У нас есть баллон кислорода. Я захватил его на случай катастрофы. Вдыхая кислород время от времени, мы как-нибудь продержимся еще… Взгляните на глубиномер – мы опустились уже больше чем на три километра.
– Да стоит ли бороться за жизнь? Чем скорее наступит конец, тем лучше, – заметил я.
– Это верно! – подтвердил Сканлен. – Раз, два, и не копайся!
– И отказаться от поразительного зрелища, которого еще не наблюдал никогда глаз человека? – возопил Маракот. – Это предательство по отношению к науке! Будем наблюдать факты до последнего, пусть даже эти знания погибнут вместе с нами. Надо играть до конца, если уж начали.
– Да вы – спортсмен, док! – захохотал Сканлен. – А, в общем, вы это правильно. Играть, так до последнего грошика!
Мы терпеливо уселись втроем на диван, вцепившись в ручки; кабинка, колыхаясь и поворачиваясь, опускалась, и рыбы мелькали, проскальзывая вверх мимо иллюминаторов…
– Уже пять километров, – заметил Маракот. – Я выпущу немного кислорода, мистер Хедлей… Становится очень душно. Забавная вещь, – сухо ухмыльнулся он. – Действительно, теперь эта бездна имеет право называться «бездной Маракота». Когда капитан Хови привезет новости, коллеги увидят, что эта бездна не только моя могила, но и мой памятник нерукотворный. Даже Бюлов из Гессена…
И он стал бормотать что-то о невероятной косности ученых.
Потом мы снова сидели в тишине и следили, как стрелка подползает к семи километрам. Однажды мы задели за что-то тяжелое и ударились с такой силой, что чуть-чуть не перевернулись на бок. Может быть, это была крупная рыба, а может, выступ скалистой стены, вдоль которой мы опускались. Прежде край бездны казался нам дном океана, а теперь, при взгляде на него из пропасти, он казался нам поверхностью океана.
Мы все плыли, вращаясь и описывая круги, сквозь темно-зеленые водные пустыни. Циферблат глубиномера показывал семь тысяч шестьсот метров.
– Мы приближаемся к концу путешествия, – сказал Маракот. – Глубиномер Скотта в прошлом году показал восемь тысяч сто сорок пять метров в самом глубоком месте. Через несколько минут мы узнаем, что нас ждет. Может быть, кабинка разлетится от удара. Может быть…
В эту минуту мы «причалили».
Ни одна любящая мать не опускала с такой нежностью своего первенца на пуховую перинку, как мы опустились на дно Атлантического океана. Толстый эластичный слой мягкого ила, на который мы приземлились, сыграл роль идеального буфера и спас нас от гибели. Мы боялись шевельнуться на диване – кабина опустилась краем на выступ скалы, покрытый вязким, желатинистым илом, и на нем мы покачивались в наклонном положении, с трудом сохраняя равновесие и ежеминутно рискуя перевернуться. Но через некоторое время покачивание ослабело, кабина крепче утвердилась и застыла неподвижно…
В этот момент доктор Маракот, пристально смотревший в окно, удивленно вскрикнул и выключил свет…
Каково же было наше удивление, когда оказалось, что и без электричества мы могли видеть все довольно отчетливо. Тусклый рассеянный свет вливался через иллюминаторы в кабинку, как холодное сияние морозного утра. Мы поспешили к окнам и, не прибегая к свету прожекторов, могли рассмотреть окружающее метров на триста во всех направлениях. Это было непостижимо, невероятно, но все наши чувства отметили, что это факт! Дно океана было освещено!..
– А почему бы и не так? – воскликнул Маракот после минутного молчания. – Разве я не предвидел этой возможности? Из чего состоит этот ил? Разве это не продукт разложения миллиардов микроскопических органических существ? И разве разложение не сопровождается фосфорическим свечением? Да где же во всем мире и наблюдать такое свечение, как не здесь? Ах, какая досада, что мы видим такие изумительные вещи и не можем поделиться нашими наблюдениями со всем миром?!..
– Но позвольте, – возразил я, – мы не вытаскивали ни полграмма фосфоресцирующего ила и никогда не замечали подобного свечения.
– Ну да, ил, очевидно, терял способность фосфоресцировать во время долгого периода продвижения на поверхность. Да и что такое грамм, даже тонна, в сравнении с этими безграничными равнинами ила? И смотрите, смотрите, – вдруг возбужденно закричал он, – глубоководные существа пасутся на этом органическом ковре, как земные стада на лугу!
Стадо крупных черных рыб, толстых и неуклюжих, проплывало над самым дном, то и дело поклевывая что-то. Потом появилось еще одно неуклюжее существо, похожее на морскую корову; оно меланхолично жевало что-то перед моим окном, другие медленно слонялись тут и там, иногда посматривая на странный предмет, так неожиданно появившийся среди них.
Я мог только удивляться Маракоту, который в этой мрачной обстановке, когда уже чувствовалось дыхание смерти, повиновался зову науки и лихорадочно записывал наблюдения. Не так вызывающе и углубленно, как он, я тоже сделал кое-какие наблюдения, и эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти. Дно океана состоит из красной глины, но здесь поверх нее лежал слой серой глубоководной слизи, образовавший долину с волнистыми очертаниями. Насколько хватал глаз, долина не была совершенно ровной, ее пересекали странные круглые холмики, вроде того, на который мы сели, светившиеся всеми цветами радуги. Между холмиками плавали крупные стада причудливых рыб, большею частью неизвестных науке; они были окрашены во все цвета спектра, с преобладанием черного и красного. Маракот с волнением рассматривал их и вновь судорожно записывал что-то.
Воздух в кабинке становился очень тяжелым, и снова мы спаслись благодаря вдыханию кислорода. Странно то, что мы все чувствовали свирепый – прямо волчий – голод и с жадностью набросились на консервированное мясо, хлеб с маслом и виски с водой, предусмотрительно захваченные Маракотом. Немного подкрепившись и освежившись, я закурил последнюю папиросу и уселся поудобнее у иллюминатора. Вдруг я увидел нечто, поднявшее у меня в голове настоящий вихрь мыслей.
Я уже упомянул, что волнистая серая долина была вся испещрена маленькими холмиками. Один, более крупный, высился перед моим окном метрах в десяти. На нем были какие-то странные знаки; присмотревшись к другим холмикам, я с изумлением заметил, что эти знаки повторялись и на них, уходя в тусклую мглу. Будучи на шаг от смерти, не так-то легко поддаться постороннему впечатлению, но у меня замерло дыхание и сердце на момент застыло, когда я догадался, что эти знаки, так ясно вырисовывавшиеся под слоем слизи, были орнаментом, несомненно высеченным рукой человека! Маракот и Сканлен подбежали к иллюминатору и с изумлением смотрели на мое удивительное открытие.
– Ей-ей, это лепка! – воскликнул Сканлен. – Верьте слову, эта площадка была когда-то крышей здания! Да и все эти холмики тоже были домами. Слушайте, хозяин, да ведь мы без пересадки приехали в подводный город!
– В самом деле, это древний город, – ответил Маракот. – Геологи утверждают, что некогда моря были материками, а на месте материков были моря, но я всегда отрицал теорию, что в столь недавние сравнительно времена, как четвертичный период, в Атлантике могли быть какие-нибудь серьезные катастрофы. А эти формации подтверждают теорию, что снижение океанского дна явилось следствием весьма недавней вулканической деятельности.
– Эти холмики довольно правильно расположены, – заметил я. – Я начинаю думать, что это не отдельные дома, а купола крыши одного крупного здания.
– Пожалуй, вы правы, – подтвердил Сканлен. – Вот смотрите, четыре крупных по краям и маленькие между ними, как по линейке. А интересно бы посмотреть все это сооружение! Да в него можно запихать весь завод Меррибэнкс – и еще место останется.
– Непрерывное осаждение морских отложений закрыло его до самой кровли, – сказал Маракот. – Но, с другой стороны, здание совсем не разрушено. На большой глубине мы наблюдаем постоянную устойчивую температуру в 32° по Фаренгейту[11], и она препятствует процессу разрушения. Даже разложение глубоководных органических осадков, устилающих дно океана и освещающих его, видимо, происходит очень медленно. Но, послушайте, это же вовсе не скульптурные украшения, а надписи…
Без сомнения, он был прав. Одни и те же знаки виднелись в разных местах. Бесспорно, это были буквы какого-то древнего алфавита.
– Я изучал финикийские памятники письменности, и там встречаются очень похожие начертания, – продолжал он. – Ну, друзья мои, мы с вами увидели погребенный античный город! Нам повезло – мы выбрали удивительнее место для могилы. Больше нам изучать нечего, наша книга знания прочитана. Я согласен с вами – чем скорее наступит конец, тем лучше!..
Да, и в самом деле, жить оставалось недолго. Воздух был невыносимо спертым. Он был так пропитан углекислотой, что живительная струя сжатого кислорода с трудом выходила из баллона. Встав на диван, можно еще было глотнуть чистого воздуха, но отравленная зона поднималась все выше и выше. Доктор Маракот безнадежно сложил руки и опустил голову на грудь. Сканлен, отравленный углекислотой, вдруг сполз на пол. У меня кружилась голова и грудь точно налилась свинцом. Я закрыл глаза и стал терять сознание. Открыв глаза, чтобы последний раз увидеть то, что покидаешь навсегда, я вскочил с хриплым криком изумления.
Через иллюминатор на нас смотрело лицо человека…
Бред! Кошмар! Я вцепился в плечо Маракота и затряс его изо всех сил. Доктор очнулся, выпрямился и, широко раскрыв глаза, безмолвно впился взглядом в иллюминатор. Тут я убедился, что это не галлюцинация и не игра умирающего мозга.
Длинное узкое смуглое лицо с тонкими чертами, острой бородкой клинышком и живыми глазами вопросительно осмотрело внутренность кабинки, и по выражению глаз я понял, что наше положение ему известно во всех деталях. Во взгляде отразилось сильное изумление. Электрический свет горел на полную мощность, и человеку снаружи наша кабинка представилась камерой смерти, где один человек уже лежал без чувств, а двое других, с искаженными лицами умирающих, смотрели в ужасе на него. Мы оба хватались руками за горло и с трудом дышали. Человек снаружи махнул нам рукой и исчез.
– Он бросил нас! – воскликнул Маракот.
– Или пошел за помощью. Поднимем Сканлена. Он умрет внизу!
Мы втащили механика на диван и приложили к его рту трубку от баллона с кислородом. У Сканлена посерело лицо, он что-то бормотал в забытьи, но пульс еще бился, хотя и медленно.
– Еще есть надежда! – прохрипел я.
– Но это сумасшествие! – крикнул Маракот. – Разве могут жить люди на дне океана? Как они могут дышать? Это коллективная галлюцинация! Мой друг, мы сошли с ума.
И, взглянув на мгновение на серый, безнадежный ландшафт за окном, я остро осознал, что Маракот прав. Потом мне почудилось движение за окном. Где-то вдали появились туманные тени, они приближались и превращались в движущиеся фигуры. Толпа людей спешила к нам по дну океана.
Через минуту они собрались перед окном, махали руками и жестикулировали, оживленно о чем-то споря. Среди толпы было несколько женщин. Один из мужчин, – с сильной фигурой, большой головой и черной бородой, – видимо, был предводителем или начальником. Он быстро осмотрел нашу стальную скорлупу и, благодаря наклону кабины, заметил, что в полу имеется трап. Послав одного из своих, который легко побежал обратно, предводитель стал энергично жестикулировать, приказывая нам открыть трап изнутри.
– Почему бы и не открыть? – спросил я. – Не все ли равно – утонуть или задохнуться? Я больше этого не выдержу.
– Мы не можем утонуть, – ответил Маракот. – Вода, входящая снизу, встретит сопротивление воздуха и дальше определенной высоты не дойдет. Дайте Сканлену глоток водки. Пусть сделает последнее усилие и выпьет.
Я влил водки в горло механика. Он судорожно глотнул и посмотрел вокруг удивленным взором. Мы поставили беднягу на диван и, став по обе стороны, держали его. Когда Сканлен совсем пришел в себя, я объяснил ему положение в двух словах.
– Если вода дойдет до батарей, возможно отравление хлором, – сказал Маракот. – Надо дать кислороду вытекать свободно – чем больше будет давление, тем меньше войдет воды. Так. Теперь помогите мне поднять трап.
Мы налегли всей тяжестью и медленно отвалили круглую крышку в полу нашей отравленной тюрьмы. Мне казалось, что мы совершаем самоубийство. Зеленоватая вода, шипя и сверкая под лучами ламп, потоками ворвалась в кабинку. Она быстро залила пол, дошла нам до колен, до груди – и тут остановилась. Давление воздуха она не могла преодолеть. У меня кружилась голова и в ушах шумело. В такой атмосфере мы не могли оставаться долго. Только ухватившись за провода, мы удерживались от падения вниз.
Взобравшись на диван, мы уже не могли смотреть в окна и, следовательно, знать, какие меры подводные люди принимают для нашего освобождения. В самом деле, казалось совершенно невероятным, что нам могут прийти на помощь, но у этих людей и особенно у предводителя был такой энергичный и обнадеживающий вид, что невольно появились безумные надежды на спасение.
Вдруг нам показалось, что предводитель смотрит на нас через круглое отверстие внизу сквозь воду, а спустя мгновение он пролез через трап, поднялся на диван и встал рядом с нами – низенький, коренастый, плотный, не выше моего плеча. Его большие карие глаза осматривали нас, и в них светилось одобрение, точно он хотел сказать:
– Бедняги, вы думаете, что все кончено, а я отлично знаю, как отсюда выбраться.
И только теперь я убедился в очень странном обстоятельстве. Человек, если только он принадлежал к тому же виду, что и мы, носил прозрачный колпак, который обволакивал все его тело и голову, оставляя свободными руки и ноги. Колпак был так удивительно прозрачен, что в воде положительно был невидим, но теперь на воздухе он блестел, как серебро, оставаясь в то же время идеально прозрачным. На плечах у него были странные наплечники с отверстиями и завязками, плотно облегавшими грудь. Наплечники имели вид маленьких продолговатых ящичков с многочисленными дырочками.
Когда новый друг присоединился к нам, другое лицо появилось в отверстии в полу и протиснуло в него нечто вроде большого стеклянного шара, потом другой и третий. Шары быстро поднялись вверх и поплыли по поверхности. Потом таким же путем были переданы шесть маленьких ящичков, и наш новый знакомый привязал нам по два ящичка на плечи прикрепленными к ним завязками – совсем такие же, как у него. Внезапно я начал понимать, что в этом не было ничего сверхъестественного, ничего противоречившего законам природы; один из ящичков был, несомненно, оригинальным источником свежего воздуха, другой – поглотителем отработанных продуктов дыхания. Потом незнакомец натянул нам на головы прозрачные колпаки, охватил нам плечи и грудь эластичными завязками, не позволявшими воде проникать внутрь колпака. Дыхание под колпаком было совершенно свободным, и я с радостью увидел, что у Маракота бодро заблестели глаза из-под очков, а широкая улыбка Билла Сканлена показала мне, что животворный кислород делал свое дело и Билл окончательно оправился. Наш спаситель оглядывал нас с улыбкой удовлетворения, затем махнул рукой, приглашая следовать за ним через трап в полу на дно океана. Дюжина дружеских рук протянулась, чтобы помочь нам вылезти и направить наши первые неуверенные шаги по вязкому глубокому илу.
Даже теперь я не могу забыть этого чудесного зрелища. Маракот, Сканлен и я, здоровые и сильные по-прежнему, стояли на дне океана, на дне подводной пропасти в восемь километров глубиной. Куда девалось ужасающее давление, смущавшее стольких исследователей! Оно мешало нам не больше, чем рыбам, плававшим кругом. Хотя наши головы и тела были надежно защищены тонкими прозрачными колоколами, упругими, но крепкими, как броневая сталь, руки и ноги, остававшиеся свободными, чувствовали лишь плотную среду воды – и ничего больше! Было очень странно стоять в группе бородатых людей и смотреть на кабинку, только что покинутую нами. Мы забыли выключить аккумуляторы; желтые снопы электрического света вырывались из круглых окон стальной кабинки, и стада рыбок мелькали в лучах.
Предводитель взял Маракота за руку, и мы двинулись за ними сквозь плотную водную среду, тяжело ступая по скользкому дну.
И тут произошел один инцидент, удививший наших новых друзей не менее, чем нас самих. Над нашими головами появился небольшой темный предмет, быстро спускавшийся к нам из темноты; он лег на дно неподалеку. Это был глубоководный лот со свинцовым грузом, спущенный со «Стратфорда».
Мы поняли, что наверху разгадали сущность случившейся трагедии. Свинцовый груз неподвижно лежал на дне, и капитан теперь знал точную глубину бездны. Рядом со мной тянулся вверх тонкий проволочный канатик длиной в восемь километров, призрачно соединявший меня со «Стратфордом», со всем миром.
Ах, если бы можно было написать записку и привязать к канатику! Абсурдная мысль… Но разве я не могу послать наверх то или иное сообщение, которое покажет капитану, что мы живы, несмотря ни на что?
Верхняя часть моего тела, прикрытая прозрачным колпаком до пояса, была недосягаема, но руки были свободны, и в кармане брюк у меня, по счастью, оказался носовой платок. Я быстро выхватил его и привязал к лоту. В тот же момент автоматический механизм отделил свинцовый груз, и я увидел, как клочок белой материи быстро понесся вверх, в тот мир, который я, наверное, никогда больше не увижу.
Наши новые друзья внимательно обследовали тридцатикилограммовый груз свинца, очень заинтересовались и, наконец, подняли его и понесли с собой.
Мы прошли не более сотни метров, пробираясь среди губок, и остановились перед небольшой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам. Дверь была открыта, мы вошли в большую пустую комнату и, управляемая скрытым, четко работавшим механизмом, тяжелая каменная дверь немедленно захлопнулась. Под своими колпаками мы, разумеется, ничего не могли слышать, но, постояв несколько минут, убедились, что пришел в действие какой-то огромный насос, потому что уровень воды вокруг нас стал быстро понижаться. Меньше чем через четверть часа мы стояли на слегка влажном полу, выложенном каменными плитами, а новые друзья хлопотливо освобождали нас от ненужных теперь прозрачных колпаков.
Через минуту мы уже жадно вдыхали совершенно чистый воздух в теплой, хорошо освещенной комнате. Смуглые обитатели бездны, улыбаясь и болтая, толпились вокруг нас, пожимая нам руки и дружески похлопывая по плечу. Они говорили на странном языке, мы не понимали ни одного слова, но улыбки на лицах и ласковые взгляды были понятны даже на глубине восьми километров под уровнем океана.
Повесив прозрачные колпаки на многочисленные крючки по стенам комнаты, бородатые незнакомцы ласково подталкивали нас к внутренней двери, за которой открывался длинный каменный коридор. Когда и эта дверь автоматически захлопнулась за нами, ничто больше не напоминало нам, что, в сущности, мы являемся невольными гостями неизвестного народа на дне Атлантического океана, навсегда оторванными от того мира, где мы родились, где мы жили…
Мы почти обессилели от изобилия переживаний. Даже Билл Сканлен, этот неутомимый силач, еле отдирал ноги от пола, а мы с Маракотом почти висели на руках проводников. И все же, несмотря на смертельную усталость, я отчетливо помню все подробности нашего путешествия по коридору и дальше.
Совершенно очевидно, что воздухом здание снабжала неведомая мощная машина – свежие струи его вырывались ритмичными порывами из маленьких круглых отверстий, рассеянных по стенам. Свет, несомненно, был электрический, и система его проводки могла бы заинтересовать европейских инженеров. Он исходил из длинных цилиндров хрустально прозрачного стекла, подвешенных к потолку коридора.
Вскоре мы вошли в обширную комнату вроде гостиной, застланную тяжелыми коврами и обставленную золочеными креслами и низкими диванчиками, напоминавшими отдаленно ту мебель, что находят в гробницах египетских фараонов. Группа провожатых разошлась, и остался лишь глава отряда и два его спутника.
– Манд! – повторил он несколько раз, ударяя себя в грудь.
Потом он стал указывать по очереди на нас и повторять наши имена – Маракот, Хедлей и Сканлен, – пока не научился выговаривать их вполне правильно.
Затем он усадил нас и сделал знак одному из помощников, который вышел и скоро вернулся в сопровождении очень старого человека с седыми кудрями и длинной бородой, с забавной конической шапкой черного бархата на голове. Я забыл сказать, что все эти люди были одеты в цветные туники[12], достигавшие колен, и в высокие сандалии из рыбьей кожи, напоминавшей шагреневую.
Старик, очевидно, был кем-то вроде врача, потому что по очереди осмотрел нас, возлагая каждому руку на голову и закрывая глаза, точно составляя таким путем впечатление о физическом состоянии пациента. Очевидно, обследование ни в какой степени его не удовлетворило, потому что он недовольно покачал головой и сказал несколько сердитых слов Манду. Тот сейчас же снова отрядил одного из помощников, который принес поднос с кушаньями и кувшин вина и поставил перед нами. Мы были слишком измучены, чтобы спрашивать, что там такое, и сочли за лучшее немедленно приступить к еде.
После этого нас провели в другую комнату, где были приготовлены три постели, и я немедленно свалился на первую попавшуюся. Смутно помню, что подошел Билл Сканлен и присел на край моей постели.
– Слышите, Хедлей, – сказал он. – Этот глоток водки спас мне жизнь. Где мы, собственно, находимся?
– Знаю столько же, сколько и вы.
– Что же, – сказал он, отходя. – Здесь не так плохо. И винишко у них не вредное…
Больше я не слышал ничего, погрузившись в глубочайший сон.
Придя в себя, я сперва никак не мог себе представить, где я нахожусь.
События прошлого дня казались далеким кошмаром, и я никак не мог примириться с мыслью, что мне придется принимать их как факты. Я с удивлением оглядывал большую комнату – без окон, со стенами, выкрашенными в спокойные цвета, красноватую мебель, две других постели, с одной из которых доносился глубочайший храп, который я еще на «Стратфорде» привык слышать от Маракота. Все это было слишком странно для действительности и, лишь потрогав одеяло, сотканное из сухих волокон неизвестного мне морского растения, я убедился, что необычайный «сон» длится и по сию пору. Я все еще никак не мог освоиться с этой мыслью, когда раздался взрыв хохота, и Билл Сканлен соскочил с постели.
– Доброе утро, Хедлей! – воскликнул он.
– Вы сегодня в хорошем настроении, – ответил я несколько неприязненно. – Я не вижу особых причин для восторгов.
– Я тоже, как и вы, повесил было нос, когда проснулся, – ответил он, – потом мне пришла забавная штука в голову, и я расхохотался.
– А что за штука? Я бы тоже хотел посмеяться.
– Ладно, Хедлей! Я подумал, как чертовски забавно было бы нам всем вчера прицепиться к этому самому лоту. Вот смеху было бы, когда старик Хови выудил бы нас в добром здравии. «Что за рыбины в банках?» – подумал бы он. Вот штука была бы!
Поделиться книгой: