Помоги проекту - поделись книгой:
— Как я здесь оказался?
— Сам пришел. Видать, узнал, где живу теперь, спросивши у Филатьева на дворе. Пришел ты уже добре пьяный, с этой вот шкатулкой, и была она, как я приметила, в свежей земле. Ты познакомился с моим мужем, отдал ему шкатулку, постой… — Дуняша легко поднялась, сняла с полки шкатулку с остатком филатьевских драгоценностей, Ванькой собственноручно зарытую под приметной березкой на берегу Яузы, и он увидел, что грязь на ней уже высохла и отпадает серыми комками. — Вот эту. Сказал, что подарок к свадьбе. Петр спросил, не вор ли ты, а ты ответил: «Не вор, не тать, только в ту же стать». И начал пояснять, что вещи не ворованные, а взятые у бывшего нашего с тобой господина, потому что он сам о том попросил…
— А ведь так и было — просил, подлец, — подтвердил Ванька задумчиво.
— Петр мой угостил тебя водкой, и вы подружились. Потом ты захотел угостить нас, пошарил по карманам и ушел, обещавши вернуться вскоре. Пришел со штофом и кулем дорогих закусок и объяснил, что денег добыл, пошевелившись в доме у шорника.
— Про шорника припоминаю, — кивнул Ванька. Никакого шорника он не помнил.
— Петр на тебя обиделся (он-де государевой конной гвардии вахмистр, а не босота какая) и не захотел с тобой пить, но я вас, пьяненьких, помирила. А потом Петр попросил меня постелить тебе здесь, в светлице, на скамье. Принес тебя сюда, стащил с тебя сапоги и уложил спать. А сам на службу пошел.
— На службу?
— Он у меня богатырь, — зарделась Дуняша. — Как Илья Муромец, чару в полтора ведра мог бы испить. А ты забери шкатулку, Ванюша, ведь ты ее по пьянке подарил.
— Не обижай меня, пьяный я тот же, что и трезвый — без разницы. Это твое, ты эти цацки в неволе заработала. А я, что ж… Обещал озолотить, так хоть так — подарком на свадьбу… Скажи мне, когда твой Петр со службы своей вернется, в смысле — не пора ли мне исчезать?
— Он был уже, обедал. Теперь под вечер совсем придет.
— И скажи-ка, Дуняша, — опустил Ванька глаза, — я к тебе давеча не приставал?
— Ты, мой сладенький? Да ты у нас настоящий кавалер — ни словечком не дал понять, что у нас с тобой была любовь! Рассказал Петру, как я тебя заместо медведя прикармливала и как тебе удалось нашего господина наказать. И все. А пришел со свадьбой поздравить и поблагодарить за то, что от голодной смерти тебя спасла.
— А ежели теперь начал бы тебя снова, как тогда на сеннике, обхаживать, что бы теперь?.. — И не договорил, потому что над ним уже склонялось сияющее добротой и любовью прекрасное лицо Дуняши, и он побоялся спугнуть ее, дыхнув перегаром.
— А что ж теперь? — вздохнула она. — Теперь я бочка с затычкой, баба глупая, беременная (не разглядел, Ванюша?), толстая — что ж теперь ко мне приставать…
Теперь и ей мало оказалось поцелуев и детских ласк, теперь Дуняша сама прошептала об этом ему, вместе они сняли постель со скамьи и переложили на чисто выметенный пол. С лубочной картинки на стене птица Феникс желто-фиолетовым глазом наблюдала за ними, птица Феникс, инакословие грешной человеческой страсти, в огне своем сгорающей дотла и вновь восстающей из пепла. Птица ли сия своим гортанным криком остерегла их, день ли, что мгновенно померк за окошком, или далекие голландские куранты на Спасской башне, пробившие шесть раз?
Ванька с Дуняшей, не глядя друг на друга, разомкнули объятья и, пошатываясь, поднялись на ноги. Дуняша, собрав свои одежки в охапку, скрылась за занавеской у печи, поплескалась там и вышла к Ваньке уже одетая. Любовник ждал ее у стола, он успел не только надеть верхнее платье и сапоги натянуть, но и постель скатал и положил на скамью. Следы грешного и счастливого деяния были уничтожены, будто ничего не бывало, и оттого Ваньке хотелось волком выть. Перед глазами его все еще сияли божественной, незнакомой красоты бедра и спина Дуняши, уходящей за занавеску.
А тут к тому ж зазноба повисла у него на шее, зашептала:
— Эго все, Ванечка, ничего, эта блажь многого не стоит. А вот что ты знать должен: есть теперь у тебя баба — твой настоящий друг, которая тебя теперь будет из любой беды вытаскивать и в каждой твой напасти, мой бедненький, бросится тебя выручать…
Ванька, не стесняясь уже, заревел белугой. Поистине у бабы ум короток! О том ли речь? Он только что познал настоящее телесное счастье и смог бы попробовать объяснить, отчего ему с нею так хорошо, что хоть умри на месте, — слаже уже ничего в жизни не будет. Однако не хотел он, даже себе самому, такое объяснять, чтобы не пачкать своего горького счастья грязными русскими словами, да к тому же не только телесное оно, это счастье, поэтому его и лучшими словами все равно бы не объяснить…
И еще подумалось всхлипывающему Ваньке, что она просто не понимает, какую смертельно опасную игру по доброте своей затеяла. Ему и сейчас больно оставлять Дуняшку рейтару, ее ребенку, а если еще и сам приобвыкнет к сей сладости, тогда беда… Теперь единственное спасение для них, да и не только для них двоих — расстаться, разорвать колдовские узы. Вот как сейчас, когда снимает он ее горячие руки со своих плеч. Вот как сейчас: на вершок от нес отклеился, надо бы хоть на сажень, а на версты — и того лучше. Уехать подальше, уехать надолго. Хотел ты, Ванька Каин, на Волге погулять, так катись на спою Волгу. Скатертью дорожка.
— Прощай, Дуняша, единственная моя любовь. Нескоро теперь мы с тобою свидимся.
Ванькина шайка собралась в дорогу легко и просто. Когда совсем уж собрались идти, уж и заплечные котомки завязали, вдруг объявился Камчатка. Черты лица его, по-прежнему чисто промытые, заострились, глаза утратили веселый блеск, кафтан обтрепался, на рукаве появилась тщательно заштопанная длинная прореха, вроде от ножевого лезвия; денег, с которыми хотел жениться на купеческой дочке, и следа нет. Гнус не стал его расспрашивать, что стряслось, а Ванька тем более. Захочет — расскажет.
Камчатка сам попросился с ними, потому что был уверен, что на Москве за ним, знаменитым вором, ограбившим Анненгофский дворец, сразу примутся гоняться сыщики. И никто ему не сказал, что москвичи приписывают сие ограбление молодому вору Ваньке Каину — русаку, не побоявшемуся пощипать заносчивых немцев.
НИЖЕГОРОДСКИЕ МЫТАРСТВА
Ванькина команда добралась на место вовремя. Как раз к открытию Макарьсвской под Нижним Новгородом ярмарки, в ночь под 25 июля, день памяти преподобного Макария Желтоводского, основателя славного Макарьева монастыря. Пришли молодцы с обгоревшими на солнце лицами, с голосами, хриплыми от дорожной пыли и ночлегов под открытым небом, — и безумно соскучившиеся по воровским проделкам.
Атаман их тоже соскучился, но ему надо было вначале осмотреться. Ваньку поразила здесь в первую голову Волга, действительно широченная, словно морс (видел его только на картинке), полюбился ему и красиво раскинувшейся на ее высоком правом берегу узорочный Нижний, хоть и далеко было Новгороду до огромной Москвы. Но дела свои молодцы собирались варить на левом, противоположном берегу Волги, в ста верстах ниже но течению, на ежегодной Макарьевской ярмарке, где гудели, как пчелиные рои, толпы народа, и если только одних лавок было там построено больше двух тысяч, то трудно и посчитать, сколько народу толпилось вокруг них. Это было место, куда привозили свои товары, кроме русских и немецких купцов, гости из таинственных азиатских городов Бухары и Самарканда, из вовсе уж сказочных Индии и Персии. Здесь мгновенно богатели торговцы и воры, таможенники и полицейские, а те, кому не удавалось набить на ярмарке мошну, на всю жизнь обогащались незабываемыми впечатлениями. Ворам здесь показалось еще привольнее, чем на московских базарах, и первую наводку Ванька получил прямо вдень приезда, в трактире, где обмывали конец долгого пути.
Впрочем, водка не шла в горло никому, кроме свинариста Тишки: воровской азарт всех пьянил. И вот Гнус, уже промышлявший здесь, как оказалось, в прошлом году, рассказал, что армянские купцы держат общую кассу у своего старейшины на ярмарке, самого богатого купчика, и что многие воры на ту кассу разевали рты, но взять ее нельзя, потому что ее постоянно охраняют двое — сам купец и его компаньон. Они сменяют друг друга, чтобы лавка не пустовала ни днем, ни ночью.
— Поели, попили, теперь пошли работать, — решительно заявил Ванька. — Давай веди, пройдемся мимо лавки, посмотрим.
После если не прохлады (какая прохлада в такой духоте?), то хоть тени трактира ярмарка ударила по их глазам и ушам. Про пестрый ситец в народе говорят, что на нем и зима, и лето. Эта ярмарка была пестрее любого ситца, и медь сияла здесь под полуденным солнцем, что твое золото, стекляшки смотрелись не хуже драгоценных каменьев. Кроме товаров для продажи, на прилавки выкладывались товары для посмотрения: сибирская, безумно дорогая пушнина, какие-то кальяны и кумганы, ковры и шелка…
— Вот, — толкнул Гнус локтем Ваньку.
Пока толпа проносила молодцев мимо этой армянской лавки, Ванька хорошо присмотрелся к ней, огляделся вокруг — и едва удержался, чтобы не присвистнуть от огорчения. Был это, собственно, амбар с кирпичными надежными стенами и железной дверью — настоящая крепость, недаром он служил, как говорили, не только кассой, но и складом для других армянских купцов. Правда, рядом с амбаром осталось порожнее место, то ли посыпанное песком, то ли самородной песчаной почвы. Подкопаться ночью? Остатки хмеля вымело из головы, и Ванька, ребят оставив возле прилавка со сластями, решил еще раз самолично, чтобы не светиться всем кодлом, сделать круг и пройти тем рядом, где пряталась поразившая его воображение армянская касса.
Во вторую проходку он убедился, что пустое место, малый этот засцаный пустырь справа от армянского амбара, сулит единственную возможность удачи, и в голове его начала складываться задумка грабежа — дерзкого, дневного налета, о котором долго еще будут говорить. Уже вечером Ванька закончил подготовку. Здесь главным было правильно распределить роли между молодцами.
Конечно же, до обеда, пока происходит на ярмарке основная торговля, когда возле армянской лавки совершается настоящее столпотворение, а оба купца стоят за прилавком, о нападении нечего и мечтать. Но вот после обеда… Когда толпа схлынет, заполняя трактиры, харчевни и обжорки, а потом и все окрестные гостиницы, балаганы, сеновалы, а на худой конец — загаженные рощицы, луга и отмели, любые клочки земли, где можно после праведных ярмарочных трудов со спокойной совестью соснуть, тогда и блюстители армянской кассы расслабятся и займутся личными делами.
Расчет оказался верным. После обеда Гнус, изображая пьяного, вышел на разведку. В армянской лавке за прилавком стоял уже один купец, еще через час Плачинда доложил о такой же картине, только теперь в лавке оставался другой купец, тот, что повыше, в синем халате.
Ночью Ванька почти не спал от волнения, а с утра время полетело в объяснениях и разжевывании каждому из членов шайки его участия в проделке. Обсуждали также, как поступить, если что-либо не заладится. В полдень наскоро перекусили, и Ванька, Плачинда и Гнус заняли свои позиции.
Наконец они дождались. В два часа пополудни чернобородый купец с пустым заплечным мешком вышел из амбара. Ванька, делавший вид, что дремлет в тени под четвертым от амбара навесом, ткнул под ребро и в самом деле похрапывающего Тишку. Тот зевнул во все горло, потянулся и не спеша направился вслед за армянином. За углом к ним должен присоединиться Гнус. Теперь оставалось только ждать, и Ванька прикрыл глаза.
Ему казалось, он видит, как важный купец сворачивает за угол, а за ним Плачинда. Теперь куда бы купец ни направил стопы свои в красных сафьянных сапогах — в мясной ли ряд, в обжорный ли, в трактир ли, — ему обязательно придется пройти мимо бревенчатого домика караульни с гаупвахтой, поставленною посреди ярмарки.
Вот тут-то Плачинда и вступит в игру… Вот сейчас! Почему ничего не слышно? Неужто сорвалось? Ну, Плачинда, погоди уж мне…
— Караул! Держи вора! — донеслось издали.
Сейчас заспанные, очумелые с обморочного дневного сна солдаты выскакивают из караульни, хватают обоих — и Плачинду, который крепко держит купца, и оторопевшего иноземца, волокут на гаупвахту. У Плачинды на плечах лучший в шайке кафтан, на ногах — специально для того купленные вчера узорчатые сапоги. Сейчас он плачет (батька-де побьет!) и выворачивает пустые карманы…
За углом топот. По-прежнему не открывая глаз, Ванька дожидается, пока Гнус подбежит к армянской лавке и заорет. Тогда и проснуться можно: как же случайному зеваке нечаянным приключением не заинтересоваться?
— Ара! Ара! Твоего друга армянина солдаты схватили и посадили в караульню! Он мне вот пятак дал, чтобы я тебя позвал выручать!
— Вах, вах! Иду! Ох, Ашот…
Грохочет железная дверь, бренчат ключи, гремит засов, лязгает, проходя сквозь пробои, дужка замка, скрипит ключ; запертый замок стучит об дверь. Прекрасно! Можешь, ара, еще хоть два замка навесить! Нам только на руку…
Грузные шаги, хриплое дыхание. Стихают за углом. Ванька стряхивает оцепенение, одним движением поднимается на ровные ноги и шагает к армянской лавке. У пустого места рядом с ней, справа, оглядывается по сторонам и расстегивает пуговицу на ширинке. Мысль такая не одному ему приходила в голову: на пустырьке изрядно воняет мочой. На шею Ваньки падает прохладная тень: это к Гнусу успел присоединиться Тишка, они закрывают, как могут, атамана, от глаз случайных прохожих.
Редкая удача! Спеша выручить компаньона, купец позабыл закрыть окошко, выходящее на пустырь. Не нужно терять время, вырезая стекла, и Ванька, не медля, протискивается в тесное окно. Он в шайке единственный, кто может это проделать. Конечно же, подрасти бы не помешало, но его основная работа — головой… Голове своей дав вчера от души поработать, атаман решил товаров в лавке не трогать, а вынуть только кассу. Бархаты, тонкие шелка, златотканая парча — красиво и дорого, да только кому их здесь толкнешь?
Ларец, набитый серебряными деньгами, он нашел в углу под тряпками. Из-за пазухи достал холщовый мешок, пересыпал в него добычу, ларец вернул в угол и снова тряпьем прикрыл. Великоват мешок оказался, да уж лучше по-таковски, чем наоборот. Странно, но ему не боязно было оставаться в прохладной лавке: мнилось, что опасность ждет только снаружи. Хоть и висела в красном углу икона, совсем как русская, пахло здесь чужой одеждой, чужой острой едой, чужими людьми. Будто ты в заморских краях, в том же Самарканде…
Ванька ухмыльнулся, постучал себя по голове (и когда опустеть успела?), завязал мешок, просунул его в окошко и отпустил, чтобы сполз но кирпичной стене. Выбрался и сам, всей кожей чуя опасность. Мимо лавки, ела Bet Богу, в этот момент никто не проходил. В песке посреди пустыря Гнус успел ножом и руками выкопать ямку, а сам стоял на линии ланок, за плечи обнявши Тишку. Ванька рассеянно кивнул его напряженной спине, быстро сунул мешок в яму, забросал песком и разровнял. Часть песка оставалась влажной — ничего, к тому времени, как поднимется тревога, высохнет…
— Все покамест, ребята. Пошли, как договорились.
Они разошлись в разные стороны. Собрались в условленном месте на берегу Волги. Подождали Плачинду — не пришел. Не сумел, следственно, сам уболтать солдат.
— Дольше не ждем, — вскочил с песочка Ванька. — Пора тебе вступаться, друг Тишка. Не подведи. Вот те полтина, посули ее капралу не сразу. Ты в своем праве: двоюродного-де брата обворовали, да его самого же и держат. И паспорт показывай, только если заставят. Не забудь, как Плачинду-то понарошку зовут…
— Все помню, атаман. — Семинарист спрятал полтину, распрямил свои ноги-ходули, поклонился на восток и осенил себя крестным знамением.
Ванька подумал, что, будь здесь Плачипда, не преминул бы скомороший сын посмеяться над «свинаристом», но похоже, что это над Плачиндой сейчас смеются. Вслух пожелал:
— Ни пуха ни пера.
Тишка, не оборачиваясь, послал атамана к черту и зашагал, в песке загребая огромными сапогами, к торговым рядам. Над ярмаркой нарастал неясный гул: послеобеденный передых кончился, публику вновь охватил зуд купли-продажи.
Ванька покосился на солнце: светило медленно, но неумолимо опускалось. Не выдержав, он повернулся к Гнусу, спокойно посапывающему на песке.
— Эй, проснись, Степа! Пройдись-ка на пристань, поищи там кольев, лубья, рогожи для навеса, из чего торговую палатку поставить. Только приценись, а без меня не покупай. Я сам подойду.
Снова потянулись минуты. Пытаясь отвлечься, Ванька заставил себя вспомнить о Дуняше, но вместо нее возник перед ним образ бесстыдной Фроськи, и потому, наверное, что здесь, меж рядами, таких Фросек довольно шляется, только свистни… Двое, долговязый и толстяк, выползли из рядов. Идут сюда. Они!
Тишка, довольный приключением, пытался о нем подробно рассказать. Ванька его не слушал, отмахивался, как и от сбереженных трех гривенников. Он снял шляпу, причесался, надел ее теперь набекрень и, воображая себя внутри нахальным московским купчиком, отправился к армянскому амбару.
Возле амбара, как и ожидалось, маячил солдат с примкнутым штыком, собирались потихоньку зеваки, а на пустырьке у окна спорили, друг друга хлопая по плечам, чернобородый армянин в синем кафтане и капрал в таком же, как у солдата, неизвестном Ваньке мышиного цвета мундире.
— Мне бы хозяина, — робко подал голос Ванька.
— Проходи, — рыкнул солдат и опустил руку, перекрестив ружьем открытую дверь лавки.
Ванька испуганно попятился.
— Чего тебе? — повернулся к нему армянин. — Говорыш, видел вора?
— Какого еще вора? — вылупил зенки Ванька. — Я, господин иноземец, торгую различным мелочным товаром, с лотка продаю, ноги бью, а у тебя тут пустырь гуляет. Дозволь, хозяин, возле тебя шалаш поставить, а я сколько надо, заплачу, не поскуплюсь — даже и гривенник за неделю.
— Говорыш, гривенник за неделю? — горестно изумился краснощекий и чернявый купец. — Тут беда такой — кассу вынесли, а он гривенник за неделя. Пять медных алтынов за дэнь!
— Эк запустил, хозяин… Медный пятак за день!
— Гривенник за дэнь! Последний цена!
Ванька сбил шляпу себе на нос, почесал в затылке и подивился: армянин, выторговывая копейки, топтался, песок приминая аккурат над многими своими рублями — сотнями, а то и тысячами целковых.
— Эх, где наша не пропадала! По рукам!
— По рукам! — И, спрятав в карман двугривенный, плату за сегодня и за день вперед, купец повернулся к капралу. — Замок запэрты, ключи у меня и у Ашота…
Ванька деловито обмерил шагами пустырь, пошептал себе под нос, сдвинул шляпу снова набекрень и отправился на пристань. Купил толково выбранный Гнусом материал и отправил его ставить шалаш. Сам метнулся в галантерейный рад купить мелочный товар для розничной продажи, а заодно и коробью[8] на ремне, в чем носить.
Вернулся к армянской лавке настоящим коробейником, а там шалаш был уже почти готов. Ванька помог натянуть навес, украсил его разноцветными ленточками и тесьмой, а товар разложил на коробье и прямо на песке. Потом хлопнул себя ладонью полбу и, не обращая внимания на рык караульного, поднырнул под его ружьем в лайку. Там армяне, причитая, потчевали капрала густой сладкой водкой, а младший говорил ему:
— Всэ знают, гдэ воровской народ ночует, обойти бы балаганы, малины в Нижнем, а мы поблагодарим…
Капрал вытаращился на Ваньку налитыми кровью глазами, а тот как ни в чем ни бывало попросил табуретку, чтобы сподручнее торговать. Ему налили крохотную рюмочку и заняли чурбан, на котором армяне кололи дрова. Ванька поставил чурбан на то самое место, где зарыл мешок с деньгами, уселся и завел:
Почти сразу же оттеснив Гнуса и Сверчка, которые, прыская в кулак, изображали покупателей, к палатке ринулись девицы и их тороватые ухажеры. Ванька все спускал им за бесценок, пощипывал девиц, где рука доставала, получал сдачи пинками, а сам знай заливался соловьем:
Так проторговал Ванька до сумерек, пока не опустела коробья. Толпа разошлась, а незадачливый продавец остался сидеть на чурбане. Отгибая пальцы, принялся он с жалостными вздохами подсчитывать выручку. Выходило и впрямь невесело: за съем торгового места заплачено двугривенный, за товар — рубль с полтиной. за шалаш — тридцать пять копеек, а наторговал Ванька полтину с небольшим.
Как только стемнело полностью, незадачливый коробейник перестал вздыхать и пересчитывать медную мелочь, вышел на середину ряда и свистнул, вызывая приятелей. Втроем они быстро отвязали рогожу от задних кольев, и она повисла на передних. За этим бедняцким занавесом Ванька поставил Тишку так, чтобы на всякий случай прикрыл спиной окно лавки, выходящее на пустырь, а сам быстро выкопал мешок. Меньшую часть денег рассовали по карманам, а большую пересыпали в коробью, закрыв сверху мешком, а мешок лентами.
Солдат давно уже вошел в лавку, и там дым стоял коромыслом. Ванька, с коробьей на ремне, прислушался к гулу пьяных голосов и, приняв во внимание крепость армянской водки, решил, что сегодняшней ночью облавы можно не бояться. А вот завтра надо снять для команды квартиру в Нижнем.
Опасаясь привлечь к себе внимание сыщиков, рыскавших между ярмаркою и Нижним в поисках похитителей армянской кассы (в ней, по армянскому счету, оказалось три тысячи рублей, а по воровскому — всего две тысячи сто), Ванька не стал устраивать пышное празднование удачи, отметили ее скромно в рощице над Волгой, где и зарыл Каин коробью с армянской кассой. Зато уж посмеялись ребята от души.
Удивительная удача и вскружила, видно, атаману голову.
Разгуливая по Макарьевской ярмарке, забрел Ванька в колокольный ряд и подсмотрел через открытую дверь, как купцы после удачной сделки пересчитывают деньги, а потом оставляют их прямо в лавке на столе, прикрыв циновкой. Каин знал, как велики обороты в колокольном деле. Решив удивить товарищей, он схоронился за пустым прилавком и, улучив минуту, когда лавка опустела, заскочил внутрь, приподнял циновку, схватил лежавший под нею кулек и бросился бежать. Не тут-то было!
Его оглушил ужасающий не то рев, не то визг, и дорогу перекрыло невероятное по толщине создание с широченным красным лицом и в грязном огромном фартуке. Ванька опешил: судя по визгливости крика (он не сразу понял, что раздавался обычный призыв держать вора) и по некоторой округлости фигуры, была это баба. Поскольку же она фактически закупорила дверь (потом Ванька признавался, что подумал: «Уж не прогрызаться ли мне сквозь нее?»), он потерял драгоценные мгновения на раздумья, как поступить, и только решился, только принялся разгоняться, чтобы оттолкнуть от двери мясистое препятствие хотя бы и головой, как сзади его крепко ухватила не одна пара жилистых рук.
Не веря, что такое с ним, умником, могло произойти, знаменитый Ванька Каин молча наблюдал, как погубившее его создание протискивается в дверь и почти человеческим голосом рассказывает: она-де торгует пряниками и давно присматривалась к этому молодчику, а как увидела, что он проделывает, тут же и закричала. Ванька сжал зубы: ошеломленный появлением торговки, он не сбросил кулек. А сбросил бы, была бы еще возможность пояснить, что зашел заказать колокол для села Пожарищи под Новгородом Великим, а бабе бог знает что померещилось.
Поздно: из-за пазухи у него вынимают кулек, а в нем и не деньги вовсе, а серебряный оклад для небольшой иконы Богоматери с младенцем. Ванька присвистнул — и тут в первый раз получил по шее. Он надеялся, что его поведут в участок, а по дороге он сбежит, да не тут-то было: купцы-колокольщики, предпочитавшие, как выяснилось, домашние наказания, вытащили его в заднюю комнатку лавки, служившую им конторой и спальней.
Ваньку Каина обыскали, забрали у него московский паспорт, выданный ему в свое время вместо вольного письма, раздели, поставили посреди комнаты, и один из купцов начал охаживать его по спине кочергой, а двое других — отвешивать размашистые затрещины каждый раз, когда он пытался от кочерги увернуться. Наконец бородачи запыхались, да и время обедать пришло. Те двое, что били спереди, переглянулись, вцепились Ваньке в плечи и начали пригибать его голову к полу. Ванька, не зная, что с ним хотят сотворить, отчаянно, несмотря на боль в спине, сопротивлялся. Тем временем тот, что оставался сзади, сумел надеть ему на шею железные полукружья, соединил их и повернул в ошейнике ключ. Ванька попытался подняться с полу — и не смог: голова его оказалась прикованной короткой цепью к тяжелому креслу.
— Что же вы, бороды, навесили мне монастырские четки? — спросил Ванька, задыхаясь. — Никак желательно вам, чтобы я для вас муки намолол?
— Нам желательно тебя, вор и святотатец, в сырую землю уложить. А стул потаскаешь, пока мы передохнем и перекусим.
В двери повернулся ключ. Ванька понял, что попал в капкан. Забьют бородачи до смерти, а ночью — камень на шею, да и в Волгу на дно. Товарищи так и не узнают, куда он пропал. Нужно спасаться. И ничего толковее не придумаешь, как старую свою песню спеть. Однажды ведь уже выручила. Он прислушался: шум ярмарки доходил сюда только как неясный. Понятно почему комната была глухой, без окон, такие на селе называли повалушами. Выходит, надо прорываться в светлицу, где его взяли. Оттуда народ услышит, куда денется.
Изловчился Ванька и принялся потихоньку себя вместе с креслом к двери перетаскивать. Дверь наружу открывается, потому как только ключ заскрипит и замок сработает, надо кресло изо всех сил толкать на дверь, в ланке за что ни помадя цепляться и орать что есть силы.
Задуманное ему удалось, а бородачи, такой прыти от пленника не ожидавшие, подрастерялись и даже дверь в ряды не закрыли. Посему на Ванькин крик сразу собрались зеваки, а он снова набрал воздуху и завопил еще пронзительнее:
— Слово и дело!
Бородачи явно перепугались. Главное оружие самого злого из них — кочерга — осталось в повалуше, а спиной, позволяя оглушить себя какой-нибудь иной подручной железякой, пленник к ним не оборачивался.
— Слово и дело!
Зеваки заполнили уже весь ряд у лавки. Задние давили, и несколько человек неволею оказались внутри, а впереди — толстая девка, должно быть, горничная, с живым петухом под мышкой; она беспрестанно лузгала семечки, и ясно было, что зрелище человека, прикованного к креслу, ужасает и развлекает ее, все равно как созерцание бородатой бабы в ярмарочном балагане.
— Слово и дело! Зовите солдат, убивают! — Ванька скорчил толстой девке страшную рожу, но отвлекся он напрасно: едва успел заметить, как летит к нему над полом носок жирно блестящего под пылью сапога…
Поделиться книгой: