Помоги проекту - поделись книгой:
Опыт продажи серебра показал, во-первых, что всякие попытки создать здесь конкуренцию между возможными покупателями ни к чему не приводят, так как при исключительно ограниченном здесь круге деловых людей и предприятий, последние всегда между собой достигают соглашения и отказываются от всякого друг с другом соревнования; во-вторых — что разглашение той или иной сделки путем предложения ее нескольким лицам лишь сбивает цену; в-третьих, — что «Руссосерб» выполнил все свои обязательства по покупке серебра весьма добросовестно и без малейших шикан; — в-четвертых, — что директора «Руссосерба», а особенно В. П. Гайдуков, с которым мы ведем переговоры, безусловно умеют соблюдать необходимую в делах молчаливость (чего отнюдь нельзя сказать о В. А. Лебедеве) и, наконец, в-пятых, — что иметь дело с русским предприятием, зарегистрированным в качестве сербского представляет по нынешним условиям немалые выгоды[267].
Тизенгаузен и Ломейер отлично понимали, что реализация имущества в столь крупных масштабах, а тем более акционирование Ссудной казны может вызвать недовольство дипломатической миссии в Белграде, с которой у врангелевских представителей были довольно натянутые отношения, а следовательно, и «Парижа», то есть Совета послов. Они считали возможным сделки с золотыми монетами и частью процентных бумаг провести втайне ввиду их небольшого объема. Скрыть продажу реалдоба было нереально, и финансисты считали необходимым поставить в известность об этом миссию, поскольку, полагали они, это имущество состоит или из бесспорной военной добычи Добровольческой армии и ее преемницы — Русской армии, или же из пожертвований в пользу добровольцев и вряд ли его продажа вызовет какой-либо протест. Иным образом обстояло дело с продажей процентных бумаг государственных кредитных учреждений и ценностей Ссудной казны. В этом случае финансисты считали необходимым заручиться санкцией Парижа и просили Балабанова посодействовать им в этом вопросе[268].
По-видимому, сделка по продаже золотых монет и небольшой партии процентных бумаг прошла без проблем. Что же касается реалдоба, то его продажа потребовала серьезной подготовки и сопровождалась отчаянным торгом. Для оценки стоимости предлагаемых к реализации вещей представителями казны (имеется в виду Финансовая часть Русской армии) был приглашен оценщик Венского казенного ломбарда (Dorotheum) Мейндль[269]. Он оценил намеченные к продаже предметы из серебра, золота и драгоценных камней, а также небольшое число вещей из неблагородных металлов[270] в 6435 ф. ст. 2 шиллинга 2 пенса. В свою очередь приглашенный контрагентами (то есть «Руссосербом») оценщик-англичанин оценил реалдоб в 4356 ф. ст. 13 шиллингов 5 пенсов. Правда, он отказался оценивать вещи из неблагородных металлов, а также некоторые вещи из золота и серебра, преимущественно часы и изделия с драгоценными камнями. Если исключить из общей суммы предметы, не оцененные англичанином, то расхождение получалось приблизительно 10–15 %. За исключением самого ценного предмета — пары бриллиантовых серег в 35 с четвертью каратов: австриец оценил серьги в 1060 ф. ст., англичанин — в 550 ф. ст.[271]
Как выяснили финансисты, отказ англичанина от оценки некоторых вещей вовсе не означал нежелания контрагентов их приобретать. Поразмыслив, белградские мудрецы назвали продажную цену на 15 % выше оценки австрийца, мотивируя это тем, что оценщик — служащий казенного ломбарда, поэтому ему свойственна чрезмерная осторожность в оценках; к тому же на него должна была повлиять и атмосфера Венского рынка, в которой привык работать эксперт: «постоянно ухудшающаяся валюта, неизменно реализационная тенденция этого рынка и нек[оторые] друг[ие]»[272].
После отъезда предполагаемых покупателей из Каттаро врангелевские финансисты провели дополнительный осмотр ценностей различных учреждений Государственного банка и «Вукописа» и изыскали еще около 130 кг серебряных изделий и незначительное количество (примерно на 3 ф. ст.) золота. Поистине каждый золотник был дорог.
Начался торг, с детальным учетом накладных расходов контрагентов и т. п. В результате предложение «Руссосерба» свелось к следующему:
Серебро, подвергнутое оценке обоими оценщиками, — 2585 ф. ст.
Золото, подвергнутое оценке обоими оценщиками, за исключением четырех бриллиантов, оцененных австрийцем в 1200 ф. ст. — 830 ф. ст.
Предметы, оцененные одним австрийцем со скидкою в 35 % против его оценки — 445 ф. ст.
Дополнительная партия серебра в 130 килограммов — 446 ф. ст.
----
Итого: 4306 ф. ст.
В результате «усиленного торга» контрагенты согласились повысить сумму до 4500 ф. ст., на чем стояли твердо. При этом цена стандартной унции серебра составила бы 28,8 пенса при рыночной цене 42 пенса, то есть 68 % рыночной цены. Вероятная прибыль «Руссосерба» выглядела, как и в случае первой сделки, вполне внушительной[273].
В конце концов Финансовая часть согласилась на предложенную контрагентами цену, хотя сумма расчета незначительно изменилась, поскольку из общего числа предметов не был сдан «ряд серебряных предметов, главным образом из числа имущества разных полков, общим весом 15 875 гр., […] три золотых орденских знака весом 41 гр. (изъяты для награждения ими лиц, коим Главнокомандующим пожалованы соответствующие ордена) и 10 старинных золотых русских монет, весом 18 гр., представляющих нумизматический интерес. Напротив того, сдано контрагентам лишних против договора: 10 340 гр. серебряных изделий и 29 отдельных золотых предметов, стоимостью в особой оценке в 3 ф. ст.»[274].
«Руссосерб» расплатился согласно оговоренным условиям, и сделка прошла в общем без особых осложнений, за исключением эпизода с так называемым «медальоном с волосами». Спор по поводу медальона напоминал скорее перепалку мелких спекулянтов, нежели государственных мужей и солидных финансистов. Медальон было признано в Константинополе не сдавать контрагентам ввиду предложенной ими за него слишком низкой цены.
Между тем контрагенты, считая медальон чуть ли не самой ценной вещью во всей партии, — доносил Балабанову Тизенгаузен, — и основываясь на том, что сделка уже заключена, что медальон следовательно в числе других вещей им продан и составляет их собственность соглашались на его возвращение не иначе как за 30 ф. ст. (оценка австрийца) между тем как продажная цена его составляла около 15 ф. ст. (оценка англичанина — 16 ф. ст.). Считая такую комбинацию невыгодной, мы остановились на компромиссном решении: наши контрагенты предоставили нам медальон против депонирования им 30 ф. ст. условно с тем, что если мы выручим за него более 30 ф. ст., то 30 ф. ст. поступают в их полное распоряжение, а излишек нам, в противном случае мы возвращаем им медальон, а они нам 30 ф. ст.
Медальон и исключенные из сделки четыре бриллианта были отправлены в Константинополь вместе с выручкой от сделки[275].
Гораздо более серьезным эпизодом, омрачившим проведение сделки, было «поведение состоящего при Петроградской Ссудной Казне представителя контроля Долгополова». Тизенгаузен жаловался Балабанову:
Своими мелкими, чисто формального свойства придирками, постоянным стремлением вмешиваться в чисто распорядительные действия должностных лиц финансового ведомства, полным непониманием существа возложенных на него функций и круга своих полномочий г. Долгополов всячески тормозил и постоянно тормозит всю проводимую в Каттаро работу. Кроме того, отсутствием всякого личного и служебного такта, часто неумением говорить элементарно приличным тоном, г. Долгополов вносит в работу много ненужных трений и неприятных личных осложнений. Так, во время сдачи контрагентам купленных ими вещей г. Долгополов неоднократно позволял себе по их адресу различные ничем не оправданные неуместные замечания… которые легко могли кончиться весьма крупными и, конечно, нежелательными для нас осложнениями[276].
Долгополов под предлогом болезни отказался подписать акты о сдаче товара, очевидно не желая разделять ответственность за незаконную с его точки зрения и явно убыточную для казны сделку. Можно легко представить, какого рода замечания он делал в адрес деятелей «Руссосерба», получавших сверхвысокую прибыль, на которую они никак не могли бы рассчитывать в нормальных обстоятельствах.
Однако же отзыв Долгополова Тизенгаузен считал «в настоящее время» невозможным и даже нежелательным, полагая, по-видимому, что тот может «вынести сор из избы» и помешать осуществлению следующих операций, по масштабам существенно превосходящих все предыдущие. В то же время он подчеркивал, что «назначение в Каттаро второго представителя Контроля способно совершенно затормозить там всякую работу и сделать отвечающую интересам Армии деятельность чинов финансового ведомства невозможной»[277].
«Обструкция» представителя контроля была лишь предвестием череды скандалов, сопровождавших операции по продаже серебра и других ценностей.
Пока что в Каттаро после продажи реалдоба остался сенатор Д. И. Никифоров для «инвентаризации» процентных бумаг с целью их последующей продажи. По данным А. Ф. Шелеста, в Лондон от имени Тизенгаузена, Никифорова и других деятелей финансового ведомства было выслано из Каттаро почтовыми посылками на имя «List of Securities, sent to the American Intersent Corporation, C Western Bank» различных ценных бумаг на сумму 15 млн 475 тыс. руб. номинальных. «В дальнейшем истребовали от Ссуд[ной] Казны все остальные ценные бумаги в Белград и оттуда размещали их по разным биржам и комиссионерам»[278].
Но главное — полным ходом шла подготовка к крупнейшей финансовой операции Врангеля — продаже закладов Петроградской ссудной казны.
В данном случае проблема выходила за пределы чисто финансовой. Вопрос был одновременно и политическим и нравственным. Ведь речь шла фактически о конфискации частной собственности. Решение о продаже закладов должно было быть прежде всего политическим. Врангель явно не хотел брать ответственность на себя лично, намереваясь разделить ее с «общественностью».
14 октября 1921 года в российском посольстве в Константинополе состоялось секретное заседание Русского совета. Присутствовали: старший товарищ председателя Русского совета И. П. Алексинский, товарищ председателя Русского совета граф В. В. Мусин-Пушкин, исполняющий должность первого секретаря Русского совета В. М. Знаменский, члены Совета — кн. Павел Д. Долгоруков, Н. П. Савицкий, В. В. Лашкевич, И. Н. Чумаков, Н. А. Ростовцев, Н. Н. Львов, граф А. И. Уваров, члены Совета с совещательным голосом — С. П. Шликевич, генерал-майор П. А. Кусонский, Е. М. Балабанов и В. К. Пуницкий.
Заседание было посвящено финансовому положению Русской армии, а именно — вопросу о продаже просроченных закладов Петроградской ссудной казны как единственного реального способа его улучшить. С докладом выступил заведующий финансами Е. М. Балабанов. Понятно, что целью заседания было заручиться политической поддержкой общественности; в том, что такая поддержка будет оказана, вряд ли можно было сомневаться — ведь в Русский совет входили только убежденные сторонники Врангеля.
С речью, которая впоследствии стала как бы моральным обоснованием продажи закладов Ссудной казны и которая была частично опубликована, выступил Н. Н. Львов:
С моральной стороны допустима ли продажа ценностей, хранящихся в Сохранной Казне? […]
Прежде всего эти ценности не доверены нам на хранение. Они скорее всего могут быть приравнены к находке, при которой, по закону, одна треть принадлежит нашедшему. Но это даже и не находка. Имущество отбито Армией у большевиков, похитивших его и растративших часть ценностей. Как известно, Петроградская Сохранная Казна была взята в Ейске после ряда боев и занятия Кубанской Области. Это имущество оплачено кровью. Это более чем находка, это — цена крови.
Теперь, когда спасение людей зависит от реализации этого имущества, Главнокомандующий не только имеет право, но и обязан продать ценности, оплаченные кровью, и на вырученные средства обеспечить Армию.
Было бы морально недопустимым, если бы из‐за соображений скорее формального характера, Армия была бы обречена на лишения и голод, а вещи были бы в неприкосновенности сохранены в местах их хранения, вплоть до появления неизвестных владельцев заложенного имущества. Человеческое чувство не может не возмущаться этим и я уверен, что большинство закладчиков сами были бы глубоко возмущены таким способом охранения их моральных прав[279].
Граф Мусин-Пушкин не поддержал пафосный тон, заданный Львовым, но согласился с ним по существу:
Сказать, что за эти вещи заплачена цена крови, […] — это просто ораторское преувеличение. Ни одной капли крови не было пролито для сохранения Ссудной Казны, просто ее чрезвычайно ловко увезли из Екатеринодара в Новороссийск. В Крым она доставлена была также без всяких жертв и отправлена оттуда заграницу задолго до эвакуации. Если мои вещи захвачены в совдепии, то я с этим мирюсь, так как там царствует социализм, но здесь на нашей стороне нарушить право собственности не так легко. К решению этого вопроса есть единственный путь — это путь целесообразности. Поэтому надо установить резкое различие между вкладами и закладами. Заклады должны быть проданы в интересах самих закладодателей. Что же касается вкладов, то продажа их не имела бы смысла, так как вся вырученная ценность должна была бы возвратиться собственнику. В интересах Армии вклады могут быть только реквизированы. Когда-то Петр Великий, в силу необходимости, снял все колокола с церквей и перелил их в пушки[280].
Журнал был утвержден Врангелем 29 октября, что открыло зеленый свет действиям финансистов.
Положение армии в Сербии и Болгарии было, конечно, несравненно лучше, чем в Галлиполи или на острове Лемнос, однако же оставляло желать много лучшего. В нашу задачу не входит в рамках настоящей статьи рассматривать положение той ее части, что была «расселена» на Балканах, тем более что необходимые сведения можно почерпнуть в ряде исследований. Приведу лишь для характеристики настроений военнослужащих довольно необычный и забавный источник — фрагменты поэмы, принадлежащей перу некоего К. Дитлова, сотрудника самодеятельного журнала с ироническим названием «Развей горе в чистом поле». Журнал выходил в Маслянице, Далмация; поэма была опубликована в номере от 13 января 1922 года. Автор, очевидно, принадлежал к наиболее «привилегированной» части крымских ветеранов, тех, кто получил службу в сербской пограничной страже. Другим повезло меньше: они вынуждены были трудиться на строительстве шоссейных дорог или на шахтах. К сожалению, каких-либо сведений об авторе поэмы, сохранившейся среди бумаг Врангеля, найти не удалось.
Ну а для того, чтобы дождаться «весеннего похода», нужны были деньги, деньги и еще раз деньги.
По вопросу о продаже просроченных закладов Петроградской ссудной казны была подготовлена справка, датированная 4 марта 1922 года и дающая представление о европейском рынке серебра и о возможной выручке от продажи закладов. Главным мировым рынком серебра был в то время лондонский. Лондонские биржевые котировки публиковались в газетах и означали цену в пенсах за одну тройскую унцию стандартного серебра. Тройская унция была равна 31,1 г, стандартным считалось серебро 925‐й пробы, из которого чеканилась английская серебряная монета[283].
Русское серебро в изделиях обычно бывало 84‐й пробы (875 %). Российская серебряная монета чеканилась из серебра 500 %, банковая — из серебра 900 %. 1 кг серебра 84‐й пробы соответствовал 31,29 унции стандартного серебра 925‐й пробы. Для получения цены 1 кг серебра нужно было соответственно умножить 31,29 на биржевую цену серебра за одну тройскую унцию[284].
Сколько же серебра хранилось на складах Ссудной казны? Точных сведений об этом не имелось. Всего насчитывалось 22 273 заклада. Они были весьма различны по весу и размеру — мелкие были просто завернуты в бумагу, средние и крупные имели, как правило, индивидуальную упаковку — футляры и т. п. Все они были сложены, как уже говорилось, приблизительно в 700 ящиков. Косвенным образом вес серебра можно было определить по сумме выданных ссуд, что, в свою очередь, позволяло определить оценку закладов. Общая оценка закладов за 1913–1916 годы составляла 664 792 руб., за 1917 год — 1 560 609 руб. Один золотник[285] серебра в 1913–1916 годах оценивался Петроградской ссудной казной в 25 коп., в 1917 году — в 28 коп. Следовательно, общий вес серебряных закладов должен был составить 8 232 771 золотник, или 35 072 кг.
При расчете другим способом — исходя из веса брутто ящиков с серебром за минусом веса тары — получалось 35 560 кг серебра, то есть цифры отличались непринципиально, с учетом того, что общий вес серебра превышал, по расчетам, 35 т[286].
Принимая во внимание условия продаж серебра по прежним сделкам — скидка при продаже серебряной монеты составила 33 % от рыночной цены, реалдоба — 31,4 %, — можно было рассчитать вероятную выручку от реализации закладов Ссудной казны. По прикидкам финансистов, она должна была составить сумму от 100 308 до 106 458 ф. ст.[287] В любом случае получалась сумма, способная поддержать существование Русской армии на достаточно длительный период, имея в виду, что расходовать ее предполагалось преимущественно в Королевстве СХС с его слабой валютой и сравнительной дешевизной жизни.
С технической и международно-правовой стороны реализация закладов Ссудной казны не должна была составить особых проблем. Серебро хранилось на складе сербского военного ведомства, в бывшей казарме. Охранял склад сербский караул. Склад находился в 200–250 м от пристани, куда могли подходить морские суда. С точки зрения таможенных правил склад считался транзитным, а все ценности Ссудной казны — не ввезенными на территорию Королевства СХС. Постановлением Совета министров Королевства ценности были признаны свободными к беспошлинному вывозу за границу[288].
Контрагентом по продаже просроченных закладов Ссудной казны выступил неизменный «Руссосерб». Договор о продаже серебра был подписан 28 июня 1922 года в Белграде. От имени Главного командования его подписали инженер Вадим Петрович Шмидт (Шмит) и князь Павел Дмитриевич Долгоруков, от «Руссосерба» — его директора Гайдуков и Хлытчиев.
Договор предусматривал сдачу не менее 20 тыс. и не более 40 тыс. кг серебра. Стоимость чистого серебра 84‐й пробы определялась по взвешиванию, для предметов, имевших несеребряные составные части, устанавливался сложный коэффициент в зависимости от доли несеребряных частей. Содержание серебра в такого рода изделиях определяла избранная по согласованию аффинажная[289] фабрика. Также по согласованию устанавливалась цена в случае содержания в предметах более ценных металлов и камней.
Размер платы устанавливался по весу, исходя из средней из цен на серебро, напечатанных в газете «Таймс» в Лондоне для сделок на срок за четвертый, пятый и шестой день после окончания сдачи серебра «Руссосербу» в Каттаро, не считая выходных дней на Лондонской бирже. Для определения продажной цены в пенсах за тройскую унцию серебра 84‐й пробы применялась специальная формула, причем средняя цена за три дня умножалась на 875, полученное произведение делилось на 925, а из частного вычиталось шесть и три четверти, что, по-видимому, и составляло маржу «Руссосерба»[290].
14 августа 1922 года завершилось взвешивание и упаковка серебра, предназначенного для передачи «Руссосербу»; ящики, в которые упаковывались серебряные предметы, были опечатаны казначеем Русской армии А. И. Цакони и директорами «Руссосерба»[291]. Общее количество серебра, сданного обществу «Руссосерб», составило 31 992 344 г, или 1 028 593 тройские унции. Цена, выведенная по указанной выше формуле, составила 26,476 пенса за унцию, что давало в сумме 113 470 ф. ст., причем 104 960 ф. ст. были уплачены сразу, а 8510 ф. ст. подлежали уплате в течение 45 дней после выхода «серебряного парохода» из Котора (Каттаро). Расчет заверил, кроме Цакони, уполномоченный заведующего контролем В. К. Пуницкий[292].
Серебро было перепродано «Руссосербом» одному из «крупнейших в Англии домов по торговле серебром». «В основу расценки серебра, — по словам генерала Е. К. Миллера, — положена была официальная его котировка на Лондонской бирже, а окончательная цена была установлена путем необходимого вычета из биржевой расценки таких элементов, как торговая прибыль покупателей и расходы по фрахту, страховке и дальнейшей переработке металла»[293].
Следует добавить, что торговая прибыль покупателей была чрезвычайно высока, а скромная фраза о дальнейшей переработке металла означала обезличку изделий из серебра, среди которых были и высокохудожественные. Ведь в случае появления владельцев закладов у покупателей могли возникнуть серьезные проблемы. Это не позволяло продавать изделия с аукциона, что могло дать гораздо большую прибыль, нежели перепродажа «серебряного лома». Вряд ли можно все же принимать всерьез утверждение эсеровской газеты «Дни», что на улицах Белграда подбирали «голодных офицеров, отправляли их вагонами в Катарро и там, дав в руки молоток, заставляли расплющивать вазы, бокалы, чаши, выламывать стальные клинки у ножей, костяные ручки у чайников. Расплющивать, расплющивать!.. Стучали молотками голодные офицеры, подгоняемые „контрольной комиссией“, ибо нужно было торопиться с погрузкой»[294].
По условиям договора, несеребряные части должны были быть отделены от серебряных, но маловероятно, чтобы для этого потребовались «вагоны» офицеров, и, как резонно замечает И. Качаки, «все-таки трудно поверить, что ломали изделия известных российских мастеров серебряных дел: Фаберже, Овчинникова, Грачева, Губкина»[295].
Наиболее деликатным моментом в истории с продажей просроченных закладов Ссудной казны было явное попрание прав частных собственников. По мнению самих участников «ликвидации» закладов, они стремились руководствоваться духом закона и принципом ограждения частной собственности. В газетах было опубликовано объявление о возобновлении операций Ссудной казны, приостановленных Временным правительством на все время ее эвакуации из Петрограда. Были приняты меры и для оповещения возможных владельцев, находящихся за границей, через российские дипломатические представительства. Таким образом, для владельцев просроченных закладов наступали юридические последствия — не выкупленные в срок заклады подлежали продаже.
Как писал один из непосредственных участников «ликвидации» кн. Павел Долгоруков, «мы решили осуществить принципиально ничего ненормального в себе не заключающую реализацию просроченных закладов и выделить в твердой денежной форме причитающуюся собственникам этих закладов долю», обратив остальное «на нужды русского дела»[296]. Владельцам даже как бы оказывалось благодеяние, ибо, учитывая расходы казны по хранению закладов, которые легли бы на владельцев, им пришлось бы платить при выкупе своих вещей суммы, превышающие их полную стоимость.
Очистили свою совесть продавцы тем, что оставили неприкосновенными вклады на хранение (по мнению И. Качаки, были проданы и некоторые вклады[297]) и заклады, собственники которых отозвались. «В продажу были, таким образом, обращены лишь те вещи, собственники которых оставались за все время пребывания Ссудной Казны за границею не обнаруженными, сроки заклада которых давно истекли и самую вероятность выкупа которых не представлялось, при таких условиях, возможным принимать к учету», — рассуждал впоследствии ставший одним из главных врангелевских финансистов генерал Е. К. Миллер[298].
В случае обнаружения владельцев было решено компенсировать им стоимость проданных вещей за вычетом суммы долга и небольшого платежа за хранение без начисления процентов по ссуде. К тому же выдачи производились и в фунтах стерлингов «с пересчетом рублей на английскую валюту по нормальному, довоенному паритету (1 ф. ст. = 9 руб. 46 коп.)». В результате некоторое, «правда, незначительное количество имущества было возвращено собственникам… рассчитывать на востребование из Казны сколько-нибудь значительного количества хранившихся в ней ценных вещей или хотя бы на обнаружение достаточно заметного числа их владельцев, не представлялось возможным: …в расчет могли… идти только лица, оказавшиеся за рубежом, а они составляли, как само собою понятно, лишь незначительное меньшинство клиентов Ссудной Казны»[299].
Финансово-контрольный комитет в самом деле удовлетворял претензии оказавшихся за границей владельцев закладов до 1 июля 1927 года, когда выплаты прекратились «за исчерпанием всех имеющихся в его распоряжении средств и одновременно почти полным прекращением поступления новых ходатайств». Для расчета с владельцами было зарезервировано 10 800 ф. ст. Всего поступило 2888 ходатайств о выплате денег по 5381 проданному закладу на сумму 14 140 ф. ст. 9 шиллингов 2 пенса. На первоначальную сумму набегали проценты, так что владельцам выплатили 12 971 ф. ст. 2 шиллинга 2 пенса. Были отклонены по разным причинам 346 ходатайств на сумму 1169 ф. ст. 7 шиллингов 1 пенс[300].
Однако было очевидно, что большая часть владельцев предъявить претензии не может, ибо находится в России. Таким образом, их собственность была просто-напросто конфискована.
Объявление о возможной продаже — еще до фактического осуществления сделки — вызвало бурю в эмигрантской печати. Врангель был, естественно, прежде всего атакован «слева», причем слабое место в позиции продавцов было нащупано весьма точно. Милюковские «Последние новости» поместили информацию о готовящейся продаже под шапкой «По примеру красных», с пояснением: «Агенты Врангеля распродают вклады петербургской ссудной казны»[301], сменовеховская «Накануне» в статье, озаглавленной «Священная собственность» с подзаголовком «Из последних похождений генерала Врангеля», писала: «…оказывается, он — недурной коммерсант, хотя и с уголовным оттенком»[302].
Скандал вспыхнул с новой силой почти год спустя, когда в «Последних новостях» была опубликована статья А. Ф. Шелеста, бывшего заведующего ценностями учреждений Государственного банка и казначейства, оказавшихся в составе Ссудной казны, под названием «Операции с Ссудной Казной»[303]. Шелест поведал обо всех четырех операциях по продаже ценностей Ссудной казны — серебряной монеты, реалдоба, процентных бумаг и просроченных закладов. Он утверждал, что некоторые ценности, владельцы которых были известны, сознательно «обезличивались».
Так, было продано 67 ящиков золотых, серебряных и драгоценных вещей (в том числе 24 ящика художественных изделий «Вукописи») (реалдоб), под видом бесхозного имущества, несмотря на указание Шелеста, что имеются списки, позволяющие установить, кто является его собственником. «Мне откровенно указали, — свидетельствовал Шелест, — что документы можно уничтожить. В изъятии и продаже этих ценностей составили акт о том, что изъято и продано безхозяйное имущество».
После этой второй продажи приступили к обезличению ценных бумаг, принадлежавших вкладчикам учреждений Государственного Банка, казначейств и сберегательных касс. Меру эту провели под видом (как гласило в официальном для этой цели распоряжении) наилучшего способа обеспечить сохранность ценных бумаг, так как хранение их по учреждениям и вместе с взносными объявлениями (документами, кои составляются собственноручно вкладчиками при взносе на хранение бумаг) является громоздким и не дает возможности следить за наличностью натуры…[304]
Шелест назвал и имена «главных деятелей» «по ликвидации эвакуированных в Каттаро ценностей»: начальника Финансовой части Е. М. Балабанова, финансового представителя в Королевстве СХС барона А. Е. Тизенгаузена, начальника контрольной части сенатора Д. И. Никифорова, казначея Русской армии А. И. Цакони, помощника начальника контрольной части В. К. Пуницкого. «Их контрагенты, — писал Шелест, — посредники всех продаж — г. г. Гайдуков и Хлытчиев, обосновавшиеся в Белграде под фирмою „Руссосерб“ и нажившие на операциях продажи ценностей Ссудной Казны и учреждений Гос[ударственного] Банка не один десяток миллионов динар»[305].
Шелесту на страницах «Последних новостей» отвечали не «обвиняемые», а кн. Павел Долгоруков, один из тех, кто дал как бы общественную санкцию продаже серебра. Отвергая обвинения Шелеста, он подчеркивал, что тот — уволенный служащий и сводит счеты со своим бывшим прямым и косвенным начальством.
Через неделю после появления статьи Шелеста по врангелевцам «выстрелили» «Дни», назвавшие руководство остатков Русской армии «торговым домом Врангель и Ко» и сообщившие, среди прочего, что после участия в продаже серебра кн. Павел Долгоруков заработал в Белграде прозвище «князя Серебряного». По утверждению газеты, готовилась еще одна продажа партии серебра; вырученные же ранее деньги шли на содержание «врангелевской компании»[306].
Через месяц в двух номерах «Дней» появилась обширная статья «Серебряные операции Врангеля», в которой рассматривались, конечно небеспристрастно по отношению к политическим оппонентам, моральные и юридические аспекты продажи серебра. Автор статьи, подписавшийся инициалами «К. А.», подчеркивал, что большая часть закладов была внесена в Петроградскую ссудную казну в 1917 году, когда «за переполнением кладовых был прекращен прием вкладов». Опасаясь взятия Петрограда немцами, большевистских беспорядков, ограблений, люди «несли серебро в Ссудную Казну хотя бы в заклад, чтобы только поместить его в верном месте». Закладывали вещи, по мнению автора, подешевле, чтобы платить поменьше процентов, ибо настоящей целью было не получение ссуды, а сохранение самих вещей[307].
Продажа чужого серебра ни в малейшей степени не нарушила интересы большевиков, разве что лишила их возможности заработать на этом достоянии России. Она касается только интересов частных лиц, притом людей состоятельных, ограбленных в совдепии большевиками и здесь «обработанных» белыми. Каждый заинтересованный ждет, когда же наступит «свое время»[308] для выяснения разницы между отобранием мебели и книг в Москве и серебра, считавшегося спасенным, в Катарро. Какая разница в утверждении одних, что национализация домов, например, производится в интересах народа, и в утверждении князя (Павла Долгорукова. —
Вероятно, в эти дни кем-то была выпущена почтовая карточка, на которой был помещен рисунок, изображающий Врангеля на коне, попирающем серебряный поднос, кувшин, подсвечник и т. п. В руках у Главнокомандующего была вилка, а к поясу вместо шашки приторочен серебряный половник. Надпись над рисунком гласила: «Картина лубок, изданная признательными лицами, потерпевшими от продажи их драгоценностей», под рисунком: «Герой нашего времени, волею судеб и катаррского серебра Петр IV Барон Врангель»[310].
Автор «Дней» прямо обвинял Врангеля в краже серебра и указывал, что английская фирма, придерживавшаяся правила, что «золото, а следовательно, и серебро не пахнет ни кровью, ни вором», не случайно предпочла приобрести ценности у частной компании-посредника, а не напрямую у Врангеля, и в качестве серебряного лома. Ибо, возможно, уже имела ранее неприятность «встретиться с собственником купленной у большевиков вазы». Публицист предположил, что фирма «Руссосерб» была «подставным лицом» и именно поэтому посредник, не имевший «
Напомним, что на самом деле сумма, полученная Врангелем, была иной — 110 800 ф. ст., а прибыль «Руссосерба», возможно, еще выше. Означает ли это, что фирма была в самом деле «подставным лицом» и прибыль была поделена между владельцами фирмы и врангелевскими финансистами? Секретная переписка служащих финансового ведомства Врангеля говорит скорее об обратном. С «Руссосербом» шел, во всех случаях продажи ценностей, упорный торг, и поначалу, как мы видели выше, Тизенгаузен и Ломейер пытались найти других покупателей на серебряную монету. Однако попытки продать ее Русско-славянскому, затем Адриатическому банку не увенчались успехом. Учитывая то, что деньги нужно было получить срочно и наличными (чеки, которыми расплачивался «Руссосерб», «обналичивались» без проблем и в несколько дней), а также далеко не бесспорный в правовом отношении характер операции, удивляться столь большой скидке покупателю не приходится.
Получали ли лично финансисты «комиссионные», о чем открыто писали недоброжелательно настроенные к Врангелю газеты? Например, досталось Ломейеру, о котором «Дни» писали, что он в короткий срок заработал «на разных комиссиях крупный капитал»[312], не утверждая, впрочем, что речь идет именно о продаже серебра. Никаких данных, кроме «мнения», об этом не имеется. Заметим, правда, что участники операций по продаже ценностей не постеснялись премировать себя предметами не из благородных металлов, находившихся на складах Ссудной казны и не пошедших в продажу. Впоследствии Тизенгаузен был уволен за растрату, однако это никак не свидетельствует о его нечистоплотности в делах о продажах ценностей Ссудной казны. Да и в случае с растратой, поскольку официального следствия не проводилось, трудно установить, был ли в действиях Тизенгаузена корыстный умысел или же он сам был введен в заблуждение недобросовестным партнером[313].
С «общественной» точки зрения больший интерес представляет обвинение «Дней», что «реализованное чужое серебро… вопреки всем уверениям на „поддержку существования тысяч и десятков тысяч русских людей, на поддержку их семей, на помощь русским гражданским беженцам“ не тратилось, а получило совершенно другое назначение»[314].
Каким же образом на самом деле были потрачены вырученные деньги, названные врангелевскими финансистами Военным фондом? В конце 1922 года Русский совет был распущен в связи с тем, что «Главнокомандующий ограничил свои обязанности исключительно заботами об остатках Русской Армии», а из его состава был выделен Финансово-контрольный комитет (Фи-ко-ко, как сокращенно называли его в служебной переписке), который «принял на себя обязанности наблюдать за хранением сумм, вырученных от продажи просроченных закладов, и за их расходованием»[315].
По авторитетному свидетельству П. Н. Шатилова, в прошлом начальник штаба Русской армии, личного друга и одного из самых доверенных лиц Главнокомандующего, члены Фи-ко-ко не просто «наблюдали» за хранением сумм, вырученных в результате продажи закладов Ссудной казны; они, собственно, и были их хранителями. «Дабы оградить себя, в дальнейшем, от возможности каких-либо поползновений на арест вырученных денег, генерал Врангель расписал их по частным лицам и на С. Н. Ильина (начальник канцелярии Главнокомандующего. —
Эти же лица должны были войти в состав финансово-контрольной комиссии, ассигнующей деньги, и выполнять этим общественный контроль»[316].
В состав комитета (комиссии) входили В. П. Шмит (председатель), кн. Павел Д. Долгоруков, Н. Н. Львов, В. М. Знаменский (секретарь); позднее Долгорукова и Знаменского сменили граф А. И. Уваров и А. И. Цакони. В 1927 году был издан Отчет Фи-ко-ко об израсходовании сумм, вырученных от продажи просроченных закладов Петроградской ссудной казны.
Как показывают архивные материалы — Журналы заседаний Финансово-контрольного комитета № 1–119 (7 октября 1922 — 1 сентября 1925)[317] и Сводный отчет об оборотах сумм, ассигнованных из Военного фонда за время с 1 сентября 1922 года по 1 октября 1924 года объемом 47 страниц[318], Отчету вполне можно доверять. Практически такие же цифры, что и в Отчете, приводит генерал Е. К. Миллер в не предназначавшемся для печати докладе об израсходовании сумм Военного фонда великому князю Николаю Николаевичу, которому Врангель передал верховное руководство военной организацией, наивно рассчитывая, что великому князю удастся привлечь для ее содержания дополнительные средства.
План расходования суммы был разработан Совещанием из «главных военных начальников» под председательством генерала А. П. Кутепова и утвержден Русским советом, которому принадлежало право контроля; после упразднения Русского совета «финансово-контрольные права его перешли к вновь образованному из нескольких бывших членов Совета официальному общественному органу — Финансово-контрольной комиссии при Главном командовании»[319].
Правда, как выяснилось, генералы рассчитали плохо, и уже 16 декабря 1922 года на совместном заседании Фи-ко-ко и Сметно-распорядительной комиссии с участием приглашенных лиц[320] выступивший с докладом Шмит указывал, что за прошедшие три месяца стало ясным, что финансовый план, выработанный комиссией под председательством Кутепова на период до 1 апреля 1924 года, является «совершенно невыполнимым». Произошли неожиданные события в Болгарии и Константинополе, но главное — военный фонд был определен планом в 37 млн 500 тыс. динаров, тогда как он на самом деле не превышал 28 млн 200 тыс. динаров. За три месяца было израсходовано около 9 млн 200 тыс. динаров, то есть более трети всей суммы военного фонда, и если бы расходование денег продолжалось такими же темпами, то их хватило бы еще на пять — семь месяцев. Предложение Фи-ко-ко сводилось к сокращению окладов содержания и общей реорганизации с целью сокращения всех расходов[321].
Острая дискуссия отчетливо выявила противоречия и взаимную подозрительность между генералами и политиками, военными и гражданскими. Кутепов был недоволен тем, что Фи-ко-ко выделил чересчур много денег не на содержание Русской армии, а на другие цели, например, Красному Кресту было ассигновано 1 млн 170 тыс. динаров, а на различные нужды в Константинополе, то есть гражданским беженцам, было выделено 1500 ф. ст. Он заявил, что организация Сметно-распорядительной комиссии и Фи-ко-ко «страдает основным дефектом: отсутствием в ее составе начальников отдельных воинских частей, более непосредственно связанных с Армией». Будь в составе этих органов начальники воинских частей, полагал Кутепов, ассигнования на другие цели, подобные уже произведенным, были бы невозможны[322].
Кн. Долгоруков указал, что «ассигнования на Красный Крест и на беженцев в Константинополе были необходимы по политическим причинам, хотя, может быть, и не в таких широких размерах». Однако он тут же вернул упрек «в слишком широком размахе ассигнований… той же комиссии, которая заседала под председательством генерала Кутепова». «Вследствие этого, — заключил князь, — в настоящее время мы стоим перед тяжелой обязанностью сокращать оклады, утвержденные всего три месяца назад»[323].
Шмит, подчеркивая, что «роль Финансово-Контрольного комитета сводится к тому, что он принимает на себя нравственную ответственность перед Главнокомандующим за все принимаемые (так!) им ассигнования», дал понять, что военные не предоставляют Фи-ко-ко всех необходимых сведений для составления смет. Он отметил, что «в некоторых воинских частях образуются свободные суммы, остатки, экономии так называемых хозяйственных сумм, которые недопустимы при современном состоянии Армии и должны подлежать возвращению в казну Главного Командования». Ему резко возражал Кутепов, заявляя, что «никаких экономий хозяйственных сумм в частях нет и при настоящем положении Армии их и не может быть». Кутепову вторил генерал И. Г. Барбович, признавая в то же время, что «в распоряжении штабов отдельных частей имеются большие средства, но это не есть результат экономии несуществующих хозяйственных сумм, а просто еще неизрасходованные деньги по ранее утвержденным ассигнованиям… Остатки могут быть определены только весной, когда пройдут трудные зимние месяцы. Возможность оставлять у себя раз ассигнованные деньги приучает части к большей экономии. Этот стимул немедленно исчезнет, — рассуждал как завзятый экономист кавалерийский генерал, — если только деньги будут подлежать возвращению»[324].
Соединенное заседание не приняло каких-либо решений, принципиально меняющих систему или размеры ассигнований, ограничившись частностями. Ясно было одно — денег для содержания Русской армии в прежнем составе недостаточно, необходимы режим жесткой экономии и сокращения.
Недовольство военных механизмом распределения средств нашло отражение в воспоминаниях Шатилова. По его словам,
общая сумма находившихся в распоряжении финансовой части средств скрывалась даже и от и[сполняющего] д[олжность] Начальника штаба, Генерала Кусонского.
Кроме того, рассмотрения всех ассигнований на гражданские учреждения проводились помимо представителя военного ведомства, почему он не мог протестовать по вопросу ассигнований вне армии, которые с точки зрения военных, были не нужны и лишь обездоливали армию. При этом оклады гражданских лиц, — утверждал Шатилов, — превышали оклады военных почти в два раза[325].
Вырученные от продажи просроченных закладов Ссудной казны средства начали расходоваться с 1 октября 1922 года; они иссякли к концу 1924-го[326] (не считая фонда в 10 800 ф. ст., зарезервированного для расчетов с владельцами закладов). Повторим еще раз, что Отчет Фи-ко-ко дает достаточно точное представление о том, как и на что тратились деньги. 100 тыс. ф. ст., оставшиеся в распоряжении Врангеля, были обменены на 37 млн 500 тыс. динаров. За вычетом 371 тыс. динаров, потраченных на операционные расходы по продаже, осталось 37 млн 129 тыс. динаров, которые были израсходованы на следующие цели:
1. Содержание и питание чинов Армии в Галлиполи, Болгарии и в Сербии впредь до постановки целых частей и отдельных лиц на работы, перевозка частей из Галлиполи, содержание временно безработных и содержание кадров Армии […] — 9 867 175, 01 дин., то есть около 27,1 % от всей вырученной суммы.
2. Обследование и подыскание работ в Сербии, Болгарии, Франции, Бельгии, организация таких работ, перевозка частей и их имущества на работы в Сербии и Болгарии, пособия на отправку рабочих партий во Францию и т. д. — 1 689 447, 11 дин. — 4,6 %.
3. Удовлетворение духовных нужд, содержание духовных лиц, объезды ими частей, перевозка церковного имущества, пособия на устройство церквей и т. д. — 348 559, 25 — 0,9 %.
4. Врачебная и санитарная помощь, содержание лазаретов, приемных покоев и санаториев, приобретение медикаментов, перевязочных и других материалов, содержание коек в госпитале, содержание заболевших и проч. — 4 668 778, 88 дин. — 12,9 %.
5. Содержание и пособия семьям, женщинам, детям, инвалидам и нетрудоспособным, нуждающимся, заболевшим — 9 517 787, 46 дин. — 26,1 %.
6. Содержание и пособия учебным заведениям, Николаевскому кавалерийскому училищу, гимназии в Болгарии, корпусам в Королевстве С. Х. С., морскому корпусу в Бизерте, студентам в Королевстве С. Х. С., в Праге, в Венгрии, в Берлине — 5 134 993, 89 дин. — 14,1 %.
7. На культурно-просветительные нужды, выписку газет и журналов, выдачу ссуд на издания, переводы и покупку книг, на организацию курсов самообразования, лекций и проч. — 616 474, 80 дин. — 1,7 %.
8. На помощь разным организациям, О[бщест]ву Красного Креста, Беженскому Комитету в Константинополе, Союзу офицерских организаций, студенческим организациям, Комитету по постройке русского храма в Белграде — 2 857 845, 00 дин. — 7,8 %.
9. Разные расходы по оказанию помощи частям Армии в виде организации потребительских лавок, заготовки одежды и обуви, перевозки пожертвованных предметов питания, одежды и т. д. — 1 059 822, 05 дин. — 2,9 %.
10. Помощь высланным или бежавшим из Болгарии — 696 083, 20 дин. — 1,9 %.
11. Содержание организации, наблюдавшей за хранением и расходованием средств, — 268 275 дин. — 0,7 %.
12. Содержание администрации и другие расходы по Ссудной Казне — 319 800 дин. — 0,8 %[327].
Таким образом, большая часть «серебряных» денег пошла на содержание армии и на перевод ее на гражданское положение, а также на содержание военно-учебных заведений. Все же не менее 40 % вырученной суммы было потрачено на гуманитарные нужды. Военные были бы не прочь распорядиться всеми деньгами, однако давление общественного мнения было, по-видимому, чересчур сильным, а скандал, разыгравшийся вокруг продажи просроченных закладов Ссудной казны, — чересчур громким. Поэтому пришлось уступить политикам.
Несмотря на то что Врангелю было известно недовольство Кутепова, Кусонского и других высших офицеров армии распоряжениями Финансово-контрольной комиссии, он не желал вмешиваться в ее действия. «Продажа ссудной казны производилась при моральной поддержке общественных организаций», и Главнокомандующий «считал необходимым предоставить им полную свободу ассигнований», объяснял его необычную лояльность к «гражданским» Шатилов[328].
Вопрос о целесообразности и правомерности продажи чужой собственности разрешило время. Оно показало, что возвращение закладов их законным владельцам в любом случае было бы невозможным. Советская власть продержалась гораздо дольше, чем это могли предположить самые черные пессимисты, и во всяком случае дольше биологического существования владельцев серебра, оставшихся в Советской России. С другой стороны, замарав чистоту своих одежд, Врангель и его соратники лишь продлили агонию «Белого дела», Русская армия в изгнании со своим Главным командованием, штабами, генералами, сохранением субординации и т. д. все больше напоминала «потешное» войско, а ее руководители — мальчишек, упорно не желающих понимать, что их игру в солдатики всерьез воспринимают лишь они сами.
Что же касается остальных — и немалых! — ценностей Ссудной казны, то с 1 января 1923 года, по словам генерала Миллера, «причисленные к заведованию имуществом Сс[удной] Казны служащие, — большею частью бывшие чины этого учреждения в Петрограде, — устранились от подчинения Главному Командованию, оставшееся имущество, перевезенное из Каттаро в Белград, было взято в свое ведение правительством Югославии»[329]. По-видимому, служащие Ссудной казны, всю жизнь стоявшие на страже интересов своего учреждения и его клиентов, в конце концов взбунтовались против хозяйничания военных и разбазаривания вверенных им ценностей. Правительство Югославии, в целом вполне лояльно настроенное по отношению к Русской армии, также, по-видимому, не могло не реагировать на скандальные публикации в сербской и русской эмигрантской печати.
По утверждению И. Качаки, пользовавшегося материалами югославских архивов и югославской печати, «дальнейшая история казны связана со многими скандалами, кражами (и арестами за эти кражи служащих казны), секвестированиями, которыми королевское правительство пыталось приостановить неправильности в работе казны»[330].
В 1924 году в Белград прибыло 657 оставшихся ящиков с ценностями Ссудной казны; в 1920 году их было в общей сложности 1618. Постепенно число ящиков сокращалось; иногда всплывали владельцы вкладов и оставшегося незначительного числа закладов, выкупавшие свое имущество. Однако очевидно, что таких случаев было не очень много.
В период нацистской оккупации, в 1942 году, по настоянию немецкого уполномоченного по хозяйственным делам доктора Франца Нейхаузена сербы передали остатки казны в распоряжение генерала В. В. Крейтера, назначенного в конце 1941 года начальником Русского бюро, ведавшего делами русских эмигрантов. В Русский дом на грузовиках было перевезено 122 больших ящика. Ценности передали без описи и не взвешивая. Заботливость нацистов объяснялась тем, что часть эмигрантов восторженно встретила приход оккупантов. Так, на здании бывшего русского посольства какими-то «энтузиастами» был выставлен плакат: «Победа Германии — освобождение России»[331]. Более существенным было то, что на стороне нацистов сражался с югославскими партизанами Русский охранный корпус, сформированный в значительной степени из остатков Русской армии. Если не сам корпус, то члены семей военнослужащих финансировались, по-видимому, за счет продажи ценностей Ссудной казны.
В структуре Русского бюро был образован особый отдел во главе с военным юристом полковником Н. Э. Барановским. Задачей отдела являлось хранение Ссудной казны. На самом деле «хранение» было не более чем эвфемизмом. Экономический комитет, который должен был заниматься, по-видимому, изысканием средств на поддержку эмигрантов, открыл комиссионный магазин, через который продавались малоценные вещи, в том числе серебряные ложки, подстаканники, портсигары, полковые значки и т. п. Более ценные вещи продавались, по слухам, келейно и при участии служащих гестапо[332].
Очень быстро деятельность Крейтера вызвала недовольство в эмигрантской среде. Профессором Е. П. Джунковским был подготовлен меморандум от 11 ноября 1942 года, в котором суммировались претензии эмигрантов к своему «заведующему», и вручен им Крейтеру. Специальный пункт был посвящен Серебряной казне:
Единственным источником средств для удовлетворения нужд эмиграции явилось имущество Санкт-Петербургской Ссудной Казны. На каких условиях оно получено, никому не известно. Это глубокая и непроницаемая тайна, сопровождаемая отсутствием общественного контроля. Что продано и на какую сумму — неизвестно. Неизвестен и общий бюджет Бюро (но известны огромные суммы оплаты высших служащих). Неизвестно, на какую сумму следует продавать для исполнения бюджета. Продажа же, ввиду роста цен, должна производиться постепенно. Не только эмиграции, но и самому Бюро неизвестна общая стоимость фонда и даже его содержание. Приняли по счету ящиков без составления описи. Очевидно, крайне торопились… Легкомыслие, с которым велось все это дело, можно назвать преступным — и у эмиграции возникают большие сомнения в смысле охраны ее интересов при ликвидации исключительно ценного имущества. А между тем это единственное достояние обездоленных русских людей, и катастрофа на этом фронте есть общая катастрофа. После отобрания фонда от сербов, которые бережно его хранили, говорить с ними о материальной помощи не приходится. Поэтому выяснение вопроса «серебряного фонда» есть неотложная задача дня. Сторонники тайны должны быть устранены, и дело должно быть поведено открыто. Этого требуют не только жизненные интересы, но и достоинство русского имени[333].
Крейтер пригласил Джунковского для объяснений и проинформировал профессора, что «серебряный фонд» дан немцами в качестве источника средств на три года и оценен в 30 тыс. динаров.
По утверждению историка русской эмиграции в Югославии и религиозного писателя В. А. Маевского, находившегося в указанное время в Белграде, «последнее совершенно противоречило действительности: часть вещей не была еще и распакована, а бывшие служащие Ссудной Казны утверждали, что там имеются древние, редкие и драгоценные вещи. Во всяком случае за один только год начальствования ген<ерала> Крейтера израсходовало Бюро 17 000 000 динар. Спрашивается: на что?»[334].
Дальнейшая история Ссудной казны изложена в статье полковника Генерального штаба, в годы Второй мировой войны — обер-лейтенанта Русского корпуса Ю. В. Сербина, опубликованной в газете «За Правду», выходившей в Буэнос-Айресе (№ 317 от 8 октября 1955). К сожалению, этот номер газеты остался нам недоступен, но основная часть статьи воспроизведена в книге Маевского. Сербин жил в эмиграции в Югославии; затем перебрался с Русским корпусом в Германию, где в первые послевоенные годы находился в лагере ди-пи (перемещенных лиц) в Дахау, после чего с «остановкой» в Австрии эмигрировал в Аргентину. Судя по тому, что он сообщает весьма колоритные детали, Сербин был если не участником, то непосредственным свидетелем событий.
По данным Сербина, в 1944 году в Вену были отправлены последние 20 ящиков[335] имущества Ссудной казны для передачи в дальнейшем генералу А. А. Власову. С этой целью ящики переправили в Мюнхен. Однако попали они в конечном счете в руки американских военных. Оставшиеся 18 ящиков (два пропали при перевозке из Вены в Мюнхен) были переданы 7 октября 1948 года в Мюнхене американскими оккупационными властями русской эмигрантской организации (Союз Андреевского флага, сокр. САФ) генерал-лейтенанта П. В. Глазенапа. В САФ входили преимущественно бывшие власовцы. Глазенап составил подробную опись всего имущества, причем оказалось, что в ящиках, кроме некоторого количества старинных икон, содержался серебряный лом, преимущественно ложки[336].
Имущество хранилось в подвале дома САФ в Мюнхене и доставляло организации массу хлопот: ходили, как водится, слухи о растрате, публиковались «разоблачительные» газетные заметки. Несколько раз охране пришлось отражать нападения бандитов, причем однажды один из нападавших — поляк из числа ди-пи — был убит.
Глазенап пытался сбыть казну с рук, однако ее отказались принять и митрополит Анастасий, как будто не заинтересовавшийся находившимися в ее составе иконами, и князь С. С. Белосельский-Белозерский. Последний, в прошлом штабс-ротмистр, сделал неплохую карьеру в США, став там полковником авиации. Белосельский-Белозерский был довольно активен в «русской политике» и основал за океаном Российский комитет освобождения и Российский комитет в США. Князь согласился принять казну на свое попечение в том случае, если будет оплачена ее доставка в США. Это было САФ не по средствам. В конечном счете Глазенап продал остатки казны какому-то швейцарцу за 30–32 тыс. германских марок, а деньги передал Центральному представительству русской эмиграции (ЦПРЭ), своеобразному эмигрантскому правительству в американской зоне оккупации.
При передаче денег один из членов правления, лидер основанного в 1948 году Российского общенационального народно-державного движения (РОНДД), участник власовского движения Е. Н. Арцюк, предусмотрительно заручился запиской Глазенапа, что средства должны быть использованы на «национально-патриотическую» работу. Вскоре Арцюк устроил на заседании правления общеэмигрантской организации скандал, обвинив членов правления в раздаче ссуд на торговые дела ненадежным лицам. Он предъявил записку Глазенапа и заявил, что никаких ссуд впредь выдавать не должно, а деньги следует передать единственной организации, ведущей «национально-патриотическую работу», то есть возглавляемому им РОНДД. Перепалка закончилась тем, что казначей ЦПРЭ донской генерал С. К. Бородин, также успевший послужить гитлеровцам, бросил потрфель с деньгами на стол, заявив, что не желает больше спорить. Таким образом, последние «серебряные» деньги, приблизительно 22–24 тыс. германских марок, достались РОНДД и были потрачены «державниками» на различные политические цели[337].
Возможно, что какая-то часть сокровищ Ссудной казны осталась в Сербии. В мае 2000 года в Этнографическом музее в Белграде на выставке «Русское серебро» (из фондов музея) И. Качаки среди других экспонатов видел «серебряный столовый прибор работы мастерской Грачева, с гравированным гербом старинного русского дворянского рода Бахметьевых, общий вес которого превосходит 200 килограммов». Сотрудники музея не располагали достоверной информацией о «происхождении» этих и некоторых других серебряных предметов, кроме того, что они были получены «после Второй мировой войны». По предположению И. Качаки, это и есть «один из последних следов долгого пребывания Петроградской ссудной казны в Белграде»[338].
Верно ли это предположение, могут показать лишь дальнейшие разыскания в разбросанных по всему миру эмигрантских архивах. Так же как прояснить, каким образом «растворились» более 500 ящиков ценностей в период между 1924 и 1942 годами.
Поделиться книгой: