До востребования, Париж

– Думаете, вы им нужны?

– Персонально я? Может, и нет, но им нужны собеседники. Всем нужны собеседники. Мы вели там кружки по актерской импровизации. Ты приходишь, даешь сюжеты и играешь. У женщин там нет актерских амбиций.

Самая влиятельная молодая женщина мира, по версии журнала Forbes, роется во внутренних карманах бушлата в поисках новой пачки сигарет. Не найдя, разживается папироской у парней за соседним столиком.

Мы заговариваем о моде, и Адель хриплым голоском курящей старшеклассницы настаивает, что любит вещи самые простые и не гоняется за брендами. Она знает свое тело и, как и всякая красавица, особенно хорошо знает его недостатки: «У меня слишком большие руки и рельефная попа, я не влезу в наряды моделей. Их, наверное, выбирают так, чтобы, кроме платья, ничего интересного не было видно».

Адель рассказывает, что родители до сих пор вместе (есть чем гордиться, когда все кругом в разводе), у нее двое младших братьев. «Они любят приходить к мне, потому что у меня – свобода. Я стараюсь участвовать в их воспитании, но не мучать нравоучениями, а просто рассказывать, какова жизнь на самом деле».

– Не как в кино?

– Роберт Де Ниро говорил, что в кино живешь чужой жизнью, но без чужого дерьма. И тут я согласна. Кино учит быть внимательнее: выйдешь с площадки, посмотришь вокруг – и все кругом кино».

Она недавно снялась в фильме «Вернуться», где ее героиня, похоронив мужа, одна воспитывает сына: «Я не думаю, что необходимо самой иметь детей, чтобы играть такие роли. Но, кажется, не зря судьба привела мне эту героиню, когда я стала матерью, когда жизнь изменилась».

Вот интересно, что берет она от своих героинь и есть ли такая женщина, которую она нипочем не согласилась бы сыграть?

– Когда ты молодая, есть вещи, которые ты себе обещаешь никогда не делать. Смотришь на взрослых: «Ну как они так могли, я никогда так не буду, никогда в такое не вляпаюсь» – и потом с удивлением обнаруживаешь себя в таком же положении. Есть женщины, которыми бы я ни за что не хотела бы стать в жизни. Это одно. Кино – другое. Я становилась в нем очень разными людьми. Чему я научилась, мне кажется, это никого не судить, или судить, но не осуждать. Я многое узнала о себе самой, причем открытия приходят, бывает, через несколько месяцев, а то и лет после съемок.

– То есть ваши персонажи возвращаются к вам и говорят: «Адель, а помнишь?»

– Да, бывает, я вспоминаю, что у моей героини случилось что-то похожее. И думаю: вот теперь я ее лучше понимаю, чем тогда. Может, это связано с тем, что я и взрослею через свои роли. Каждая оставляла след на коже, как татуировка.

У Адель под левой грудью написано «Pentru tine, de o mie de ori mai mult», что означает на румынском «Для тебя в тысячу раз больше».

– Я сделала ее в шестнадцать лет. Это из книги «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни о дружбе двух мальчиков. Это способ сказать: «Я тебя люблю». А на спине у меня выколоты кинжал и перчатка, знаки верности, в которую я верю. И третья татуировка – на арабском на моем запястье, «Мой ангел» – это для моей тунисской кузины. Все мои тату сделаны в путешествиях. Ошибки молодости? Нет, это рассказ о том, что я пережила, и какая разница, где он записан, в памяти или на теле.

Журналисты числят ее в десятке главных модниц страны, она носит на съемках колье Bvlgari и сумки Louis Vuitton, но это тоже игра Адель, а не ее жизнь. Когда мы встречались с ней в предыдущий раз, обладательница Золотой пальмовой ветви снимала однушку пополам с двоюродной сестрой. «Прекрасные денечки, мы до сих пор близки, хотя нелегко выносить кого-то, когда ты год спишь с ним не только под одной крышей, но на одной кровати. Нам было так весело, я всегда улыбаюсь, когда это вспоминаю».

Ну а как же инстаграм, для которого она снимается в треске и блеске, как и положено героине социальных сетей? «Я люблю это занятие и уважаю моих подписчиков, но, как говорится, “ничего личного”. Моя семья – она моя, я не готова ей ни с кем делиться. Я просто не выдержу, если кто-нибудь соберется обсуждать тех, кого я люблю, потому что инстаграм – это проходной двор, где полно скучающих и злых людей. Там никогда не будет фото моего сына Исмаила, потому что дебильный комментарий со ста пятьюдесятью ошибками причинит мне боль. Я умею себя помучить, но уж лучше не так».

Моя деревня

#парижскийадрес

Москвичи страшно любят жить в центре. Но в Париже обнаружилось, что, где бы ты ни остановился, ты живешь в центре.

Прописавшись в 1-м округе, я из москвича официально превратился в почти что парижанина – одного из примерно двух с половиной миллионов человек, живущих в черте старого города XIX века.

Так вот, у каждого из парижан – старинных, потомственных, как некоторые мои соседи, и у недопарижан, парижан без году неделя, вроде меня, – Париж свой, отдельный.

Разница даже не в том, что жители бедного 18-го округа пользуются всем городом в целом по-другому, чем жители богатого 1-го.

Парижане не живут в городе. По городу ходят туристы. А горожанин живет в своей деревне, ограниченной несколькими улицами. В каждой есть лучший ресторан, моднейший магазин и настоящая традиционная булочная. В булочную соседней деревни – которая за углом – идти совершенно незачем. От добра добра не ищут. Если рынок – то свой, колхозный, районный. Тыква буквально на дом. Устрицы в самом цвету.

Отсюда и насыщенность города разными привлекательными точками местного притяжения: магазинами, ресторанами, музеями, галереями, которые распределяются по всем кварталам. Потому что, если ты не Лувр, не Гранд-опера и не Галери Лафайет, твердо надеяться можешь только на тех, кто по соседству. Они твои клиенты. И лучше их сделать завсегдатаями.

Обычное желание парижанина, когда с ним уговариваются о встрече, назначить ее за углом, поближе. Хотя в нем борются любовь к родному очагу и неукротимое любопытство. Лень и жадность, скажут недоброжелатели.

Задача парижанина при составлении своего личного списка удовольствий и развлечений одна – получить как можно больше радостей жизни и не потратить зря ни одной минуты и ни одного евро. И вот тут-то местный патриотизм и квартальные скрепы могут дать сбой.

Парижский житель держит в голове, что, как ни хорошо вот здесь, теоретически можно найти что-то получше и вот там. Поэтому сколько бы ни было уже в Париже лакомых местечек, а все время появляются новые. Жизнь проходит в исследованиях и открытиях. Вопросы множатся. Люди пребывают в активном поиске пищи. Необязательно духовной. И бездуховной тоже.

Вчера я смотрел на пришвартованные у набережных баржи. Но не потому, что я решил, как Пятачок, убежать из дома и стать моряком. Это тоже квартиры, и они тоже сдаются. Тут тебе и балкон, и река, и «вю дегаже́» и подвал-«кав» в трюме. Да еще и возможность менять адрес хоть пять раз в год – пока не пойдешь ко дну под грузом впечатлений.

Спящие красавицы

#парижскийадрес #парижскиестрахи́

Когда ты ищешь квартиру, у тебя есть отчетливое ощущение, что город перенаселен. Мест нет! Всё занято. На самом деле на каждой улице квартиры пустуют. Иногда годами, иногда десятилетиями. Я помню, как в Париже обнаружили квартиру, в которую никто не входил с 1940-х.

Представьте себе жилище богатой девушки, унаследовавшей перед войной квартиру, мебель, картины, скульптуры, всё, которая в разгар оккупации бросает это самое «всё» и уезжает на юг, туда, где немцы сохранили хоть и декоративную, но французскую республику Виши. И даже после победы так и не возвращается в столицу, живет в своей провинции, хотя и аккуратно платит charges (вода, электричество, налог) и умирает в почтенные сто пять лет.

Когда присланные наследниками адвокаты и оценщики входят в комнаты, их встречают интерьеры начала прошлого века, сохранившиеся в неприкосновенности под густым слоем пыли. Снимки, попавшие в Сеть, и вправду напоминают декорации: слепые зеркала, картины в золотых рамах, не тронутые деликатной молью ковры и красиво отклеившиеся обои. Накрытый стол посреди гостиной, чучело страуса у стенки и кукла Микки-Мауса в углу. Квартиру стали называть «капсулой времени» и «замком спящей красавицы».

Среди прочих вещей в квартире находят портрет работы Джованни Болдини, изображающий красавицу актрису Марту де Флориан, девушку страстную, пользовавшуюся в Париже XIX века огромным успехом. Как выясняется, она приходилась хозяйке квартиры бабушкой. История спящей красавицы была подана как исключительный случай. И я поверил бы в исключение, если бы не слышал о таких же от далеких и близких людей.

Мои приятели купили квартиру в распрекраснейшем и богатом районе Нёйи. Ею владел весьма пожилой человек, нейрохирург – в квартире лежали истории болезней разных людей, которым даже знакомство с великим хирургом не помогло обрести бессмертие. Господин хирург последние двадцать лет жил не в Париже, а на морском берегу, где у него был другой дом, и, кажется, не один. Когда он умер, не оставив ни завещания, ни наследников, адвокаты потерли руки и взялись за розыски.

Поскольку речь шла не о том, чтобы, скажем, выгуливать хирурга в коляске по набережной и поить его микстурой, а о том, чтобы разделить деньги за его квартиру, родственники обнаружились довольно быстро и в немалом количестве. На заключительном этапе покупка превратилась в водевиль. Сделка все время висела на волоске, потому что владельцы увеличивались в числе, как лернейская гидра, на место любой исчезнувшей бабушки становились ее дети и внуки.

Теперь я с большим вниманием разглядываю окна парижских домов и думаю, где еще прячутся эти самые капсулы времени? За запыленными, давно не мытыми окнами на третьем этаже или за вечно закрытыми железными ставнями на четвертом?

Гуляя по городу, я то и дело встречаю витрины, увешанные объявлениями о продаже квартир и домов. И почти перед каждым стоит влюбленная пара иностранцев и разглядывает предложения: квартира в 5-м округе с видом на Люксембургский сад, дом на границе Версальского парка, вилла на Кап-Мартен. Это могут быть и рычащие американцы, и наши соотечественники. Разница в том, что одни говорят: «Ridiculously Expensive!», то есть «До смешного дорого», а другие: «Да это дешевле, чем наша квартира!» Что совершенно не значит, что завтра они пойдут к нотариусу заключать договор. Но если это произойдет, в Париже окажется одной капсулой времени больше.

Это проблема всех знаменитых городов, способных вызывать любовь с первого взгляда. Беда лишь в том, что она проходит – и трудно понять, сколько таких квартир рассеяно тут и там, как склепы былых очарований и заблуждений. В том периоде жизни, когда мы любим, мы спешим расширить нашу территорию любви на разные города – в этом есть что-то от рекомендаций сексологов, советующим супругам разнообразить места сношений и позы. Потом наступает другой период, и мы не можем возвращаться туда, где были счастливы, потому что все там напоминает о том, что счастья больше нет.

В процессе жизни квартира переполняется не только вещами, такими же странными, как чучело страуса, но и чувствами, и ожиданиями, и воспоминаниями. От них становится тесно. Места не хватает. Память отказывает. Очень много пыли. В аукционных залах Drouot в Париже я видел отдельные комнаты, этому посвященные. Когда отсортировано все главное типа портрета бабушки (среди антикваров есть специалисты высокого полета, которые обследуют старые квартиры на предмет неожиданностей и тайников), в дело вступает второй эшелон, вытряхивающий жилплощадь подчистую – от детских игрушек до последнего коврика перед кроватью. На задававшийся нам в школе вопрос «что ты оставишь после себя людям?» продавцы Drouot имеют точный ответ: хлам в картонных ящиках!

Я понимаю людей, которые не могут войти в оставленную ими квартиру, как будто бы там случилось убийство. И то, что в этой квартире была убита всего лишь любовь или совместная жизнь, дела не меняет, запах мертвечины так же непереносим. В сонниках, в которые я время от времени заглядываю, потому что верю в сны, любая квартира – обещание перемен, и какой она предстает перед вами ночью, такую перемену и предвещает. И нет, я не хотел бы увидеть во сне фантастическую квартиру со всеми ее картинами. Это был бы настоящий кошмар. Красавица, которой уже не добудишься, верхом на страусе и с Микки-Маусом в руках.

Пища душевная

#парижскаяплоть

Утренний круассан в Париже – декларация о том, как и с кем вы провели ночь. «Что-то вы сегодня берете четыре, – говорит мне моя булочница, – а обычно ведь два?»

Что тут скажешь. Разве что вспомнишь историю, рассказанную Брижит Бардо в книге ее воспоминаний. Старлеткой она пришла к Роже Вадиму с твердым намерением ему отдаться, но режиссер, даже не просыпаясь, послал красавицу в булочную. Нечего тут зря трясти булками. Лучше неси круассаны к завтраку. Еда важнее всего, важнее работы и даже важнее секса.

Не зря у французов так прямо и говорится про еду: «первое и последнее удовольствие» – le premier et le dernier plaisir. Это про всю жизнь, в плавном течении которой удовольствиям отведены законные места. Но это и про течение дня. Обеденный перерыв для француза неотменяем, как молитва для правоверного. Где бы ни был мусульманин, в нужный час он расстелет коврик и поклонится в сторону Мекки. Где бы ни был француз, двенадцатичасовой дарованный профсоюзом перерыв мощно поднимет его и понесет в ближайшее любимое кафе, где он проведет как минимум час.

Звонить по делу с двенадцати до трех во Франции считается не совсем приличным. И даже не совсем разумным. Если ваш собеседник не полицейский, не пожарный и не неотложный врач, он отнюдь не в конторе, а наслаждается сегодняшней едой. Медленно, спокойно, никуда не спеша.

За соседним столом русская пара возмущенно обсуждает, почему все никак не несут десерт. Не спорьте, сограждане, не мешайте пищеварению. Вы можете мне поверить, что, если горячий десерт принесли сразу, это значит, что он был готов заранее и по пути на стол проведен через микроволновку. А француз спокойно ждет, потому что ожидание гарантирует, что его блюдом занимаются специально.

Он ждет. Ну и вы подождете его первого, второго и третьего. И чашечки кофе, которой обязательно заканчивается обед. Это черная точка в конце. Без кофе счет не полон, и, когда ты собираешься уйти, не отведав десерта и не испив кофе, официанты начинают волноваться: не понравилось? неужели ты спешишь на самолет или опаздываешь к президенту? Ну так и президенты никогда не отказываются от шоколадного пирога – это известно всей Франции и заметно всему миру. Наверно, если в стратегический момент déjeuner грянет ядерный апокалипсис, генеральный штаб попросит отложить развязку, пока не принесут кофе.

Францию долго пытали фастфудом. Но не очень преуспели. Даже сейчас в склонности к фастфуду скорее замечены французы без национальной истории, иммигранты, их дети, которым и биг-мак – еда. Француз с прошлым на это не купится, он не любит, когда в конечном продукте нельзя прочитать историю его возникновения. Ведь он, француз, не с парашютом сюда был сброшен – он знает, где он родился, где и с кем учился и что делали его предки при Людовике XIV, пусть даже они и не делали ничего примечательного. Этого же он требует от пищи – хорошей родословной.

Он должен точно знать, на каких именно пастбищах нагуливал жирок его антрекот. И даже страшный скандал с добавлением некачественной конины в некачественное мясо, который коснулся всех фастфудов, оставил настоящего француза равнодушным. Конечно, он посмеялся над теми, кто ел отравленные дерьмом гамбургеры и промышленные сосиски, но его рацион безопасен. Если даже бык и съел случайно лошадь, то на качестве мяса это никак не отразилось. Готовых котлет из кулинарии уважающий себя француз в рот не возьмет, как булгаковский Филипп Филиппович.

Если уж он согласится на котлету, то только на самую удивительную. Что входит в состав промышленных блюд на неясной котлетной основе, так называемых гамбургеров с конвейера: собственно котлета из какого-то мяса, картонного вкуса хлеб, пласт безымянного сыра, маринованные огурцы, лист салатового цвета. Плюс кетчуп и горчица. А вот в ресторанчике Flottes на улице Камбон гамбургер включает еще и эскалоп из фуа-гра и лесные грибы. Минус горчица и кетчуп. Но и подают его на фарфоровой тарелке и не разрешают поедать стоя.

Я не хочу наврать, что в Париже совсем нет фастфудов. Здесь раскинуты все международные сети, есть и «Старбакс», есть «Макдоналдс», который ласково называют «Макдо» (я всякий раз вспоминаю начало «Криминального чтива»: «Ты не поверишь, как они там называют биг-мак. Ле биг-мак!»), и Pizza Hut, которую здесь читают как «Пицца Ю», и бесконечные блины и сэндвичи из французского багета. Но блины и палки багета часто бросают туристам, а «Пицца Ю» и «Макдо» для бедных, торопливых и укуренных. Поэтому все время французские повара пытаются придумать, как бы приблизить Fast food к Haute Cuisine[1].

Попытка овладеть кулинарной улицей и дать ей душу и сердце – например, ресторанчики сети boco. На первый взгляд – типичный фастфуд, но у входа вы увидите щит с именем великой поварихи Анны-Софи Пик рядом с совершенно не пиковской ценой 5,60 евро. Сеть boco – это разложенные в стеклянные банки блюда, сделанные из биопродуктов (оговорюсь сразу, что я не поклонник биопродуктов и из зеленых уважаю только змия) и по рецептам от супершефов из ресторанов – героев Мишлена.

В списках не только Анна-Софи Пик, но и Жиль Гужон, и Эмманюэль Рено. В меню несколько произведений кулинарных звезд по совсем не звездным ценам. Плюс графинчик Côtes du Rhône трех основных цветов на выбор, другие вина в бутылках – по желанию.

Впервые я встретил эту лавочку в Берси, а потом нашел и поближе к центру, возле Оперы. Можно унести домой, можно съесть на месте.

Успех boco иллюстрирует еще одну особенность французского питания. Как это ни странно для страны великого Эскофье, основоположника всех правил высокой кулинарии и многозвездных кухонь, прейскурант – один из главных критериев оценки еды, к которому здесь прибегают. Вне этого – разве что произведения гениев, кулинарных моцартов или лобачевских, цены на которые ограничены только их фантазией и вашими возможностями. Если в ресторан уровнем чуть пониже не попасть, это означает вовсе не то, что готовят здесь боги, а только то, что в сравнении с соседями здесь установлены ангельские цены. Практически все рейтинги это учитывают и автоматически соотносят цену с качеством.

В прошлые выходные я отправился в лучший ресторан соседнего округа. Заказать столик заранее было почти невозможно, но по страшному блату у меня приняли заказ. Итог? Было очень вкусно, но не так запредельно вкусно, чтобы сюда записываться за неделю. Но вот счет раскрыл глаза на причины шумной популярности заведения. Французы ценят не только вкус, но и послевкусие.

Дочка пошла в новую школу. В первый же день она пожаловалась, что школа не нравится. Почему? Учителя? Дети дразнятся? «Нет, – отвечала дочка, – не так вкусно, как в прежней». На обед им отводят два часа, многие уходят домой, некоторые остаются на эту огромную переменку, и провести ее невкусно – в сущности, худшее из наказаний.

Сегодня провожаю ее в школу и вижу родителей с детьми, толпящихся перед доской объявлений. Расписание уроков, очередная угроза опаздывающим? Что же это за бумага, которую так живо изучают и комментируют?

Предано гласности новое меню школьной столовой. «Сегодня у них на сладкое шоколадный мусс», – строго говорит один из родителей другому. Читаю и я: «Понедельник. Ягненок с розмарином и пюре из сельдерея. Вторник. Камбала в лимонном масле с запеченным картофелем». Чувствую, учеба наладится.

Кукольный владыка́

#фабрициовитти #парижскиелюди́

Фабрицио Витти живет в Париже на Вавилонской улице в компании шестиста кукол. Когда он придумывает обувь, он спрашивает у них совета.

Что за улица Вавилонская? 7-й округ Парижа. Старые деньги, нафталин и скука, считают французы. «Спокойный, романтический… неинтересный… пустынный. То, что мне надо. Люблю наполнять пустоту, – говорит мне 50-летний итальянец. – Это вам не дворец с видом на Эйфелеву башню, это старая парижская квартира, ну а весь ее декор – вещи из времен моего детства, из Италии 1960-х».

Фабрицио Витти рассказывает, как купил ее с первого взгляда: «Я проходил мимо агентства и увидел молодого человека, он был очень красив – впрочем, он и сейчас красив, – его звали Николя, и я подумал: “Этот мальчик точно найдет мне квартиру по вкусу”. Первая, которую он мне показал, была эта».

Он говорит о своей квартире как о декорациях ситкома, в которых просыпается каждый день. Здесь все, что ему нужно: гостиная с зеркалом над камином, библиотека с телевизором, который никогда не включается, спальня для гостя, если вдруг гость заведется.

Хозяйская спальня – она же рабочий кабинет – через ажурный стеллаж. Здесь за письменным столом он придумывает обувь для Louis Vuitton и для себя: год назад он начал параллельно свою именную марку Fabrizio Vitti.

Фабрицио – коллекционер. Отчасти даже в фаулзовском духе – в его подвале живут куклы, шесть сотен маленьких модниц. «Прошлый владелец хранил в нем коллекцию вин. Я не пью вина, и я отправил большинство кукол туда. Им там удобно в коробках и, надеюсь, не страшно».

Самые близкие, доверенные куклы живут вместе с ним, в библиотеке и в спальнях. «Одна из них сейчас со мной, она не захотела выходить, потому что не одета и стеснялась чужого мужчину. Но я вижу, ей нечего бояться. Пойдемте, я вас познакомлю».

Мы заходим в библиотеку, где на диване сидит в одиночестве прекрасная девушка в полупрозрачном платье из органзы.

– Она немного печальна сегодня, – говорит чуть извиняющимся тоном Витти. – Знакомьтесь, ее зовут Азалия.

– Азалия? Как цветок?

– Я люблю цветы.

Цветов в доме огромное количество. Но сплошь искусственных: «Мне было больно видеть, как они умирают, я перешел на искусственные, они ничем не хуже. Их красота вечна, как красота кукол».

Куклы живут в каждой комнате и выглядят довольными своей кукольной жизнью: «У меня есть портной в Италии, который шьет им платья и белье. Рисую ему модели из старых Vogue. И есть завод Louis Vuitton, который помогает делать для них красивые туфельки. Я всё им покупаю: и юбки Prada, и духи Guerlain, и сумки Louis Vuitton, и платки Hermès».

Он говорит, что родители никогда не мешали ему, мальчику, играть в куклы. Никто в 1960-х не считал это странным. Отец, Карло, был писателем, любил музыку, оперу, кино, «каждый четверг он вел меня на новый фильм». Красавицу маму звали Альда, но она придумала себе имя Рената, которое ей куда больше шло.

– Мама родилась в семье коммунистов, но была ревностной католичкой. На стене моей комнаты висели Че Гевара, потому что сестра Микела была коммунисткой, Дева Мария, потому что мама бы-ла религиозной, и Донна Саммер, моя любовь на все времена.

Первая кукла, которую полюбил Фабрицио, была Барби 1970-х: «Это кукла-женщина с нереальными пропорциями тела и с нереальной жизнью. Куклы – единственное доступное мне изменение сознания. Я никогда не пил вина, ни разу в жизни не был пьян, не принимал наркотики, но с куклами мир меняется».

Куклы помогают ему работать. Они для Фабрицио как макеты для архитектора. Они готовы часами примерять его вещи. Обувь не существует отдельно от тела, она – продолжение ноги, завершение бедра, опора груди, ответ цвету волос и глаз. «Мои туфли – для того, чтобы женщина чувствовала себя в них радостно и легко, а не для того, чтобы на них изумленно смотрели мужчины, – говорит мне Фабрицио. – Ей должно быть приятно, а не только удобно».

В этот момент я вспомнил гениальную выставку дизайнерской обуви в лондонском музее Victoria&Albert «Pleasure and Pain» – про то, как в течение ста лет удовольствие хромает в туфельках рядом с болью. Он прав, Фабрицио. Женщины острее чувствуют боль, особенно такие маленькие.

Есть ли еще женщины в этой квартире, кроме наряженных кукол да горничной-филиппинки, хозяйничающей на кухне? Черно-белые актрисы на стенах, красавицы 60-х. Вот стена Брижит Бардо, а вот стена Катрин Денёв, о которой Витти говорит с особенной нежностью, как о старинной знакомой.

– В первый раз я увидел ее в «Дневной красавице» по телевизору. Старшая сестра столько рассказывала мне об этом фильме. Мама взяла ее тогда на Бунюэля – тринадцатилетнюю, все-таки в головах у людей было гораздо больше свободы. Сейчас всякий раз, когда я встречаю Катрин Денёв на показах, мы подолгу с ней разговариваем. Она не просто красива до сих пор, она одна из тех женщин, кто не загубил себя в угоду своей красоте.

Я представляю себе ежедневную жизнь Фабрицио Витти в этой белой квартире со множеством лилипуток. Он работает, он думает о своей новой коллекции, сидя перед выключенным экраном телевизора: так можно увидеть то, что он хочет, а не то, что ему хотят показать. Новое его увлечение – русские куклы. Он покупает у Натальи Лосевой, у сестер Поповых, у Анны Добряковой из Tender Creation («мне только что прислали Ольгу, взгляните, у нее идеальная физика женщины»).

В коллекции сплошных Барби я почти не вижу Кенов. В спальне сидит плюшевый медвежонок, единственный среди кукол мальчик. Наверно, в отсутствие хозяина он наводит порядок среди обитательниц кукольного дома, когда они начинают сплетничать и ссорится.

– Сейчас я делаю свою обувь, – говорит Фабрицио, – и начал принимать клиентов здесь. Я вижу, что им это нравится. Иногда им настолько здесь нравится, что приходится говорить: «Как? Неужели уже уходите?»

– Да, Фабрицио, спасибо, пора!

Либерте, эгалите и калите́

#парижскаяплоть

Расхваливая французов, к их liberté, égalité и fraternité я бы прибавил еще и qualité. Свобода, равенство, братство – это прекрасно. Но без качества никуда. Франция живет идеей качества, которое всяко дороже братства.

Казалось бы, мы и сами теперь приучены, что за качество надо платить. Стоп. Вот здесь и находится главное отличие нашего взгляда на вещи от французского. Они-то считают, что платить надо – за качество.

Поясню. Мы считаем, что если у нас есть деньги, то мы можем покупать разные дорогие цацки и ими дивно наслаждаться. Цена здесь – синоним качества. Для нас совершенно очевидно, что есть гребешки с фуа-гра, а есть пирожки с капустой. Гребешки – это Haute Cuisine, a пирожки – это низкий жанр. Гребешки должны стоить много, пирожки должны стоить копейки.

Для моих соседей-французов цена не имеет такого прямого отношения к качеству. Я не хочу сказать, что они не ценят деньги. Еще как ценят. Просто от денег здесь не ждут немедленного волшебства.

Вернемся же к нашему пирожку. Пусть он стоит мало, но стоит потратить время на то, чтобы найти лучший пирожок в Париже и уже на него потратить деньги. Самая простая и дешевая еда здесь тоже различается по качеству. Разница между одухотворенным «артизанальным», художественным пирожком, наилучшим в моем районе, и рядовым, качественным пирожком с магазинной полки (вероятно – страшно даже подумать – испеченным на кухне супермаркета из замороженного полуфабриката) может быть значительнее, чем между пирожком и гребешком в модном московском ресторане.

Первое время я страшно удивлялся тому, как много конкурсов и призовых мест вокруг каких-то удивительно примитивных и буквально малостоящих вещей.

Вы думаете, здесь проверяют, что лучше: Chanel или Dior, кит или слон? Нет, то и дело мы узнаем, где в Париже самая прекрасная сосиска андуйет. Или что утренний кофе надо, оказывается, пить не где-нибудь, а в Télescope, что на улице Вилледо в 1-м округе. В рейтингах оцениваются не пенки и сливки, а самый что ни на есть простой продукт.

Ну как определить, кто делает лучший в Париже бутерброд? Это же не кухня, не бланманже на севрском фарфоре, а просто разрезанный пополам хрустящий багет, домашнее масло и ветчина.

Как ты эту разницу вообще почувствуешь, когда у тебя хлеб и так в ассортименте на углу, а ветчина на выбор – напротив? Так вот, в недавнем серьезнейшем рейтинге лучших парижских творцов бутерброда, опубликованном «Фигаро», лидируют гастрономические рестораны и большие шефы. На пьедестале почета – Ив Камдеборд в Avant-Comptoir и Эрик Фрешон в Lazare.

Оказывается, даже между хлебом и хлебом лежит настоящая пропасть. Бывший финансист и продавец недвижимости Бенжамен Тюркье погнался за длинным багетом и нашел себя за прилавком. Его булочная 134 RdT (что означает 134, Rue de Turenne – улица Тюрен) знаменита «хлебным баром» с хлебом сорока сортов и видов. Влиятельнейший профсоюз булочников и пирожников дважды награждал 134 RdT за круассаны и багет. Ему и хлеб с ветчиной в руки.

Мы-то всегда понимали французскую кухню исключительно по-хлестаковски: «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе!» А тут Association amicale des amateurs d’andouillettes authentiques (Дружеская ассоциация любителей настоящих андуйет) присваивает рейтинги лучшим образцам колбасок из свиных кишок.