Помоги проекту - поделись книгой:
И Стеклянный Человечек явился, но не такой приветливый и ласковый, как прежде, а хмурый и печальный; на нем был сюртучок из черного стекла, а со шляпы спускалась длинная траурная вуаль, и Петер сразу понял, по ком он надел траур.
— Что хочешь ты от меня, Петер Мунк? — спросил он глухим голосом.
— У меня осталось ещё одно желание, господин Хранитель Клада, — ответил Петер, не поднимая глаз.
— Разве каменные сердца могут желать? — спросил Человечек. — У тебя есть всё, чего требовал твой дурной нрав, и я вряд ли смогу исполнить твое желание.
— Но ведь вы подарили мне три желания; одно-то у меня ещё осталось.
— И всё же я могу тебе в нем отказать, если оно глупое, — продолжал лесовик, — но говори, послушаем, чего ты желаешь.
— Тогда выньте у меня из груди мертвый камень и отдайте мне мое живое сердце! — сказал Петер.
— Разве я заключал с тобой эту сделку? — спросил Стеклянный Человечек. — И разве я — Голландец Михель, который дарит богатство вместе с каменным сердцем? Там, у него, ищи свое сердце.
— Ах, он никогда мне его не вернет! — ответил Петер.
— Жаль мне тебя, хоть ты и негодяй, — произнес Человечек после некоторого раздумья. — Но поскольку твое желание не глупо, то я не могу вовсе отказать тебе и оставить без всякой помощи. Итак, слушай: силой ты сердце себе не вернешь, а вот хитростью — пожалуй, и, может быть, даже без особого труда, ведь Михель был и остался глупым Михелем, хоть он и почитает себя великим умником. Ступай прямо к нему и сделай всё, как я тебе скажу.
Он научил Петера, как себя вести, и дал ему крестик из прозрачнейшего стекла.
— Жизни тебя лишить он не сможет и отпустит на волю, если ты сунешь ему под нос этот крестик и при этом будешь молиться. А как только получишь от него то, чего добивался, приходи опять ко мне, на это же место.
Петер Мунк взял крестик, постарался хорошенько запомнить все наставления Человечка и отправился дальше, во владения Голландца Михеля. Он трижды позвал его по имени, и великан мигом явился.
— Ты убил жену? — с ужасным смехом спросил он. — Я бы поступил так же, она раздаривала твое имущество нищим. Но тебе придется на время уехать — её будут искать, не найдут, и поднимется шум; так что тебе, верно, нужны деньги, за этим ты и пришел?
— Ты угадал, — ответил Петер. — Только на этот раз денег надо побольше — до Америки-то далеко.
Михель пошел вперед и привел его к себе в дом; там он открыл сундук, полный денег, и стал доставать оттуда целые столбики золотых монет. Пока он отсчитывал Петеру деньги, тот сказал:
— А ты, Михель, пустобрех! Ловко ты меня провел — сказал, что у меня в груди камень, а мое сердце, мол, у тебя!
— Разве это не так? — удивился Михель. — Неужели ты слышишь свое сердце? Разве оно у тебя не холодно как лед?
Разве ты чувствуешь страх или горе или способен в чем-то раскаиваться?
— Ты просто остановил мое сердце, но оно по-прежнему у меня в груди, и у Эзехиля тоже, он мне и сказал, что ты нас надул, где уж тебе вынуть у человека сердце из груди, да ещё так, чтобы он ничего не почувствовал, для этого надо быть волшебником.
— Уверяю тебя, — раздраженно воскликнул Михель, — у Эзехиля и у всех, кто получил от меня богатство, такие же каменные сердца, как у тебя, а ваши настоящие хранятся у меня здесь, в комнате.
— Ну и горазд ты врать! — засмеялся Петер. — Это ты рассказывай кому-нибудь другому! Думаешь, я не навидался, когда путешествовал, всяких диковинных штук? Сердца, что у тебя в комнате, искусственные, из воска. Ты богат, спору нет, но колдовать ты не умеешь.
Тут великан рассердился и распахнул дверь в комнату.
— Ну-ка войди и прочитай ярлыки; вон в той склянке — сердце Петера Мунка, гляди, как оно трепещет. Может ли воск шевелиться?
— И всё-таки оно из воска, — отвечал Петер. — Настоящее сердце бьется совсем не так, моё-то всё ещё у меня в груди. Нет, колдовать ты не умеешь.
— Ладно, я тебе сейчас докажу! — сердито крикнул Михель. — Ты сам почувствуешь, что это сердце твое.
Он взял сердце Петера, распахнул на нем куртку, вынул из его груди камень и показал ему. Потом подышал на сердце и осторожно вставил его на место. Петер сразу почувствовал, как оно забилось, и обрадовался — он снова мог радоваться!
— Ну как, убедился? — улыбаясь, спросил его Михель.
— Да, твоя правда, — ответствовал Петер, осторожно доставая из кармана крестик. — Никогда бы не поверил, что можно делать такие чудеса!
— Верно? Как видишь, колдовать я умею. Ну а теперь давай я вставлю тебе твой камень обратно.
— Тихонечко, господин Михель! — крикнул Петер, сделав шаг назад и держа перед собой крестик. — Попалась рыбка на крючок. На сей раз в дураках остался ты! — И он принялся читать молитвы, какие только мог вспомнить.
Тут Михель стал уменьшаться — он делался всё ниже и ниже, потом пополз по полу, извиваясь, словно червь, стеная и охая, а сердца вдруг забились и застучали, как часы в мастерской часовщика. Петер испугался, его охватил ужас, и он бросился прочь из комнаты, прочь из дома; не помня себя от страха, вскарабкался он по скале, ибо слышал, как Михель вскочил, стал топать ногами, бесноваться и слать ему вслед ужасные проклятья.
Выбравшись наверх, Петер поспешил на Еловый Бугор. Тут разразилась страшная гроза: слева и справа от него сверкали молнии, раскалывая деревья, но он целым и невредимым достиг владений Стеклянного Человечка.
Сердце его радостно билось уже потому только, что оно билось. Но вот Петер с ужасом оглянулся на свою жизнь, — она была подобна грозе, которая за минуту перед тем расщепляла вокруг него прекраснейшие деревья. Петер подумал о Лизбет, своей красивой и доброй жене, которую он убил из жадности, и показался себе настоящим извергом; прибежав к обиталищу Стеклянного Человечка, он горько разрыдался.
Хранитель Клада сидел под елью и курил маленькую трубку, но смотрел он куда веселее, чем давеча.
— Что ты плачешь, Петер-угольщик? — спросил он. — Может быть, тебе не удалось получить обратно твое сердце и ты так и остался с каменным?
— Ах, сударь! — вздохнул Петер. — Пока у меня было холодное сердце, я никогда не плакал, глаза у меня были сухими, как земля в июльский зной, но теперь мое собственное сердце рвется на части, лишь подумаю, что я натворил: должников своих я довел до сумы, больных и нищих травил собаками; да вы сами видели, как мой хлыст обрушился на прекрасное чело Лизбет!
— Петер! Ты был великим грешником! — сказал Человечек. — Деньги и праздность развратили тебя, и твое сердце окаменело, перестало чувствовать радость и горе, раскаяние и жалость. Но раскаяние смягчает вину, и знай я, что ты искренне сожалеешь о своей жизни, я бы мог ещё кое-что для тебя сделать.
— Ничего я больше не хочу, — отвечал Петер, горестно повесив голову. — Моя жизнь кончена, мне уж радости не видать; что стану я делать один на всём свете? Матушка никогда не простит мне того, как я над ней издевался, быть может, я, чудовище, свел её в могилу! А Лизбет, жена моя! Лучше убейте меня, господин Хранитель Клада, тогда уж разом кончится моя злосчастная жизнь!
— Хорошо, — отвечал Человечек, — если такова твоя воля, — топор у меня под рукой.
Он спокойно вынул трубочку изо рта, выбил её и сунул в карман. Потом неторопливо встал и скрылся в ельнике.
А Петер, плача, сел на траву; жизнь для него теперь ничего не значила, и он покорно ждал рокового удара. Немного погодя он услыхал у себя за спиной легкие шаги и подумал: «Вот и конец!»
— Оглянись ещё разок, Петер Мунк! — воскликнул Человечек.
Петер вытер слезы, оглянулся и увидел свою мать и жену Лизбет, которые ласково глядели на него. Он радостно вскочил на ноги.
— Так ты жива, Лизбет! И вы здесь, матушка, — вы простили меня?
— Они простят тебя, — произнес Стеклянный Человечек, — ибо ты искренне раскаялся, и всё будет забыто. Возвращайся теперь домой, в отцовскую хижину, и стань угольщиком, как прежде; если ты будешь трудолюбив и честен, то научишься уважать свое ремесло, а твои соседи будут любить и почитать тебя больше, чем если бы ты имел десять бочек золота.
Вот что сказал Стеклянный Человечек, и на этом он с ними простился.
Все трое не знали, как им хвалить и благословлять его, и, счастливые, отправились домой.
Великолепного дома Петера-богача больше не существовало; в него ударила молния, и он сгорел вместе со всем богатством; но до отцовской хижины было недалеко, туда и вел теперь их путь, а о потере имущества они нисколько не сокрушались.
Но каково было их удивление, когда они подошли к хижине! Она превратилась в добротный крестьянский дом, убранство его было просто, но удобно и опрятно.
— Это сделал добрый Стеклянный Человечек! — воскликнул Петер.
— Какой прекрасный дом! — сказала Лизбет. — Мне здесь гораздо уютнее, чем в большом доме со множеством слуг.
С тех пор Петер Мунк стал трудолюбивым и добросовестным человеком. Он довольствовался тем, что имел, неутомимо занимался своим ремеслом, а со временем без посторонней помощи нажил состояние и снискал уважение и любовь во всём крае. Он никогда больше не ссорился с Лизбет, чтил свою мать и подавал бедным, которые стучались к нему в дверь. Когда через несколько лет Лизбет произвела на свет хорошенького мальчика, Петер отправился на Еловый Бугор и произнес заклинание. Но Стеклянный Человечек не показывался.
— Господин Хранитель Клада! — громко позвал Петер. — Послушайте, мне ничего не надо, я только хочу просить вас быть крестным отцом моему сыночку!
Но никто не отозвался, только налетевший вдруг ветер прошумел в елях и сбросил в траву несколько шишек.
— Ну что ж, раз вы не хотите показаться, возьму-ка я на память эти шишки! — воскликнул Петер, сунул в карман шишки и пошел домой. Когда же дома он снял праздничную куртку и его мать, перед тем как уложить её в сундук, вывернула карманы, оттуда выпали четыре тяжелых свертка, а когда их развернули, там оказались сплошь новенькие баденские талеры, и среди них ни одного фальшивого. Это был подарок Стеклянного Человечка из елового леса своему крестнику, маленькому Петеру.
С тех пор жили они мирно и безбедно, и ещё много лет спустя, когда у Петера Мунка уже волосы поседели, он не уставал повторять: «Да, уж лучше довольствоваться малым, чем иметь золото и всякие другие богатства и при этом — холодное сердце».
Это произошло в прекрасный светлый полдень в Багдаде, когда молодой турок Ассад, который впервые приехал в этот необъятный город несколько дней назад и, осматривая улицы, не уставал дивиться его чудесам, остановился перед лавкой самого богатого и уважаемого ювелира. С искренним восхищением погружался он в многообразную, обжигающую своим дыханием жизнь, что открывалась ему сиянием и красками и заставляла вспыхивать огнем драгоценные камни.
— О, драгоценный камень, — воскликнул он с восторгом, — по праву избран ты украшать короны королей, потому что в тебе одновременно слилось воедино и осветлилось всё прекрасное, мимолетный луч пленником заточен в твоей таинственной глубине, угасающие лучи торжествуют в тебе свое возрождение и обретают бессмертие, а твой блеск — это союз чистейших стихий воздуха, огня и воды! Здесь кончаются владения матери-природы, предо мной самое великое, что могли создать её творческие силы, более того — с изумлением чувствует дух — бессильна сотворить и сама вечность.
Ювелир, доброжелательный человек, влюбленный в свое искусство, стоял никем не замеченный в дверях лавки и от души радовался вдохновенным словам, вырвавшимся из уст юноши. С улыбкой подошел он к нему, открыл ящичек, взял за руку и надел на палец массивное кольцо. Но Ассад, казалось, этого не заметил; со, сверхъестественной силой приковал к себе его взгляд редкой величины рубин, который солнце, освободившись наконец от затенявшего его облака, озарило своим сиянием. Он невольно прижал руку к сердцу, к удивлению ювелира глубоко вздохнул, после чего снял с пальца кольцо и пылко вскричал, показывая на рубин: «Оставь себе ничтожную вещь и отдай мне это!»
Ювелир покачал головой: «Такой камень дороже сотен других» — «Я должен его иметь!» — возразил, словно в беспамятстве, юноша, глаза его загорелись, он схватил рубин и кинулся наутек.
Ювелир завопил и помчался за Ассадом, обзывая его сначала вором, а когда и это не помогло, то разбойником и убийцей. Сразу же на улице сбежалась толпа, юношу схватили и без промедления отвели к кади.
— Господин, — начал ювелир вне себя от возмущения, — хотя этот человек так молод и выглядит столь привлекательно, он тем не менее дерзкий и неблагодарный злодей. Он стоял у моей лавки, и я любовался им, когда он, словно ребенок, во весь голос восторгался разложенными сокровищами. Расположение мое к нему всё возрастало, я подумал: пусть покупка обойдется тебе дешевле, чем кому-нибудь, взял дорогое кольцо из ящичка и надел ему на палец. Мне казалось, неожиданный подарок приведет его в изумление и он не будет знать, как выразить свои чувства. Вместо этого он просто не заметил моего благоволения и, к моей вящей досаде, глупо и неизвестно по какой причине вздохнул. После этого он снял кольцо, с пренебрежением швырнул его мне обратно и потребовал таким повелительным голосом, словно и голова моя в его власти, коль скоро он того пожелает, самый дивный рубин из всех, что попадались в мои руки. Когда я сдержал свой справедливый гнев, посчитав его бесстыдство следствием неосведомленности, и скромно заметил, что такой камень значительно дороже, чем ему представляется, он нагло заявил, что должен его иметь, тут же, презрев, как и подобает уличному грабителю, все формальности, завладел моим имуществом и пустился наутек. Я кинулся ему вслед; и сам не пойму, как мне удалось его снова поймать с моим толстым брюхом в святой час пищеварения, ужас потери и впрямь придает человеку необыкновенную силу.
Кади, высокий тощий верзила, на лице которого во время пребывания в судейском присутствии с устрашающей точностью отражались все легенды Дантова ада, когда-то тоже был ограблен и с тех пор выносил ворам только смертные приговоры. Он кротко спросил у Ассада, не оспаривает ли тот предъявленное ему обвинение.
— Конечно нет! — мрачно ответил юноша.
— Это и не возымело бы никакого действия, — сказал кади с улыбкой, позаимствованной у дьявола, с какой судейские во всех странах радостно добивают несчастного, попирая в нем человеческое достоинство, — выведите его за город и поступите с ним, как полагается по закону.
Но предварительно всыпьте ему хорошенько палками по пяткам! — добавил кади и взял из рук раба протянутый ему кальян.
Ассада увели. На улице он обратился к ювелиру, который в своем негодовании забыл забрать у него рубин, и сказал:
— Господин, я прошу у вас о последней милости. Пусть драгоценный камень останется у меня до самого конца. Проводите меня до городских ворот, там я ещё раз взгляну на него и передам в ваши руки. Не правда ли, вы не откажете мне?
В душе ювелира проснулось сострадание, ему стало жалко красивого, сохраняющего самообладание юношу, который ещё стоит перед ним, полный сил и энергии, но через несколько минут будет возвращен матери-природе, чтобы она распорядилась им по своему усмотрению для новых целей. Возможно, он и пожертвовал бы рубином ради спасения юноши, но, зная характер кади, понимал, что это невозможно, и ему пришлось ограничиться согласием на последнюю просьбу осужденного.
У городских ворот Ассад вынул рубин, который хранил до этой минуты на сердце, подержал его против солнца, в лучах которого он поблескивал, словно человеческий глаз, и приготовился вернуть его ювелиру. Однако, прежде чем он успел это сделать, к нему сквозь услужливо расступившуюся толпу подошел весьма почтенного вида старец, окинул его строгим взглядом и произнес:
— Ассад, ты вор!
Багровая краска залила щеки юноши, но твердо, без тени стыда посмотрел он на старца и ответил:
— Да, это так, и, как ты сейчас увидишь, я заплачу за это смертью!
— И ты не жалеешь о содеянном? — спросил старец.
— Нет, — быстро и твердо сказал Ассад. — Я не знаю, что связывает меня с этим камнем, но смерть, наверно, наилучший выход, так как я чувствую, что скорее решусь на грабеж и убийство, чем дам ему попасть в другие руки, хотя душа моя содрогается при мысли как об убийстве, так и о собственной смерти.
— Поразительно! — сказал старец. — Дай мне твою руку.
Ассад протянул руку.
Внезапно он оказался на незнакомой дороге.
Старец стоял рядом. Юноша смотрел на своего спасителя вопрошающим взглядом, в котором было больше удивления, чем радости.
— Ты находишься сейчас в четырехстах километрах от Багдада, — проговорил старец, правильно истолковав его недоумение, — и они могут, если захотят, удавить козленка, которого я там оставил в знак твоей невиновности. Не думай только, что я спас бы тебя, если бы ты покусился на чужую собственность из легкомыслия или безграничной алчности. В моем распоряжении великие силы, но я никогда не злоупотребляю ими, как это делает большинство обладающих такой же властью. Природа доверила нам и вложила в наши руки могущество, которое может остановить и изменить естественный ход вещей, чтобы мы в каком-либо исключительном случае, когда обычные правила, простые законы недостаточны, могли прийти на помощь. Твой случай один из таких, потому что рубин, который у тебя в руке, — это могила дивной красоты заколдованной принцессы. Из её крови впитал он удивительный темно-красный цвет. Огонь её глаз струится тебе навстречу из сверкающих бликов, которые он так расточительно излучает. Её дремлющая жизнь созерцает тебя, когда ты видишь, как сверкает на солнце камень, твоя душа до самых глубин насыщается сладким предчувствием, а твои руки делают то, что им повелевают сердце и разум.
— Могу ли я освободить принцессу? — спросил Ассад, глубоко вздохнув.
— Это известно только ей! — сказал старец. — И ты можешь, если захочешь, один раз увидеть её и поговорить с ней. Как только ты в полночь сосредоточишь мысли только на ней и три раза поцелуешь рубин, колдовство на мгновение потеряет силу, и она во всём ореоле своей красоты выйдет из темницы. Но не ставь свое счастье и благополучие в зависимость от прихоти; трудно бороться с демоном, тебя же очарует с неодолимой силой прекраснейшая из девственниц, и если после этого ты не сможешь освободить её от уз, то будешь несчастен навеки. А теперь прощай, ни один из смертных не может увидеть меня дважды.
Старец умолк и сразу же исчез. Ассад этого даже не заметил, настолько все его чувства, все его мысли были обращены на чудо, которое он держал в руках. Как он радовался, что солнце уже близится к закату, что тени становятся длиннее, как он тосковал по ночи, хотя всегда опасался её, считая зловещим прибежищем мертвых и призраков, от которых в страхе спасался бегством, отдавая себя в руки всезащищающего тихого сна!
Теперь ночь казалась ему сосудом, из которого навстречу его жаждущим губам вспенится полное прелести высшее воплощение жизни, а то, что она всему остальному миру посылает страх, отвращение и ужас, придавало ей в его глазах дополнительное магическое обаяние. Поэтому он заторопился в преддверии наступающих сумерек как можно быстрее прийти в город, который был совсем близко. Это ему удалось, да ещё и посчастливилось найти у одной старой женщины пристанище на ночь. Он сразу же пошел, сославшись на усталость, в отведенную ему комнату, зажег лампу, занавесил окна, положил рубин перед собой на стол и начал считать минуты, которые ползли медленно-медленно, словно каждая из них хотела казаться вечностью. Наконец наступила полночь. С несказанной страстью прижал он рубин к губам и трижды поцеловал его.
И тогда благородный камень в его руке начал терять свои очертания, превращаясь в невесомую, чуть окрашенную дымку, которая подобно утреннему алому облаку заполнила всю комнату. В облаке засверкала женская фигура, сначала её очертания были бледными и нечеткими, но очень быстро они воплотились в юном цветущем существе. Прелестная дева в голубом одеянии, по-детски грациозно наклонив немного вперед голову, робко посмотрела вокруг себя и воскликнула: «Где я?» Однако сразу же в безутешном отчаянии устремила застывший взгляд на Ассада, перед которым только что застенчиво трепетала, и тяжело вздохнула, словно воспоминание о случившемся надгробной плитой придавило все её чувства. Этот вздох пронзил душу Ассада. Юношеская застенчивость, благодаря которой он держался на почтительном расстоянии от неё, исчезла, по-мужски решительно, положив руку на кинжал, выступил он вперед, склонился в поклоне и сказал:
— Благородная княгиня, если для вашего освобождения достаточно слабых сил одного человека, позвольте мне отдать за вас кровь и жизнь.
— С какой охотой я бы согласилась, — поспешно ответила она, — но вам никогда не удастся это сделать, каким бы непоколебимым ваше решение ни было, не потому, что это слишком трудно, а потому, что это слишком легко.
— Не ослышался ли я? — спросил Ассад в крайнем изумлении.
— Ваше удивление мне понятно, — отвечала она. — Вы не можете себе представить, что легкость моего освобождения от колдовских чар делает его невозможным, однако это так. Самый хитрый и коварный из всех волшебников заточил меня, дочь могущественного султана, в рубин, застав меня врасплох в саду, только потому, что мой отец в гневе отказался дать ему три капли моей крови, которые, наверно, были ему нужны для каких-нибудь злых дел. Каждый обладатель камня может разрушить колдовские чары: но, чтобы я никогда не смогла радоваться прелестям жизни, колдун придумал такой способ моего освобождения, о котором никто не догадается, просто он доступен каждому, а чтобы сделать мои муки ещё более тяжкими, он рассказал мне о нем, и я должна хранить эту тайну, как самую сокровенную, если не хочу остаться в своем заточении навечно. Ах, как меня знобит! Разве я наслаждаюсь свободой уже больше одной минуты? Подай мне кубок вина, прекрасный юноша, я хочу пить, но поторопись.
Эта просьба необычайно умилила Ассада, так как исходила, казалось, из уст умирающей, которая требует от жизни последнего наслаждения, чтобы тем самым в последний момент ещё раз обмануть жизнь, и он, отвернув лицо, протянул ей вино, принесенное хозяйкой, которое от волнения оставил невыпитым. Поблагодарив его, она выпила вино, и сразу же облако вновь обволокло её. Подобно затухающему огню, вспыхнувшему в последний раз, опалила она взглядом Ассада и воскликнула: «О боже, я так хочу жить!» Облако потемнело и сомкнулось вокруг неё плотным кольцом; сердце Ассада разрывалось от боли, таяли и исчезали её прелестные черты; он всё ещё думал, что видит глаз, смотрящий на него с невыразимой мольбой из толщи облака, но скоро заметил свою ошибку, это был не глаз, а только рубин, который лежал на столе, тускло отсвечивая в судорожных вспышках лампы, изголодавшейся по маслу. «Ее тело, её душа, о боже!» — вздыхал Ассад и всё смотрел на рубин; лампа потухла, холодная, глухая, беспросветная ночь, как живое существо, легла ему на грудь.
Прошел год. Стояло прекрасное утро. Ассад бежал от большого шумного города; тихий и бледный, сидел он на скамье далеко от городских ворот, в уединенном месте, на берегу большой реки, которой город был обязан своим многолюдьем, могуществом и богатством; в руке, по обыкновению, он держал рубин и рассматривал его в немом отчаянии.
— Какой великолепный камень! — прозвучало за его спиной.
Он обернулся и увидел пожилого человека с благородными чертами лица, которые, однако, казалось, выдавали спрятанную в самые глубокие тайники души тоску; по облику мужчины было видно, что он привык повелевать.
— Да, это великолепный камень, — угрюмо повторил Ассад и с ревнивым чувством снова спрятал рубин на груди.
— Юноша, — сказал старик, — я покупаю у тебя этот камень. Есть благородные камни, которые делают человека кротким и добродушным, есть и такие, что приносят ему желанные сны. Когда я увидел твой, мною овладела необъяснимая печаль и в душе снова возник образ дочери, которую я потерял, словно она заново родилась. Отдай мне камень и сам назови цену.
Поделиться книгой: