Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре империя Северная Вэй распалась на Восточную Вэй (534–550) со столицей в городе Е и Западную Вэй (534–556) со столицей в Чанъани. Позже на их месте образовались, соответственно, государства Северное Ци (550–577) и Северное Чжоу (557–581).
В начале и в середине VI в. наблюдался некий «сяньбийский ренессанс»: тобгачская знать боролась за возвращение национальных обычаев и языка, а в политическом отношении склонялась к союзу с новыми хозяевами Великой степи — тюрками, образовавшими в 551 г. Первый Тюркский каганат. В Западной Вэй военачальнику Юйвэнь Таю удалось создать прочную базу из закаленной в боях и хорошо организованной армии и не допустить усиления аристократии. В 554 г. была создана новая военная организация —
Китайцы, уже численно преобладавшие в армии и при дворе, с тревогой смотрели, как правители Юань, Западной и Восточной Вэй, а затем Северного Чжоу и Северного Ци пытались организовать союз с Тюркским каганатом, таивший новые опасности для Китая. В особенности недовольны были представители так называемой «группировки Гуаньлун». Это название было образовано путем соединения названий двух соседних областей — Гуаньчжун и Лунси (в современных провинциях Шэньси и Ганьсу). Входившие в нее чиновники и помещики, спаянные узами родства и соседства, обладали прочными позициями при дворе и в армии. В отличие от многих китайских землевладельцев, они стремились не к возвышению своих отдельных «сильных домов», ослабляющих государство, но к восстановлению сильной императорской власти и возрождению традиций единого Китая эпохи империи Хань. Они призывали к сплочению Поднебесной в борьбе с Тюркским каганатом и к отказу от союза с кочевниками. Призывая прекратить выплачивать дань шелком тюркам, захватившим весь Великий шелковый путь, «гуаньлунцы» подталкивали правителей к войне с каганатом.
Представитель этой группировки, военачальник Ян Цзянь, одержал ряд побед, правда, не столько над тюрками, сколько над ближайшими соседями, разгромив в 577 г. государство Северное Ци. Ян Цзянь все более укреплял свое положение при дворе последних правителей Северного Чжоу В 578 г. императором стал его зять, а через два года, когда в стране бушевал мятеж, поднятый китайскими помещиками, Ян Цзянь убедил его отречься в пользу своего восьмилетнего сына. Но малолетний император правил меньше года. В 581 г. Ян Цзянь сверг собственного внука и, казнив всех представителей правящего рода, провозгласил себя императором новой династии Суй.
Южный Китай в V–VI вв. переходил от деятельного спокойствия в период правления династии Южная Сун (420–479) к спокойной спячке. На смену энергичным сунским императорам пришли пять правителей эфемерной династии Ци (479–502), с калейдоскопической быстротой сменявшие друг друга на южнокитайском престоле и с трудом отбивавшие нападения северян. В начале VI в. власть в Южном Китае захватили правители династии Лян (502–557), свергнутые последней южной династией Чэнь (557–589). Впрочем, династия Чэнь контролировала большую часть, но не весь Южный Китай, так как на его территории обосновалась также династия Поздняя Лян (555–587), отколовшаяся от династии Лян за два года до ее падения и уступившая власть династии Чэнь за два года до гибели последней.
Вэнь-ди, император династии Суй, разбив поодиночке войска империй Чэнь и Лян и подавив сопротивление «сильных домов», не желавших признавать его власть, в 589 г. захватил Цзянькан — столицу южнокитайского государства Чэнь.
Период Лючао закончился. Китай был вновь объединен.
Китайская цивилизация эпохи Лючао
Века разобщения страны оцениваются китайской историографической традицией крайне негативно. Падение империи сопровождалось мятежами, разорением городов, варварскими завоеваниями, которые несли гибель и лишения миллионам людей. Но те, кто исследует китайскую культуру, иногда называют этот период «Блестящие Темные века».
Если взглянуть на эпоху Лючао с точки зрения ее влияния на позднейшую культуру Китая, то выясняется, что при неизменном почитании наследия древности деятели «кисти и тушечницы» последующих веков чаще обращались к авторам, творившим именно в это неспокойное время. Культура Лючао представляется прежде всего периодом энциклопедий, сводов и комментариев, решавших важнейшую задачу сохранения, систематизации и передачи наследия древней культуры. Приведем лишь некоторые примеры.
В энциклопедии северокитайского ученого начала VI в. Цзя Сысе «Необходимое искусство для простого народа» содержались не только сведения из 180 агрономических трактатов, но и привносилось немало нового, порожденного сельскохозяйственными экспериментами северных правителей и достижениями агротехники на Юге. «Записки о развитии природных данных и продлении жизни» Тао Хунцзина (452/456–536 гг.) обобщают весь опыт китайской медицины. Его семитомная фармакопея описывает 720 видов лекарств.
Еще в конце ханьской эпохи был создан классический словарь китайского языка, содержащий свыше 9 тыс. иероглифов. Но в IV в. он был существенно дополнен словарем «Лес письмен» (
Чрезвычайно популярным в Китае было и остается творение Ео Пу (287–324 гг.). Именно в его редакции дошла до потомков знаменитая «Книга гор и морей» (
Но, пожалуй, самым популярным сочинением являлось «Новое изложение рассказов, в свете ходящих», составленное Лю Ицином (403–444 г.). Сборник остроумных изречений и забавных историй из жизни кумиров ученой элиты того времен: философов, художников, каллиграфов, поэтов — играл роль своеобразного путеводителя по художественной жизни, в увлекательной форме приобщая читателя к культурному универсуму эпохи.
Историк Фань Е (398–445) написал пространную хронику династии Поздняя Хань, вошедшую в состав главного китайского исторического канона.
К наследию культуры времен Лючао обращались в последующие эпохи не только за справочным материалом — это время давало благодатный материал для прославления воинских подвигов. Традиционная китайская культура под влиянием конфуцианских идеалов невысоко ставила воинов, отсюда и поговорка: «Хорошее железо не идет на гвозди, хороший человек не идет в солдаты». Самостоятельного сословия благородных воинов, обладающих особым этосом, здесь так и не сложилось. Но время от времени литераторы, воспевавшие борьбу против завоевателей, или подвиги тех, кто поднимался против несправедливости, нуждались в литературных образцах. И тогда они черпали вдохновение все в той же смутной эпохе. Неслучайно великая китайская средневековая эпопея называется «Троецарствие». Цао Цао, усмиритель восстания «Желтых повязок», сам прославился как литератор и поэт. Ему принадлежит не только популярный трактат о военном искусстве, но и цикл стихов, повествующих о тяготах солдатской жизни. Позже о нем говорили, что он «писал стихи в седле с копьем наперевес». С его легкой руки развитый в Китае жанр
В то же время важной чертой этой эпохи можно назвать и эстетический аристократизм. Деятели культуры были ориентированы на постоянное общение друг с другом, создавая поле взаимных оценок. Неслучайно в это время рождается новый жанр литературной критики (наиболее характерный пример — сочинение конца V в. «Резной дракон литературной мысли»). Поэты, философы и художники творили в основном в окружении друзей, и потомки ценили не только их идеи, но и стиль общения. Славу эпохи Вэй составили «семь поэтов», делившихся друг с другом своими стихами, пользуясь покровительством поэта-правителя Цао Цао и его сына — императора Цао Пи (220–226), также поэта и автора трактата о пользе словесности для управления государством.
В следующем поколении прославилась другая плеяда — «семь мудрецов из бамбуковой рощи». Входившие в нее поэты-философы предпочитали церемонной придворной жизни свободные дружеские беседы в лесу. Образы ничем не стеснявших себя, веселившихся от души мудрецов стали живым воплощением новых идеалов аристократии. Один из них, Цзи Кан (223–262), — остроумно и едко обличал лицемерие традиционной морали, используемой власть имущими, и эпатировал строгих конфуцианцев своим поведением.
У его не менее эксцентричного друга Жуань Цзи (210–263) критика конфуцианской морали носила философский характер. Под влиянием даосизма он подчеркивал бессилие человеческого разума перед совершенством великого Дао, предел которого «смешение всего в одно». Постигнувший это всеединство становится «совершенным человеком» и обретает бессмертие, но для тех, кто лишь «утверждает себя», вечность недостижима, а конфуцианский ханжеский идеал «благородного мужа» ввергает Поднебесную в ужас мятежей и гибели. Но философ осуждает и тщеславное отшельничество, тогда как подлинное отшельничество имеет духовную природу, странствия духа в поисках пустоты (стой) не могут быть поняты суетным миром.
Создается впечатление, что «мудрецы из бамбуковой рощи» предвидели крах старой конфуцианской империи. Во всяком случае — их философский опыт и стиль общения вскоре оказались востребованы в новых условиях. Пафос новой, не государственной, но аристократической культуры заключался в преодолении «мира пыли и грязи» земной жизни ради вершин чистого творчества. Излюбленным занятием элиты на Юге становятся «чистые беседы» — свободные дискуссии, в которых красноречие сочетается с метафизическими построениями.
В спорах об именах и сущностях вещей, о природе первоосновы мира особо ценились художественные достоинства речи. Риторика «чистых бесед» ориентировалась также на идеал «безмолвного постижения» при помощи жеста или интуиции, что соответствовало буддистской проповеди «благородного молчания».
Тон в «новом изложении» задают непринужденная шутка, острое словцо, красивый афоризм, все — чуждое резонерства и нравоучительности. Выразителем этого стиля в живописи может считаться живший в конце IV в. художник Гу Кайчжи. Иллюстрируя классический трактат времен империи Хань «Наставления старшей придворной дамы», он не только отказался от традиции давать размеры фигур в соответствии с их статусом, как того требовали старые каноны, но и перенес смысловой центр с дидактического на эстетический уровень, противореча нравоучительному тону текста. Сентенция: «Мужчина и женщина знают, как украсить свое лицо, но не знают, как украсить свой характер», — содержала критицизм и давала строгие советы, однако художник концентрировался лишь на первой части фразы, изобразив элегантную придворную даму, смотрящуюся в зеркало, и другую даму рядом, длинные волосы которой служанка укладывает в прическу. Вся сцена пронизана таким спокойствием и очарованием, которое не вяжется с морализаторством писателя.
Но не всегда Гу Кайчжи противоречил тексту. Его шедевром считается свиток «Божество (
Стала подчеркиваться роль пейзажа, особым предметом поэтического вдохновения стала не женщина как таковая, но именно ее красота и изысканность. Прославился Гу Кайчжи и как автор трактата о сущности художественного творчества, и как каллиграф, и как остроумный человек, для которого игра тонкими оттенками смыслов слов являлась любимым развлечением. Но главное, что фиксирует в своем сборнике Лю Ицин, — это чудачества художника, служившие объектом насмешек друзей: «Кайчжи превзошел всех в трех отношениях: как остроумный человек, как художник и как чудак». Эпатажные проявления культуры, трансформированные в разновидность тонкого эстетства — характерная черта «людей ветра и потока» (
Стремление новых аристократов духа «пребывать вне вещей» не ограничивалось их внутренним миром, но имело и зримые признаки — демонстративное пренебрежение повседневными заботами и обязанностями, вплоть до нарочитой небрежности в одежде, отрешенность от житейской суеты. На Юге Китая такой стиль поведения был воспринят как недовольной аристократией, так и теми, кто ей подражал. Поскольку правители Юга покровительствовали словесности, здесь процветала литература придворного стиля, главным для которой становилось отлитое в изящную форму изображение мира аристократии — «стонов без причин», «беспредметных бесед» и «ощущений прояснившегося духа» после принятия возбуждающих напитков и снадобий.
В этом утонченном мире «чистых бесед» и манерного поведения диссонансом звучало творчество Тао Юаньмина (365–427). Мелкий чиновник, лишь в 29 лет получивший первую должность, тяготился службой, предпочитая общаться с друзьями, любоваться природой, прогуливаться с женой и детьми. Не желая унижаться перед присланным ревизором — «прогибаться ради пяти пудов риса» (таково было натуральное жалованье уездного чиновника), вышел в отставку в 41 год и остаток жизни жил своим трудом, пребывая в бедности, но продолжая воспевать сельскую жизнь. Ничего примечательного в его жизни не произошло. Но его влияние на всю дальнейшую литературу оказалось огромным. Его цикл стихов «За вином» считается одной из вершин китайской поэзии:
Несмотря на то что придворные поэты считали Тао Юаньмина деревенщиной, к нему пришла посмертная слава. Его идиллические стихи соответствовали стремлению к тому «невысокомерному отшельничеству», о котором говорили еще «мудрецы из бамбуковой рощи». Даже если поэт не был даосом или буддистом, его успех был подготовлен мощным влиянием на культуру этих двух учений.
Кризис архаической религии и старого конфуцианства выражался в духовных исканиях, охвативших все общество — от рабов и крестьян до всемогущих императоров и знатоков умозрительной философии. Именно в эту эпоху даосизм из набора философских идей и колдовских практик превращается в религию. Даосизм учил созерцательному отношению к жизни. «Дэ» — индивидуальный путь постижения «Дао» (всеобщего закона бытия) лежал через
Даосская практика основывалась на поисках бессмертия («эликсира жизни»), а также общих молениях, гаданиях и прорицаниях, особом питании и особых практиках половой жизни. Даосизм многое унаследовал от общинных интересов крестьянства, считая главным идеалом «сообщительность» и «всеобщность», а тягчайшим грехом — «накопление праведности для самого себя». Это толкало даосов к активным действиям в ожидании прихода «даосского мессии» и к созданию теократического государства. В самом начале III в. они попытались создать его в Сычуани, через столетие — в землях «западных варваров», затем даосизм на короткое время стал государственной религией в Северной Вэй благодаря деятельности Коу Цяньчжи. В юности к нему явился «Высочайший старый правитель» и повелел искоренить пороки даосских сект: отказаться от лжепророков, от налога в пять
Другой реформатор даосизма, Тао Хунцзин, создал на Юге «Школу высшей чистоты» на горе Маошань. В его учении утопическое царство «даосского мессии» превратилось в «Небо людей-семян», доступное тем, кто обрел бессмертие. Акцент переносился на индивидуальную религиозную практику.
Тао Хунцзин неслучайно был составителем фармакопеи — даосы не только умели лечить болезни, но также учили, что управление силами организма и применение «пилюль бессмертия», над которыми трудились даосские алхимики, может принести вечную жизнь.
Перенимая многое от фольклорной традиции (в даосах видели магов, умеющих летать, становиться невидимыми и предсказывать будущее), даосизм играл роль посредника между «народной» религией и религией официальной. Ему удалось стать религией, с которой власти стали считаться.
Трансформация даосизма во многом объяснялась заимствованиями из буддизма. Явно в подражание буддистскому канону в V в. складывается даосский канон «Сокровищница Дао», включавший более 250 текстов. Подобно буддистам, даосы стали основывать в горах свои монастыри и почитать своих святых, скопированных с буддийских бодхисатв (достигших просветления, но отказавшихся от ухода в нирвану ради блага всех существ).
Но и буддизм был многим обязан даосам. Буддийские миссионеры, прибывшие из Индии и Парфии, и их китайские ученики использовали даосские понятия и термины для перевода священных текстов, что обеспечило быструю интеграцию буддизма в китайскую культуру. Впрочем, при всем сходстве «недеяния» — у даосов и буддистов были совершенно разные цели. Первые ориентировались на обретение бессмертия и слияния с главным законом жизни, вторые мечтали, разорвав цепь перевоплощении, уйти от жизни и достигнуть нирваны.
Буддизм начал проникать в Китай с середины I в., но резкий подъем его влияния начался лишь с IV в. — времени варварских государств на Севере и господства мистических настроений аристократии на Юге. Среди всеобщей ненависти буддисты занимали позицию беспристрастных наставников мира.
Буддистский идеал равенства людей выступал альтернативой обществу, разделенному на враждебные этнические и сословные группы. Сращивание буддизма с китайской ученостью произошло на основе переведенных в III в. канонов буддизма махаяны. На Юге монах Даоань (Ши Даоань 312/314–385 гг.) разработал образцовый монастырский устав; его ученик Хуэй Юань (334–417 гг.) известен как основатель культа владыки рая «Чистой Земли» будды Амитабхи, ставшего популярнейшим божеством на Дальнем Востоке.
На Севере монах Кумараджива, прибывший в 402 г. в Чанъань из Кучи (буддистского государства Центральной Азии), проделал гигантскую работу по переводу основного корпуса буддийских сутр. Его ученик Даошэн сформулировал учение о присутствии Будды во всех живых существах. В V в. буддизм утвердился прочно, завоевав симпатии и простонародья, и аристократов, и императоров, которые порой сами уходили в монастырь или объявляли себя воплощениями Будды. На Севере буддизм обеспечил себе положение религии, находящейся под покровительством государства, со второй половины V в., на Юге — с начала VI в. Все больше монастырей, пользуясь расположением властей, не только превращались в центры образования, но и приобретали обширные земельные владения. Монахи оказались рачительными хозяевами: монастыри отвоевывали у лесов все новые участки земли, осваивали горные террасы.
Распространение буддизма встречало сопротивление со стороны приверженцев конфуцианской идеологии. Вспомним полемику времен Тоба Тао, пытавшегося запретить эту религию. Подобные запреты время от времени повторялись, но без успеха. Буддизм и даосизм были своеобразной реакцией китайской культуры на традиционное конфуцианство, хотя многое в этих религиях было заимствовано именно из него. Но и конфуцианство, претерпев значительные изменения, сумело приспособиться к новым условиям и через некоторое время нашло в себе силы вернуть утраченные позиции.
Культура эпохи «Шести царств» сумела, обобщив и сохранив древнее наследие, осуществить сложный религиозно-философский синтез, отвечавший вызовам времени. Различные традиции вели напряженный диалог, усиливая внимание к внутреннему миру человека и придавая китайской культуре высокую степень сложности. Как можно объяснить парадоксальное развитие культуры на фоне распада государственности?
По-видимому, этот распад и был одной из причин. Среди царей как «варварского» Севера, так и «цивилизованного» Юга в этот период попадалось немало тиранов и самодуров. Но если император единого Китая мог, как это якобы сделал Цинь Шихуан, закопать всех ученых живьем в землю, сжечь все исторические хроники или обескровить страну возведением Великой стены, то ни один из правителей периода Лю-чао не имел такой возможности, поскольку он не владел всей Поднебесной. Даосы или буддисты, преследуемые в одном государстве, находили приют у другого императора. Соперничавшие правители стремились превзойти друг друга красотой столиц, блеском двора, покровительством философам, поэтам и монахам. В истории часто бывало так, что политический полицентризм благоприятствовал культуре.
Но и внутренние социальные причины приводили к тому, что культура в эту эпоху была востребована. «Спрос на культуру» был продиктован напряженными поисками как этнической, так и социальной идентичности. Ни Великая стена, ни отлаженная государственная машина, ни отчаянное сопротивление не защитили китайцев от варваров. Но ханьцы могли противопоставить завоевателям великую культурную традицию, развивая которую они сопротивлялись захватчикам. Последние же то стремились присвоить достижения китайской культуры, то пытались найти ей альтернативу в буддизме и даосизме, то призывали вернуться к собственным корням. На Юге бежавшие северяне подчеркивали свою культурную исключительность, вызывая эффект подражания у местной элиты. В антагонизме «старых» и «холодных» родов культура выступала способом самозащиты утонченных аристократов от ретивых служак, но для чиновников, тянущих лямку службы, овладение достижениями культуры давало возможность выдержать экзамен на чин. Ученые и интеллектуалы («ши»), обретая черты наследственного сословия, начали отделять себя от государственной власти, выступая в роли носителей «национальной идеи», выражаемой через культуру.
Долгое время китайская культура была самодостаточна, развиваясь без существенных внешних воздействий. Но в III–VI вв. силу таких воздействий можно сопоставить с влиянием на Китай европейской цивилизации в XIX–XX вв. и, возможно, с кратким периодом пребывания в составе большой империи наследников Чингизхана. Китайская культура была в этот период как никогда синкретична, став ареной взаимодействия самых разных тенденций. Буддизм, пришедший из Индии через Центральную Азию, а также проникавший в Китай южным путем, через Юго-Восточную Азию, взаимодействовал с даосизмом, обогащенным верованиями «варваров».
А в это время...
Эпоха «Варварских королевств»
III–VI вв.
Две великие империи, расположенные на противоположных концах Ойкумены, «страна Серов», как называли Китай в Риме, и Дацинь, как называли Римскую империю в Китае, синхронно испытали сильнейшее потрясение в конце II в. Некоторые исследователи полагают, что это было следствием первого смыкания мира. Цивилизации оказались связаны друг с другом либо через нескольких посредников, либо напрямую через две торговые артерии — по Великому шелковому пути и по «Периплу Эритрейского моря» через Красное море и Индийский океан. Но с товарами и людьми передавались и возбудители болезней. Полагают, что чума, предшествующая восстанию Желтых повязок и так называемая Антонинова чума, завезенная легионерами из Парфии, были явлениями, связанными между собой. Пандемии, ранее не известные Древнему миру, ослабляли империи.
Но и независимо от «микробиологического фактора», Римская империя вступает в так называемый «кризис III в.». Народные восстания, военные мятежи, вторжения варваров, голод, экономический упадок не смогли уничтожить ее, как уничтожили империю Хань, но изменили до неузнаваемости. Наступила эпоха домината, империя разделилась на Западную и Восточную, изменилась религиозная политика, постепенно превращавшая христианство в господствующую веру.
Общей чертой для всех цивилизаций Ойкумены становится новая роль мировых религий. Период местных культов и частных философских школ сменялся эпохой глобальных религиозных и квазирелигиозных систем, становившихся основой социально-политической организации обществ… Это — время Вселенских соборов, собираемых римскими императорами и формирующих четкие границы христианской доктрины. Это время, когда епископы начинают играть исключительно важную роль. Тогда же зороастризм становится целостным религиозным учением, опирающимся на четкую иерархическую организацию храмов и священнослужителей, и цементирующей основой Сасанидской империи. У нас мало сведений об индийской империи Гуптов, но мы знаем, что именно в этот период происходит превращение древней брахманской веры в подобие индуизма, важнейшей чертой которого является поклонение божествам Шиве, Вишну, Лакшми и т. д. Поэтому успех буддизма и расцвет монастырей и школ в Китае, формирование параллельной системы даосских монастырей и начало превращения конфуцианства в религиозно-философскую доктрину не представляются исключением.
При этом обновленные религиозные системы не ограничиваются одним регионом, выходя далеко за его пределы. Индуизм и буддизм распространяются в Юго-Восточной Азии, буддизм — в Тибете, Корее и Японии, христианство — в далекой Ирландии и в Эфиопии. Наряду с посланцами мировых религий, активно действуют миссионеры «мировых ересей», гонимые на родине: манихеи, ариане, несториане…
Империи испытывали все нарастающее давление со стороны варваров и от наступления переходили к обороне. Общим для империй было стремление огородить свой мир неприступной стеной. Там, где не было естественных преград в виде непроходимых гор и морей, возводились линии укреплений: оборонительные валы в римской Африке, Адрианов и Антонинов валы, перегораживающие Британию, бесконечный римский Лимес, тянувшийся вдоль Рейна и Дуная. Сюда же относятся крепость и система фортов, издавна перекрывающая Дербентский проход и завершенная циклопическими строениями Хосрова I Ануширвана (531–579 гг.). Эти линии обороны империй можно рассматривать как аналоги Великой Китайской стены. Возведение укреплений и их оборона требовали гигантских затрат и колоссальных человеческих ресурсов, но это диктовалось картиной мира правителей империй. Какой бы внушительной ни была их территория, она по-прежнему мыслилась по аналогии с единым благоустроенным градом, порядком противостоящим хаосу внешнего враждебного мира. Однако валы и стены не спасали от нашествий.
Варварские народы, вступавшие в контакт с богатыми и могучими цивилизациями, испытывали мощное воздействие, менявшее весь привычный уклад жизни. Современная наука считает, что процесс политогенеза был обусловлен не столько внутренними, сколько внешними факторами. «Сложные вождества» (ранее простодушно именуемые историками «союзами племен») складывались не столько для эксплуатации собственных ресурсов, сколько для разнообразного взаимодействия с соседними богатыми цивилизациями: торговли и контроля над торговыми путями, набегов, взимания дани, перехода на службу в империи на выгодных для себя условиях. Бурные процессы, происходившие в глубинах варварской периферии («Барбарикума»), вызванные экологическими, хозяйственными или военными причинами, выталкивали к границам империй все новые варварские народы. Особенно важным было то, что происходило в Великой степи. Возникновение и распад могучих союзов кочевников иногда опосредованно, а иногда напрямую связывали между собой варварские участки Ойкумены. Как именно хунну или сюнну, грозившие империи Хань, были связаны с тем разноплеменным союзом гуннов, появившихся на восточных границах Римской империи в IV в., сказать трудно. Но по вопросу о следующей волне номадов, проникших в Европу, историки в большинстве своем сходятся в том, что грозные жужани, так много воевавшие с Северной Вэй, приняли участие в формировании союза племен, хлынувших в VI в. в Центральную Европу и создавших здесь Аварский каганат. К концу этого века от Манчжурии до Азовского моря раскинулся Тюркский каганат.
В результате приходили в движение все новые племена варваров, одни завоевали Северный Китай, другие — пытались проникнуть на территорию Ирана и Восточной Римской империи. Варвары обосновались также в Британии, Таллии, Италии, Испании, Северной Африке. В Китае возникли «шестнадцать государств пяти варварских народов», примерно столько же «варварских королевств» и других политических образований возникли на землях Западной Римской империи.
В термине «варварские королевства» нет ничего оценочного, это определенный тип государств (или, скажем осторожнее, политий), возникавших в результате проникновения варварских племен на территорию империй. Новые правители считали себя преемниками имперских политических и культурных традиций. Варвары, составляя меньшинство населения, относительно быстро перенимали обычаи местных жителей, хотя долго еще относились к покоренным народам свысока, порой вспоминая о своих варварских корнях. В целом, они привносили упрощение социальной жизни и культуры. Как правило, такие государства существовали недолго. Знать начинала междоусобные войны, былые воинские добродетели забывались. Ахиллесовой пятой таких королевств был механизм передачи власти. Традиция прямого наследования не сложилась, территория делилась между несколькими наследниками. Власть быстро слабела, исчерпав свои земельные и финансовые ресурсы, и страна становилась легкой добычей для воинственных соседей.
Но были и исключения. Франкская держава наследников Хлодвига, хотя порой и распадалась на части, сумела преодолеть трудности и при следующей династии Пипинидов-Каролингов объединила значительную часть земель, входивших в Западную Римскую империю. Сильнее других государств, основанных варварами, стала Северная Вей, просуществовавшая более двух веков. Если Карлу Великому не удалось подчинить себе Восточно-Римскую империю, жители которой считали себя подлинными ромеями, то китайские преемники сяньбийских государей сумели подчинить себе китайский Юг, где правили наследники старой китайской империи. Но в первом случае хозяевами империи Каролингов были германцы-франки, хотя и романизированные, а в Поднебесной империя была объединена именно китайцами, многому научившимися от варваров.
Несмотря на то что на Западе и на Востоке Ойкумены в эту эпоху интенсивно шли процессы синтеза варварской культуры с культурой древних империй, различия были очевидны. Культура хань — основного народа северной части Поднебесной — насчитывала много веков, и приверженность традициям пронизывала весь уклад жизни. Поэтому с такой очевидностью происходило отторжение влияния варваров-ху, несмотря на стремление последних во многом подражать китайцам. На Западе же процесс консолидации самых разных народов, объединенных под властью римских императоров, лишь начинался. Даже христианство, ставшее верой большинства жителей империи, было религией сравнительно молодой. Римские аристократы могли презирать нравы варваров-германцев, но ничего подобного попыткам «китайского реванша» (предпринятым Цзинь Чжуном в 318 и Жан Минем в 350 гг.) здесь не было. Разве что в правление Теодориха Великого в 524 г. было объявлено о раскрытии заговора аристократов, служивших остготам, в пользу восточноримского императора. Среди казненных был Боэций, успевший написать в темнице трактат «Об утешении философией». Роль этого «последнего римлянина и первого схоласта» символична как для Запада, так и для Востока Евразии. Культура так называемых «темных веков» редко порождала шедевры, но создавала своды, справочники, энциклопедии, вобравшие всю мудрость уходящей в прошлое империи и придавшие ей систематизированную, принципиально новую форму. Именно такую, которая была адекватна потребностям наступающего времени и которая стала основой для следующей эпохи.
Глава 2.
Династии Суй и Тан VII–IX вв.
Объединение сперва государств Китайского Севера, а затем и Юга под властью династии Суй (581–618) положило конец длительной эпохи Лючао, времени утраты государственного единства.
Строители империй
Династия Суй правила недолго, но в истории Китая она занимает особое место, ведь она объединила Поднебесную после многовекового распада. Кроме того, захвативший власть представитель «гуанлунской группировки» Ян Цзянь был деятельным императором, который станет известным по своему посмертному имени Вэнь-ди (581–604, храмовое имя — Гао-цзу). Он стал примером для императоров следующей, более успешной династии. Вэнь-ди задал основные направления политики — грандиозное строительство, укрепление армии, стремление восстановить контроль над Шелковым путем, но также и экспансия во все сопредельные регионы, упорядочение системы должностных экзаменов для всех девяти рангов чиновников, создание свода законов, восстановление надельной системы.
После прихода к власти Вэнь-ди физически уничтожил всех родственников императоров свергнутой династии, включая собственного внука. Однако все привилегии сяньбийской знати были подтверждены. Новая династия не стремилась к «ханьскому реваншу» и истреблению инородцев. Тем более, что традициям, идущим от «варварского» государства Тоба Вэй, новая династия во многом и была обязана своими успехами.
На Севере на землях бывшей Тоба Вэй в большей степени, чем на иных территориях, продолжала существовать и даже укрепилась надельная система, призванная противостоять произволу «сильных домов». Таким образом, сохранялось свободное крестьянство — налоговая база империи. Государство, регулируя землевладение и землепользование вплоть до хозяйства отдельной семьи, обеспечивало каждому человеку, включая женщин, детей и рабов, право на определенный надел, за пользование которым взимался налог зерном. Женщины также сдавали в казну шелк или пряжу, мужчин могли мобилизовать для трудовой или извозной повинности.
От более поздних государств Западной Вэй и Северной Чжоу новой династии в наследство досталась система фубин. Правда, в то время главное значение этого деления армии на 24 регулярных «корпуса» состояло в принципиальном разрыве с древней родовой организации войска сяньбийцев-тобгачей. Для империй Суй и сменившей ее Тан система «фубин» заключалась в создании военных округов, в которых рекруты-солдаты в мирное время занимались земледелием, с тем, чтобы во время походов самих себя обеспечить продовольствием. Таким образом, расходы казны на содержание армии были невелики. Первоначально основную часть таких рекрутов-солдат составляли воины кочевого происхождения, но с течением времени среди них становилось все больше китайцев.
Династия Суй начала в спешном порядке возрождать традиционную бюрократическую систему, существование девяти рангов чиновников и надельной системы провозглашалось правителями незыблемыми правилами жизни Поднебесной, установленными еще в эпоху Хань. Формирование отлаженного гражданского управления в объединенной стране дало власти реальную возможность воздействия на общество. Ревизии выявили 1.5 млн крестьян, не внесенных в прежние налоговые списки. Централизованная бюрократия, ломавшая сопротивление «сильных домов», следовала принципам надельной системы и поощряла освоение целины и заброшенных земель. За счет этих мер государству удалось повысить сбор налога зерном. По приказу Вэнь-ди были построены гигантские зернохранилища. Говорили, что собранных в них запасов может хватить на 50 лет. Доставка зерна в окрестности столицы осуществлялась в основном водным путем.
Одним из самых впечатляющих деяний новой династий считается Великий Канал, соединивший Янзцы и Хуанхэ. Начало его строительства относят к более древним эпохам, но только со времени Суй он, связав воедино различные участки водного пути, действовал уже непрерывно, в дальнейшем лишь увеличивая свою протяженность.
Но Великий Канал был не единственной стройкой Вэнь-ди. Отстраивалась столица Чанъань, начиналась реконструкция отдельных участков Великой Стены.
Объединению Китая способствовало осознание нависшей угрозы со стороны мощной кочевой империи — Тюркского каганата, раскинувшегося от монгольских степей до Азовского моря. Тюркские тяжеловооруженные конные воины обладали искусством лобовой атаки, устоять против которой мало кому удавалось. Но каганат вступил в период смут и в 603 г. распался. В этом Вэнь-ди сопутствовала удача. Династия Суй предпочитала дипломатические методы военным во взаимодействии с тюркскими каганами. Это развязало руки для войн за земли, на которые когда-то распространялась власть империи Хань. Походы велись на территорию современного Северного Вьетнама, на острова в Океане и в сторону Ордоса.
Вэнь-ди в последующих хрониках ставился в пример как рачительный хозяин, достигший процветания народа, скромный и бережливый, избегавший роскоши — он носил хлопковые ткани вместо парчи и шелка, был скромен в еде, заботился о семьях павших воинов. Это был один из редчайших императоров в истории Китая, который имел лишь одну жену и до ее смерти не заводил себе официальных наложниц. С годами он становился все более подозрительным и отдалил от себя старшего сына, лишив его прав на престол. Он подверг опале и других детей, но умер во время конфликта со средним сыном Ян Гуанем, при обстоятельствах, бросающих на последнего тень подозрения в отцеубийстве.
Однако надо учесть, что Ян Гуань, ставший императором Ян-ди (604–617), в исторической традиции предстает как «образцовый» тиран, являющий полную противоположность своему отцу, а историографический канон предполагает, что тиран приходит к власти лишь незаконным путем.
Ян-ди подавил восстание одного из своих братьев. Расправившись с мятежами, он неожиданно перенес столицу в Лоян («Восточную столицу», тогда как за Чанъанью был оставлен статус столицы «Западной»). Лоян был заново отстроен и вскоре поражал роскошью своих дворцов. В новую столицу принудительно переселили 10 тысяч богатейших провинциальных семейств, тем самым ослабив их позиции на местах и поставив под контроль императора. Император начал строительство сразу сорока дворцов по всей территории Поднебесной, которые должны были вмещать его двор во время частых разъездов по стране — император желал как можно чаще проверять состояние дел на местах, карая нерадивых чиновников и заговорщиков.
Император Ян-ди, как и его отец, стремился подражать правителям древней Хань не только во внутренней, но и во внешней политике. На первых порах его действия были успешны. Был установлен ранее утерянный контроль над землями вьетов, военные экспедиции на некоторое время привели к подчинению Центрального Вьетнама (Чампы), Тайваня и островов Рюкю. С Сасанидским Ираном был возобновлен обмен послами. С новообразованным Восточным тюркским каганатом удалось наладить союзнические отношения, тюрки помогли разгромить монгольские племена киданей на севере. Поддержав одного из претендентов на титул кагана восточных тюрок, император дважды встречался с ним. В обмен на признание верховной власти Поднебесной, каган был принят с неслыханной щедростью — только одного шелка ему было подарено свыше 15 тысяч кусков. Пышные пиры призваны были продемонстрировать неистощимые богатства империи и вселить уважение кочевникам. Многие при дворе сочли такую щедрость расточительной, но были наказаны за свою дерзость.
Подражая правителям эпохи Хань, император приступил к полному восстановлению Великой китайской стены. Армия строителей Великой Стены, имевшей скорее символическое, нежели военное значение, доходила до миллиона человек. Не меньшее число рабочих трудилось на строительстве дворца и укреплений в Лояне. Для рытья Великого канала и возведения шлюзов было согнано не менее 80 тысяч надельных крестьян. Смертность на этих стройках была огромной.
Лихорадка и малярия уничтожили значительную часть армии, брошенной на завоевание Вьетнама. Войны с государством Когуре на Корейском полуострове обернулись еще большими потерями. Если во времена империи Хань поселения китайских колонистов подходили вплотную к границам Кореи, то после веков смуты земли Ляодуна обезлюдели и одна лишь переброска громадной армии для войны в Корее оборачивалась большими потерями. К тому же воины Когуре оказали ожесточенное сопротивление, не останавливаясь перед разрушением плотин, чтобы затопить китайские войска. При этом император запрещал своим полководцам действовать самостоятельно, не дожидаясь его приказов. Неудачные походы в Корею оборачивались грандиозными потерями, но каждое поражение лишь укрепляло желание Ян-ди взять реванш, несмотря на предостережения придворных.
Экономические, военные и людские ресурсы объединенного Китая были громадны, проведенные реформы позволяли создавать солидные запасы, но они не были неисчерпаемыми, а правительство Ян-ди не понимало этого или не желало с этим считаться.
Все более разорительные налоги, сгон крестьян на строительство, наборы в армию вызывали бунты в разных провинциях. Сбор нового войска для похода на Когуре в 613 г. привел к восстанию, в котором дезертиры, местная знать и голодные крестьяне представляли столь грозную силу, что войскам становилось все труднее с ними справиться и солдаты нередко переходили на сторону мятежников. Восстания подавлялись с немыслимой жестокостью. На юге военачальник, пообещав сохранить жизнь сложившим оружие повстанцам, закопал живьем в землю 300 тыс. человек. Император разрешил местным чиновникам конфисковывать имущество мятежников, что порождало дополнительный произвол. Ян-ди все чаще казнил своих родственников, чиновников и военачальников, заподозренных в нелояльности. При этом он не желал отказываться от планов новых походов в Корею.
Но восстания вспыхивали повсеместно, а вчерашние союзники-тюрки беспрепятственно грабили страну. Император со своей армией крайне неудачно пытался воевать с ними в районе Великой Стены, а в это время один из мятежных полководцев захватил Лоян. В итоге император бежал на юг, военачальник Ли Юань, не сумевший удержать столицу, понимая, что Ян-ди не простит ему неудачи, по совету своего сына и жены решил выступить против императора, от которого отвернулось Небо. Он заключил союз с тюрками (тем более, что его мать происходила из знатного тюркского рода Дугу), разбил повстанцев и, захватив одного из внуков Ян-ди, объявил его императором под именем Гун-ди. 12-летний император даровал Ли Юаню титул князя Тан и передал в его руки все управление империей. В это время пришла весть, что Ян-ди задушен своими придворными. Вскоре в 618 г. Ли Юань сверг Гун-ди и провозгласил себя императором новой династии Тан (храмовое имя Гао-цзу, 618–626).
Опираясь на военные способности своего сына Ли Шиминя, новый император сумел победить в кровопролитной гражданской войне, устраняя одного за другим вождей мятежников, пытавшихся либо провозгласить императором какого-нибудь из младших родственников Ян-ди, либо создать свои собственные государства. С большим трудом удалось избавиться от угрозы со стороны тюрок, помогавших всем противоборствующим сторонам. Лишь к середине 20-х гг. VI в. Гао-цзу справился с основными противниками, вновь воссоединив страну.
Он сам был представителем той пограничной знати, которая впитала в себя и китайские, и кочевые традиции. Хорошо знакомый с тактикой войны в степи, Гао-цзу при помощи своих тяжеловооруженных воинов-профессионалов мог успешно противостоять кочевникам и нейтрализовать угрозу со стороны каганата. Проявляя несвойственное прежней династии великодушие, он привлек на свою сторону многих противников, раздавал голодающим крестьянам зерно из государственных хранилищ, отправил по домам 10 тыс. девушек из гарема прежнего императора.
В 626 г. обострилась борьба между сыновьями императора, в которой победил более популярный в армии Ли Шинмин. Ему удалось убить своего старшего брата. Затем, явившись вооруженным во дворец, что являлось грубейшим нарушением церемониала, он заставил отца передать ему власть. Ли Шинмин стал императором (храмовое имя Тай-цзун, 626–649). Впрочем, старому императору Гао-цзу продолжали оказываться должные почести, и тот, если верить официальной хронике, сохранял с сыном хорошие отношения.
Тай-цзун был не только умелым воином и дипломатом, но обладал еще и незаурядными административными способностями. Система управления, основы которой были заложены при Тай-цзуне, оказалась чрезвычайно устойчивой и воспроизводилась последующими династиями лишь с небольшими изменениями.
Территория, разделенная на 10 провинций, в каждую из которых входили области и уезды, управлялась назначаемыми из центра чиновниками. При этом чиновник ни в коем случае не должен был служить там, откуда он родом. Начальник уезда (в лучшие годы в империи насчитывалось до полутора тысяч уездов) назначался сроком на три года и обладал штатом наемного вспомогательного персонала (стражников и писцов) и добровольных помощников из числа местной элиты. Чиновников всех уровней контролировала специальная Палата цензоров, члены которой расследовали злоупотребления и обладали очень важным правом подавать доклады непосредственно императору. В столице шестью высшими учреждениями управляли два
Ведомство чинов, руководствуясь древними принципами Конфуция и легистов, контролировало подготовку и назначение чиновников. Именно в эпоху Тан окончательно утвердился единый конкурсный принцип, опиравшийся на систему экзаменов. Для их сдачи требовалось отменно знать конфуцианские каноны и сочинения древних авторов, демонстрировать эрудицию, литературный вкус и способность к стихосложению. Роль экзаменационных билетов играли таблички с начертанными на них темами. Кандидат сам выбирал тему, сбивая табличку стрелой. Те, кто лучше других справился с ответом (таких, как правило, бывало не более 5 %), получали право держать экзамены на следующую степень. Обладатели высшей степени
Экзамены могли сдавать все, кто не принадлежал к «подлому люду», иначе говоря — все налогоплательщики. Конечно, выходцы из аристократических семей и дети чиновников имели лучшую подготовку и больше досуга для занятий. Но и способный сын бедного крестьянина располагал некоторыми шансами на успех — ему мог помочь клан родичей, вся деревня или какой-нибудь богатый покровитель, рассчитывавший на последующую выгоду от протекции будущему чиновнику. В итоге формировался особый тип ученого-чиновника, добродетельного и трудолюбивого, готового воплощать в жизнь конфуцианские заповеди, лежащие в основе существования государства.
Дети чиновников сдавали экзамены на общих основаниях и должны были начинать карьерный рост с самого низа. Лишь для высших рангов действовало «право тени» — после смерти такого чиновника его дети и внуки получали некоторые преимущества при определении на должность (с понижением на два уровня по отношению к предку).
Порядок занятия должностей, штаты учреждений (как центральных, так и местных), характер и объем повинностей всех подданных подверглись тщательной регламентации в созданном в середине VII в. своде законов. По всей вероятности, подобные кодексы существовали и в эпоху Хань, служившую образцом для танских правителей, но они не сохранились, поэтому примером для будущих законодателей неизменно выступала сама империя Тан.
Значение созданной в эту эпоху государственной системы управления трудно переоценить. «Железный каркас бюрократии» обеспечивал восстановление государственности при любых потрясениях. Четкое штатное расписание, продуманное разделение функций, контроль над исполнением решений, единый набор культурных ценностей делали китайскую чиновничью машину самой эффективной в средневековом мире. Наличие значительного слоя людей, обязанных своим статусом образованию (лауреаты конкурсов, учащиеся, преподаватели и чиновники разных рангов) благоприятствовало бурному развитию культуры. Антология лишь самых известных поэтов эпохи Тан насчитывает свыше двух тысяч имен.
Впрочем, помимо сбоев и нарушений, неизбежно порождаемых самой жизнью (протекционизм, кумовство, элементы коррупции), подобная система обладала еще и иными недостатками. Кандидатов становилось все больше, сдать экзамены было все сложнее, а перспективы занять хорошую должность делались все туманнее. В результате росло число провалившихся соискателей — образованных, амбициозных и озлобленных. Из их рядов выходили застрельщики мятежей и восстаний, которыми так богата история Китая. Немаловажным было и то, что конфуцианская бюрократия ориентировалась на служение скорее идеалу империи, чем лично императору, который этому идеалу не всегда соответствовал. А императору требовались полностью преданные слуги, чью роль успешно играли лишь евнухи. Им, инородцам или выходцам из бедных семей, презираемым аристократами и чиновниками, уповавшим лишь на милость императора, доверялись поручения не только по части управления гаремом и дворцовым хозяйством, но и задачи из области управления финансами и другие дела государственной важности. Засилье евнухов при дворе (особенно к концу династического цикла) — повторяющийся факт китайской истории.
При всех издержках бюрократия эпохи Тан оказалась весьма эффективной. Удалось усовершенствовать надельную систему, распространив ее почти повсеместно, и добиться необычайной детализации учета подданных. Крестьяне заносились в реестры, на основании которых от имени государства на период трудоспособности им выделялись наделы. Предусматривался периодический передел надельных полей, под которые не подпадали земли, выделенные «для вечного пользования», занятые под выращивание шелковицы, жужубов (китайских фиников) и вязов (чьи семечки шли на откорм поросят). Со своего надела крестьяне вносили налог зерном, а также шелком или пеньковой тканью, реже — серебром. Трудовая повинность ограничивалась двадцатью днями в год. Крестьяне были организованы в «пятидворки» и «двадцатипятидворки», связанные круговой порукой, сотня крестьянских дворов составляла базовое административное объединение —
Надельная система распространялась не только на крестьян. Свои индивидуальные наделы полагались также буддийским и даосским монахам, знати. В тех районах, где имелась такая возможность, половинный надел получали и горожане. Наряду с наделами («общественными полями») в стране существовали казенные земли — пастбища, леса, поймы рек, но главное — земли, отданные под наделы военных поселенцев и чиновников. Последним в зависимости от ранга полагались соответствующие «должностные поля», обрабатываемые податными крестьянами, отдающими владельцу часть урожая. Поскольку чиновник не мог «самовольно» увеличивать долю взимаемой в его пользу части урожая, то фактически это было не «землевладение», а «налоговладение». Из «казенных земель» родственникам императора также передавалось определенное количество податных дворов, которые обеспечивали им содержание государственных имений. А вскоре появились и императорские имения вокруг размещенных в разных частях страны императорских дворцов. Владения, выключенные из надельной системы, существовали и у знати, чиновников, монастырей, и у представителей «богатых и влиятельных домов», правда, у последних они имели большей частью незаконный характер.
Численность населения быстро росла: если в 30–40-х гг. VII в. было зарегистрировано около 3 млн дворов, то в середине VIII в. их насчитывалось уже 8.2 млн. Но задуманный идеал надельной системы все больше расходился с реальностью. Волости давно уже были поделены на «просторные», т. е. нормальные, и «тесные», где остро стояла проблема малоземелья и крестьянам полагался вдвое меньший надел. Притом что основной налог оставался относительно легким, крестьянам приходилось отдавать все больше зерна на создание запасов на случай массового голода, на обеспечение чиновников, на содержание солдат, на помощь монахам, на нужды строительства, осуществлялись также принудительные закупки по низким ценам для нужд двора и армии. Все большее число надельных земель законным (а чаще — незаконным) путем переходило в категорию «вечнонаследуемых». Несмотря на запреты, де-факто осуществлялась купля-продажа земли, что приводило к концентрации ее в руках богатых землевладельцев и к появлению большого слоя разорившихся крестьян-арендаторов и батраков, многие уходили на новые земли либо в города, становились нищими или разбойниками.
Эти процессы станут более заметными в VIII в., а поначалу надельная система обеспечивала казну регулярным поступлением налогов, а трудовая повинность давала необходимую рабочую силу: строились дороги, каналы, дамбы, дворцы, храмы, целые большие города. Как и ранее, города в первую очередь служили резиденциями властей. Ремесло и торговля подлежали детальному контролю и регулированию. Казенные ремесленники отбывали трудовую повинность в мастерских по очереди, с интервалом в несколько месяцев. В мастерских работали также государственные рабы и преступники. В провинциях в распоряжении местных властей находились и специальные податные дворы, занимавшиеся добычей соли и полезных ископаемых, изготовлением железа и меди, строительством кораблей.
Частное ремесло было представлено семейными мастерскими, одновременно служившими и лавками, они располагались на рыночных площадях и составляли контролируемые властями объединения («ряды» — «ханы»). Еще большей регламентации подвергалась торговля. Для продажи и перевозки грузов требовалось разрешение властей, которые имели право устанавливать цены на товары и определять таможенные пошлины при перевозе из одной провинции в другую. Налогообложение торговых домов усугублялось частыми принудительными займами и реквизициями. Только хозяйства монастырей, не подлежавшие государственному контролю, могли беспрепятственно наращивать активность, превращаясь в центры ремесла, торговли и ростовщичества.
Однако в этот период интенсифицировалась торговля с зарубежными странами, что было связано с активизацией внешней политики империи. Будучи в какой-то мере обязанной своим происхождением синтезу китайских и «варварских» традиций, династия Тан, особенно на первых порах, проявляла открытость и стремление выйти за рамки привычных границ Поднебесной. К 668 г. империи удалось добиться подчинения всего Корейского полуострова. Еще ранее, в 630 г., под ударами китайских войск пал Восточный Тюркский каганат. Часть тюркских племен была расселена императором Тай-цзуном в пограничных районах на положении союзников (подобно тому как Римская империя расселяла на своих землях варваров-федератов). Активное использование конницы позволило императору захватывать оазисы, расположенные вдоль Великого шелкового пути, куда раньше не добиралась китайская пехота.
В 657 г. императорские войска вторглись в Семиречье в Средней Азии и в союзе с уйгурами разгромили Западный тюркский каганат. Вдоль Великого шелкового пути размещались китайские гарнизоны, строились караван-сараи. Китайское влияние стало весьма ощутимым в Средней Азии. Так, например, Ли Бо — величайший поэт эпохи Тан, по одной из версий, родился на территории современной Киргизии, в семье купца. Помимо Великого шелкового пути, интенсивно функционировал и морской путь через Гуанчжоу, где имелся отделенный от остального города иноземный купеческий квартал, населенный в основном арабами. Что же касается выезда за море китайских купцов, то его всячески ограничивали. В Китае находили прибежище представители разных религий, прибывавшие с запада — мусульмане, зороастрийцы и манихеи, но также и несториане, представители христианского течения, признанного еретическим на Эфесском вселенском соборе еще в V в. Тай-цзун в 635 г. принял некоего несторианского монаха, которого китайские источники именовали Олобэнь, прибывшего из земли
Апогей и кризис империи Тан
При сыне Тай-цзуна императоре Гао-цзуне (649–683) политика Танской империи претерпела изменения. Если основателей династии, возмужавших в войнах северо-западного пограничья, наряду с учеными китайцами окружали тюркские воины, то Гао-цзун получил уже чисто китайское воспитание. По мнению некоторых исследователей, именно в этот период назрел конфликт между военной доблестью и очарованием китайской учености, представленной чиновниками, лучше владеющими кистью, чем саблей.
Поделиться книгой: