Помоги проекту - поделись книгой:
Игорь Пьянков
НА ЛИНИИ
Матери моей, Людмиле Яковлевне, посвящаю.
1
Среди тринадцати казачеств одно занимает уникальное место. Формально рожденное волей правительства, оно на деле явилось лишь объединением самостоятельных общин, освоившихся на огромных восточных окраинах России. В котел, выпаривший оренбургское казачество, его гущу, с особым цветным запахом, чередой опускали осевших в Самаре и Уфе ушкуйников, исетских казаков, Ставропольское калмыцкое войско в полном составе, потомков охранителей Камской линии. Разительное отличие северо-восточного казачества от южных и юго-западных украинских родилось под влиянием расселения новгородцев. Это если забрести крупным бреднем.
Текла и течет казачья река Яик. Кипит в котле его вода. Годы добавляют подручные и заморские пряности…
За 1815 год
в Оренбургское казачье войско зачислено:
недорослей из дворян — 22
смоленских шляхтичей — 17
отпущенных на волю крепостных крестьян — 7
бродяг, не помнящих родства — 4
сыновей солдатских — 5
мещан — 1
малороссиян — 2
татар — 9
крещеный еврей-австриец — 1
крещеных киргизцев — 2
За 1816 год
в Оренбургское казачье войске зачислено:
недорослей из дворян и смоленских шляхтичей — 18
сыновей своекоштных — 41
отпущенных на волю дворовых крестьян — 20
сыновей солдатских — 21
малороссиян — 8
сыновей крестьян — 6
из духовного звания — 6
не помнящих родства — 1
однодворцев — 1
мещан - 1
сын работного — 1
татарский князь — 1
иностранец — 1
польской нации — 1
лифляндец - 1
новокрещеных киргиз — 4
новокрещеных башкир - 4
новокрещеных мещеряков — 2
Численность Оренбургского казачьего войска:
1768 год — 13 769 человек мужск. пола,
1806 год — 20 158 человек мужск. пола,
1816 год — 24 318 человек мужск. пола.
2
С давних времен возвышается над заяицкой степью белый утес. «Туз-тэбе!» — указывала на него камча[1] заплутавшего скотовода. «Туз-тэбе!»— радостно вскрикивал утомленный многотрудным переходом караван-баши[2]. От века добывали здесь кочевые народы тающую на языке соль, меняя ее на скот, шерсть, хлеб, изделия ремесленников. Поэтому, должно, и слыла Туз-тэбе священной и свидевшийся с ней опускал, помолясь, в расщелину корсачий хвост или заячью шкурку. Будь и для детей наших доброй, Соляная гора!
Едва заселив Яик, прослышали о ней русские люди. Глубил начатую киргизцем яму казак. Рубил соль, наваливал ею, до треска осей, телегу. Отдыхая, угощался кумысом.
В 1754 году оренбургский губернатор Неплюев предложил снять с башкир, мещеряков и татар ясак, зато соль обязать покупать из казенных магазейнов. Соляная монополия сулила втрое от ясака. Да и свои медяки подданные сносили б в казну сами.
В том же году сотник Оренбургского казачьего полка Алексей Углецкий променял саблю на мечты о тугой мошне. И летом под Туз-тэбе встало четырехугольное бревенчатое укрепление. Через двенадцать лет следующему подрядчику сенат дозволил загнать на промысел ссыльных рабочих. И ни одно кладбище бескрайней Оренбургской губернии не зарастало крестами с быстротой Илецкой защиты. От трех сотен каторжников 1775 года в новый век удержалось за кайло лишь пятьдесят семь. Но не повисли кандалы на гвоздях, столько босых ног ждало обуться, прозвякать унылую песнь чрез Россию.
В 1809 году послужить отечеству захотелось полковнику Григорию Струкову.
«…По воле Вашего Сиятельства осмеливаюсь представить здесь виды мои насчет распространения Илецкого соляного промысла, — писал он министру внутренних дел Куракину. — Долговременное мое в тамошнем крае пребывание не оставляет мне никаких сомнений в удобоисполнительности оных, и собственно на себя приемлю привести их в надлежащее действие, без всяких предварительных от казны пожертвований, побуждаясь единственно пользой Правительства.
Для лучшего объяснения видов сих считаю нужным упомянуть, что Илецкая соль, добываемая в Киргизской степи от Оренбурга в 64-х верстах, неподалеку от реки Илек, высокою добротою своею превосходит все прочие, как российские, так большею частию и иностранные, соли. Изобилие источника столь богато, что в течение шестидесяти или семидесяти лет, когда соль сия известна стала, конечно, ни тысячной доли оного не исчерпано.
Ломка соли чрезвычайно удобна. Несколько сот человек могло бы в течение одного года доставать оной многие миллионы. Не нужно тут никаких механических пособий: ручная разработка посредством простых орудий и носка на плечах соли до магазейнов составляют всю операцию. Не препятствуют работе никакие физические перемены в природе.
Дабы воспользоваться в полной мере столь неоцененным сокровищем, осталось бы токмо преподать способы к удобному транспортированию сей соли во внутренность России. Способы сии доныне весьма ограничены и недостаточны. Единственный путь, по которому перевозка Илецкой соли производится теперь, идет сухим путем через Оренбург до Стерлитамакской пристани, что на реке Белой, на расстоянии в триста верст. Потом соль отправляется водою в Каму и далее в Волгу. При этом терпятся убытки от разбития барок и потопления соли. Не распространяясь о сих неудобствах упомянутого пути, кои, может стать, при лучшей конструкции судов и ближайшем надзоре за ходом оных отвращены быть могут, я обращусь к существенным затруднениям, кои, по перемене ныне обстоятельств, путь сей делают крайне неудобным.
Затруднения сии относятся к сухопутной перевозке соли от места разработки до Стерлитамакской пристани. Башкирцы суть почти единственные на пространстве сем возчики. Прежде занимались они одним скотоводством, теперь же многие упражняются и в земледелии. По сей причине конные заводы их чувствительно уменьшились, и они не имеют уже ни столько лошадей, ни столько работников, чтобы возку соли производить в значительном количестве. Сверх того, от года на год, усиливаются в Оренбургской губернии медеплавильные заводы, кои, получая руду большей частию из отдаленных мест, употребляют к привозу оной великое число тех же башкирцев, невзирая на возвышения привозных цен, и, чрез сие, отвлекая их от возки соли, отъемлют у Илецкого промысла последнее средство к распространению оного. К сему присовокупить должно, что башкирцы занимаются извозом не более как четыре зимних месяца, ибо в прочие времена года кочуют и тогда ни за какие цены не отделятся от кочевьев.
При таком устройстве тамошней соляной операции смело полагать можно, что из Илецкой Защиты до Стерлитамакской пристани при всех успехах местного начальства едва может перевезено быть более соли, как от 200 до 300 тысяч пудов в год.
Продолжая службу по квартирмейстерской части более пяти лег в Оренбургской губернии и по долгу звания моего, обозрев лично весь тамошний край, обращал я все внимание на сию отрасль государственной промышленности и предуспел изыскать гораздо удобнейший путь: от места разработки соли, правым берегом Илека, вниз по течению, на расстоянии ста верст до казацкого Илекского городка или еще прямее до крепости Рассыпной. При обоих сих местах наводятся мосты через реку Урал. Далее существуют дороги прямо к Красно-Самарску, стоящему на реке Самаре. Сколько известно, до сего пункта могут входить те суда, что плавают и по Волге. Полное расстояние вновь предполагаемого пути от Илецкой Защиты до Самары составит триста шестьдесят верст или мало что более. На всем пространстве видел я великое богатство для скота воды и корма. Везде есть много леса, удобного для всяких тележных снарядов. Хотя есть и горы, но они отлоги и для переезда не затруднительны. Обрабатывать путь нигде не предвидится надобности.
По всей дистанции нет земель владельческих. Первая дистанция, от Илецкой Защиты до крепости Рассыпной, лежит в Киргизской степи и никому не принадлежит. Вторая, до Сырта или речки Бузулук, есть земли илекских и уральских казаков. Далее дистанция простирается отчасти по землям казенных поселян, а отчасти войска казачьего Оренбургского. По всей вообще черте, где предполагается учредить дорогу, нет вовсе хлебопашества, и земли остаются совершенно праздны.
Одно из важнейших преимуществ сего нового пути состоит в том, что по нему можно ездить в течение целого года: семь летних месяцев на воловьих фурах, а все двенадцать на конных подводах.
Что же касается до приискания для сего пути достаточного числа возчиков, то утвердительно можно сказать, что ни один из тех, кои упражняются в возке к Стерлитамакской пристани, сюда не отделятся, а войдут новые совсем возчики: из первых малороссияне, поселенные в Кинельской слободе, неподалеку от Красно-Самарской пристани, потом казаки войска Илекского, далее — отчасти с ближних форпостов к Илекскому городку казаки Уральского войска и в небольшом числе казаки войска Оренбургского, живущие по рекам Самаре и Уралу ниже города Оренбурга. Все сии поселяне употребляют под своз тягостей наиболее волов и охотно, где есть случай, нанимаются и теперь в извозы. Подводчиков на лошадях равным образом можно ожидать из разных же поселян, в окрестностях обитающих. Из русских, татар, чуваш, которые в тамошнем краю все богаты скотом.
Изъяснив удобства и выгоды предполагаемого пути, я должен упомянуть, что для безопасности прохода на оном обозов по Киргизской степи необходимо учредить на правом берегу реки Илека при удобных местах четыре форпоста: два из казаков войска Уральского и два из казаков войска Оренбургского, подобно тому как по дистанции от Оренбурга до Илецкой Защиты издавна устроены три форпоста, с тою разницею, что они занимаются командируемыми временно казаками, а вышеупомянутые форпосты на Илеке, по местным удобствам, легко могут быть заселены, подобно прочим, по черте Оренбургской военной линии расположенным.
Сею мерою сверх прикрытия нового пути самая Илецкая Защита гораздо более усилится и обезопасится, ибо теперь она, состоя за границею, имеет связь свою токмо по открытой со всех сторон дороге к Оренбургу, которая надзирается означенными тремя форпостами, а чрез сие новое предположение приткнется она хотя углом, но довольно пространным и отовсюду закрытым к нашим границам так, что табуны жителей Илецкой Защиты в сем углу будут на пастьбе всегда в безопасности от набегов киргизских. А равно и проезд по обеим дорогам: по старой к Оренбургу и по новой к Рассыпной или Илекскому городку совершенно обеспечится, будучи закрытым со всех сторон стражею.
В дополнение смею донести, что ежели мне удастся совершить предприятие сие с желаемым успехом, тогда для скорейшего распространения Промысла стоит только отдать оный кому-нибудь из благонадежных капиталистов на откуп. Но с другой стороны, не могу молчать, что без предварительного открытия и прочного установления сего нового пути не токмо казна, но и откупщик не найдут средства к достаточному расширению того Промысла.
Наконец всенижайше прошу Ваше Сиятельство поручить меня от себя в благорасположение Военного губернатора, князя Волконского…»
3
Несмотря на сопротивление Г. С. Волконского, 29 августа 1810 года Государственный совет утвердил проект полковника Струкова. На организацию солевозного тракта было отпущено 50 тысяч рублей, с тем чтобы Военный губернатор сделал распоряжения впредь до прочного заселения предполагаемых вдоль тракта форпостов, линия по реке Илеку прикрыта была выкомандировывающимися войсками. Князю оставалось подчиниться… и он предоставил желающих на переселение отыскивать самому Струкову. Девятнадцатого апреля 1811 года Волконский уведомил Военного министра Барклая-де-Толли о распоряжении о наряде для обережения Новоилецкой линии и о необходимости вместо четырех форпостов иметь шесть.
Одиннадцатого августа того же года Уральского казачьего войска Войсковой атаман Бородин доносит Волконскому, что, будучи в Илекском городке, по собрании казаков, спрашивал желающих к переселению, но все единогласно отговаривались нехотением селиться и просили от того их избавить. Однако ж присутствующий при сем атаман илекских казаков объявил, будто на первый от городка форпост Затонный желают поселиться 48 казаков, почему Бородин, вызвав из них десять, спрашивал и получил ответ, что как они, так и товарищи их селиться на Затонном не желают.
Двадцать третьего сентября Волконский предписал генерал-майору Гертценбергу осмотреть, в каком положении находятся расположенные по Новоилецкой линии войска, имеют какое пристанище. Гертценберг донес: «Тракт 131 верста. Имеет четыре форпоста: от Илецкой Защиты в 30-ти верстах Изобильный, далее от него в 27-ми верстах Новоилецкий, еще далее в 27-ми верстах Озерный, еще через 27-мь верст Затонный, и от него до Илекского городка 20 верст». При всех форпостах вроде укрепления сделаны рвы с насыпью, а для иррегулярных войск построены из хвороста сараи, покрытые корою, равно и конюшни для лошадей. И все это на первый случай довольно изрядно. Для зимнего времени при всяком форпосте устроено по двенадцать землянок в надлежащем порядке. Сена заготовлено от трехсот до четырехсот стогов. По мнению Гертценберга — если линию заселить коренным жительством, то леса будет не хватать.
Шестнадцатого октября Струков подал жалобу на Бородина в том, будто бы он отвратил 48 казаков Илекского городка от переселения. Двадцать седьмого октября Волконский послал Гертценберга, находящегося тогда в должности Оренбургского коменданта, дойти до истины. Восемнадцатого ноября тот в рапорте объяснил, что как жители Илекского городка, так и от крепости Рассыпной по Нижне-Яицкой линии до Оренбурга и по Сакмарской станице казаки и сами чиновники переселиться на Новоилецкую линию считают себе совершенно неудобным и при спросах единогласно представили убедительнейшую просьбу предстательствовать о милостивом воззрении на их положение.
Двадцать девятого ноября 1811 года Волконский донес государю, что атаман илекских казаков, Донское, оказывал действие и страх к переселению казаков, за что Струков обещал ему исхлопотать орден.
Шестнадцатого декабря воспоследовало высочайшее повеление Военному губернатору Волконскому выполнять в точности все дела по решению о Новоилецкой линии. Барклай-де-Толли сообщил также, что, по донесению Струкова, переселению казаков мешает Уральского войска атаман Бородин и что по высочайшему соизволению сие дело будет рассмотрено командирующимся для того флигель-адъютантом Балабиным.
Десятого января 1812 года Балабин прибыл в Оренбург и подал Волконскому рапорт, что по окончании им исследования желающих на коренное заселение Новоилецкой линии казаков Илекского городка не оказалось. Девятнадцатого января князь Волконский донес его величеству о несостоятельности жалобы Струкова.
Первые желающие сыскались через шесть лет.
4
С благорасположением не получилось, но полковник пересидел князя. Высочайшим указом 19 января 1817 года Григория Семеновича Волконского ввели в Государственный совет. Заменил его состоящий по армии генерал-лейтенант Петр Кириллович Эссен, прибывший 15 марта в Оренбург. О чем на следующий день известил приказ по Корпусу[3] за № 1.
Весь утомительный путь к месту назначения, когда между почтовых станций не на что было раздернуть шелковой шторки, Эссен вылавливал из разговоров замечания, до вверенного ему края относящиеся. А в поезде возвращались к домам многие старожилы губернии. По одному, по два подсаживались они в поместительный кузов теплого возка составить на прогон компанию генералу, присмотреться, показать себя. Еще заметая овражную голую поросль, пушила зима, только днем оседая серым настом по южным склонам холмов. Но уже тогда приметилась Эссену безлесносгь земли.
В Самаре поезд главного начальника края принял конвой из казаков Оренбургского и Уральского войск. Рассаживаясь по возкам после отдыха на одном из почтовых дворов за Волгой, Эссен пригласил к себе Василия Андреевича Углецкого, года как два выбранного Войсковым атаманом оренбургских казаков.
— Были в делах с французом? — полуспросил, полуутвердил генерал, приглядываясь к атаману, ища сходство с мало понравившимися ему казаками конвоя — уж больно разношерстной диковатостью попахивало от них. Впрочем, имея сам золотую шпагу с надписью «За храбрость» и военную медаль в память 1812 года, чем весьма гордился, Эссен знал о храбрости сынов Яика, их, опережающих свист, лавах.
— Точно так, ваше высокопревосходительство, в седьмом году бивали супостата. А как решили мир с французом, на турка хаживал. Браилов брал. Да тут и удивительного ничего, на сей случай мы и держимся. Отчизне-то всяк по-своему служит, — при этих словах атаман скосился на набычившегося в углу квартирмейстера Струкова, появившегося в поезде на прогон ранее, напросившись.
— Тут полковник рассказывал мне анекдоты о моем предместнике, князе Григорье Семеновиче…
— Хитро ли… — буркнул Углецкий, правда, так тихо, что его не расслышали.
Еще в Петербурге, встретив Волконского и вежливо выслушав советы не доверять Струкову, Эссен почувствовал желание досадить родовитому чиновнику.
— У меня нет оснований подозревать полковника, однако трудно поверить, чтобы князь допустил расхаживать по городу в ночном колпаке?
— Хоть бы и в колпаке… — Углецкий видел, что генералу приятно видеть предшественника в шутовском роде, но он любил князя и, понимая, что идет на риск, все же сопротивлялся. — Грешно скрывать, с чудинкой был… Совершая, к примеру сказать, прогулку, гарнизону не скликал. Мог и на обывательской телеге подъехать. Да вон хоть с его отцом случай возьмите… — атаман указал в окно на скачущего обок с возком казака. — Этот-то, Кирилл, казак справный, но до старшего Колокольцева ему тянуть и тянуть. А значит, дело так сложилось: привез почтенный однажды дровни хвороста. У города видит — застит ему путь старичок с бадиком, к воротам подбросить просит. Казак, не будь дурнем, положил за то помочь стаскать хворост. Едут, беседуют, часовой у будки вытянулся и на караул отдал. Казаку только смешно, он уж шутит: уж не тебе ли, Сивый, почет? Погляди, дедусь, какой у меня конь важный! Ну, держат дальше. Поодаль губернаторского дома едут… Тут старичок упроси пристать на малость. Еще Сивый дергает, а уж адъютанты, дежурные! Смекнул казак, во что втяпался, и уноси ноги. Нанял работничка! Только лошадь уж под уздцы держат. Тут и старичок подходит, извиняется, что недосуг хворост таскать, и монету сует… Чудак, конечно…
Спереди, оттуда, где разбивали снег оренбургские казаки, донеслось протяжное, полноголосое пение.
— Че ж, Лука, не подхватывашь? Аль песня мимо души? — крикнул через возок едущему с противоположного боку уральскому казаку Луке Ружейникову Кирилл Колокольцев.
Подле окон губернаторского возка держалось по казаку от каждого из двух казачьих войск края, составляющих почетный конвой. Версты через три казаки менялись.
— Словам не учен, — откричал Ружейников знакомцу по ожиданию в Самаре поезда Военного губернатора.
— Тады как знаешь, — махнув на противившегося казака и подстроившись к общему хору, Колокольцев затянул:
Собственно из-за этой припевки и зажал голос Ружейников. Был он из станицы Сакмарской, давнего обиталища казаков Уральского войска, расположенной на берегу быстроводной Сакмары и ожившей задолго до заведения стен Оренбурга. Вина ли сакмарцев, что потом под бок к городу-крепости прилегла на берег реки торговая татарская Сеитова слобода?
Исконное имя реки столь ласково было всякому уху живущего возле него казака, что Ружейников не удержался и подтянул:
— Молкни, охальники! — резкий окрик из приоткрывшейся дверцы возка и грозно сверкнувшие глаза атамана Углецкого заставили оборвать ближних, но головные вполголоса допели:
А едва смолкла едущая перед возком Оренбургская сотня, как разнеслась на запятках зычная песнь уральцев:
Новая песня уже вызванивалась на иной манер, по-походному. Казаки ободрились, выпрямили осевшие в долгой скачке спины.
Долго еще распевали казаки. Песня то забегала наперед возка, то пушила за ним радужным хвостом. Эссен начал дремать, и до очередной станции в возке покачивалась скучная дорожная тишина.
Прошедший холостым целый перегон да отстоявшись на почтовом дворе, возок Войскового атамана насквозь выстудился. А последним часом подхватил изрядный морозец.
— Басурман! Лихоманкой уложить хочешь?! — высунувшись из дверцы, распекал возницу Углецкий. — Я тебе где дышать наказывал? А ты, вор, по хоромам бока мял?
— Да нетто можно? Как есть в коробе дрых. Самого оторопь брала, какой нынче во мне дух тяжелый. Одна стынь валит — варюжку обогреть умно.
Буча возле постоялого двора так и эдак пользованный пустырь, выезжали на шлях казаки.
— Ряд! Ряд блюди! Ой ты боже, Колокольцев, чего ж он у тебя сровни под шпорой саднит? Урежь, урежь прыть! — наводил порядок круглый, будто посаженный на коня колобок, урядник.
Углецкий узнал его.
— Ну-ка скличь мне его, — махнул вознице. Казак степенно слез с облучка. — Да пусть коня отдаст.
Урядника Плешкова Углецкий знал давно, по многим кампаниям. Последние годы урядник безотлучно зажил на линии — встретить мудрено, но ни один казак в войске не занимал атамана, сколь этот. И сейчас Углецкий был доволен осенившей его мыслью позвать Плешкова в возок.
— Слышал, Петр Андреевич, казаки тебя прозвищем наградили? Узкий Глаз, верно оно?
— Какого только озорства, ваше превосходительство, ни есть…
— Однако ж старого держишься? Говорят, ордынцы твое слово законней печати Пограничной Комиссии почитают? — скрывая улыбку, допытывался Углецкий.
— Народ ихний, ваше превосходительство, Василий Андреевич, сырой. Хошь не хошь, след вомнешь. Сровни глина податлив.
— Порох, чай, есть? Сушите!
— Наш брат и так норовит нахрапом взять, а нет бы по-братски… Мы ж у Яика как два плеча, — сопрев от бездвижного сидения, Плешков поерзал.
— Два плеча… — хмыкнул Войсковой, — на одном мешок, а на другом пушок… Ты, Петр Андреевич, враз хочешь и казаком, и киргизцем числиться, — Углецкий стер ладонью легкий узорец с дверного оконца, прищурился. — Пообносились буйны головушки! Нынешний генерал на сей факт зорок: «Почему, — сверлит, — сукно на кафтанах разное?»
— Разношерстны чекмени, да беда в том малая…
— Не ручайся… Что ж мы тебе, орда какая? — атаман удобней откинулся на спинку, подогнул полы долгой лисьей шубы, прикрыл глаза: то ли задремывая, то ли вспоминая.
Не кто иной, как Василий Андреевич Углецкий, в давнем уже 1808 году прислал в Войсковую канцелярию рапорт:
«…опытом дознано, что положенный в Оренбургском Непременном казацком полку мундир: длинные кафтаны — совсем к верховой езде, особливо во время дела с неприятелем, неудобен, поелику сколько б ни старался казак во время скачки удерживать полы, чтоб оные не распускались по лошади, ни коим образом в том, держа в одной руке повода, а в другой пику, успеть не может. Кафтаном вся лошадь бывает покрыта, а оттого оная, паче потея, может чувствовать больше и усталость. При всем же том кафтаны против курток и коштовать казакам вдвое дороже, поелику во оные потребно вдвое сукна, и как ныне, от беспрестанного нахождения людей в походе, пришли оные уже в совершенную ветхость, то неминуемо должны казаки на место их строить новые. Убеждаясь описанными причинами и желая соделать казакам в постройке новой обмундировки облегчение, я просил дозволения генерал-лейтенанта Платова построить и впредь употреблять вверенных мне полков чинам и казакам вместо кафтанов куртки и шаровары синии…»
Перемены были одобрены. Казакам, состоящим в первом полку, полагался малиновый воротник и с таковой же выпушкою по полам. Шапки малиновые с черными околышами, белыми шнурками и султанами. Второму полку куртки синие ж, с красною по воротнику и по полам выпушкою, шапки красные с черными ж околышами, тоже со шнурками и с султанами. Вместо кушаков казакам кожаные пояса, на которых места для пистолетов и патронов быть могут. Офицерам же иметь мундир во всем сообразно с казаками, но только для отличия на воротниках и обшлагах вместо бывшего на кафтанах позумента дать серебряную вышивку. Кушаки у офицеров остались белые, равно и шапки. Второму полку для отличия от Непременного[4] полка шнуры на шапках офицерам иметь с оранжевым шелком. По образцу второго полка платье распространялось на все Оренбургское казачье войско. Вместе офицерским чинам и казакам во время нахождения в домах представлялась свобода носить кафтаны с белыми кушаками и выпушками, какие на куртках. Чепраки казакам, вместо положенных синих суконных, предписаны черные кожаные, а офицерам Непременного полка положенные по штату, а в войске с красною выпушкою и таким же позументом, как и в полку Непременном.
Впрочем, все это на самом войске отразилось слабо. До Эссена формой занимались от случая к случаю.
«…усматривая по судным и следным делам, что из крепостей и деревень, по границе лежащих, не только военные чины, но и обыватели имеют свободный переход за черту границы или по сношениям с киргизцами или же для грабежа имущества их, через что некоторые вовлекли себя под неизбежный суд законов, а других ожидает та жа участь. В отвращении сего зла общаго предписываю гг. комендантам и начальникам кордонной стражи запретить строго, чтобы отнюдь никто с нашей стороны ни под каким предлогом за черту границы не смел сделать ни шагу, кроме тех, коим представлены права сии по положению законов. Равно если бы и случились какие происшествия, не преследовать киргизцев в их границах ни одного шагу. Воров же стараться ловить в своих пределах и по поимке отсылать к суду в Пограничную Комиссию.
Но если и за сим, сверх ожидания моего, дойдет до меня сведение, что кто-либо осмелится ходить или переезжать за границу к киргизцам, коим не предоставлено, таковые все, а с ними вместе и начальники стражи кордонной, в дистанции коей случится сие, моего ведома, брать под стражу, не смотря ни на какое лицо, а мне доносить. А чтобы неведением сего приказа никто не отговаривался, объявить по границе всем и каждому как военным, равно и обывателям».
Список Уральского войска Илекской станицы чинам и казакам, желающим заселиться коренным жительством на Новоилецкой линии
Август 1818 года
урядники: Гаврила Портнов, Петр Портнов, Петр Фокин
казаки: Фокей Соловьев, Афанасий Сидоров, Андреян Турчев, Иван Турчев, Ларион Григорьев, Федор Смоленов, Харлампей Лопанов, Андрей Побирухин, Давыд Побирухин, Фрол Портнов, Степан Портнов, Василий Баклин, Илья Ефимов, Федор Александров, Хакбулла Максютов, Степан Юнусов, Астафей Портнов.
С удовольствием Эссен начертил на листе свою резолюцию: «Поселить на Затонный форпост».
2-го августа 1817 года Высочайше поведено причислить к Оренбургскому казачьему войску 243 черкеса, живущих в деревне Островной, и 176 служилых и ясачных татар, живущих в деревне Ускалыцкой и Новоумеровской, с исключением их из податного сословия.
5
Весной 1819 года Петр Кириллович Эссен отмечал двухлетие своей службы в Оренбурге. Привыкшему к геометрии Гатчино, город нравился своей строгой распланированностью. Пустой при князе кабинет обставился замершей в бессменном карауле мебелью. Вытертое локтями старика Волконского сукно на столе было заменено, и уже ничто здесь не говорило о его раздумьях и радениях к пользе края.
Сидя в генерал-губернаторском кресле и слушая зачитываемый адъютантом Германом рапорт коменданта Рассыпной крепости о миновавших ее солевозцах, Эссен не отказал себе в удовольствии позлорадствовать:
— Так-то, совсем изжитый умом старикашка… князь Григорья Семеныч! — прищелкивал языком, генерал выговаривал слова с сильным немецким акцентом. — Кня-язь! — растянул он с издевкой.
Поделиться книгой: