Эйрар огляделся, точно спросонья. Дорога в этом месте огибала залив, глубоко вдавшийся в сушу; слева над ней нависала гора, справа берег устремлялся вниз отвесным обрывом, и там, под скалами, в тихой воде лежали рыбацкие шхуны. Сети были выметаны, красно-желтые паруса грудами лежали на палубах. И, оказывается, уже вечерело.

— Не сердись, — с некоторым изумлением услыхал Эйрар свой собственный голос. — Я…

— Хватит! — перебил Рогей и зло дернул поводья — конь заплясал. — Вот что, приятель. Такой сонной мухе, как ты, я больше не попутчик. Я поскачу к тому повороту и, так уж и быть, подожду тебя там. Если опять заснешь по дороге и не поспеешь за мной, пеняй на себя. Тебе, чародею, должно быть, ночные ужасы нипочем. Ну, а я лучше заночую в гостинице «Звезда Каррены». Счастливо!

Он повернул коня и пустил его рысью, пыль полетела из-под копыт. Эйрар остался с горечью смотреть ему вслед. Рогей обошелся с ним несправедливо: заставил колдовать, потом потащил чуть живого в дорогу и сам же весь день бранил за нерасторопность. А что касалось морских демонов, Эйрар знал: не такие уж они были в самом деле демоны. Скорее просто злобные хищники. На миг взяло искушение плюнуть на все и не гнаться больше за Рогеем. Эйрар нахмурился и пятками пришпорил своего ленивого скакуна. Ослик прижал уши, но послушно затрусил вперед по дороге.

И тут ноги юноши начали быстро неметь.

До сих пор Эйрару всего трижды случалось изменять внешность с помощью заклинаний, причем один раз — случайно, когда он еще почти ничего не умел. Он помнил, о чем говорило это онемение: действие волшебства должно было скоро окончиться.

Он качнулся вперед и обхватил шею животного, в то время как мерзкое ощущение расползалось все выше по его телу. Он еще пытался управляться с ослом, но серый негодник оказался сообразителен: понял беспомощность седока и свернул к зеленеющему кусту орешника у обочины. Тьма захлестывала сознание; Эйрару смутно примерещились какие-то люди, внезапно возникшие из-за камней с возгласами: «А ну, ребята…» Он успел еще позлорадствовать, что Рогею, верно, приходилось не слаще, чего доброго, свалился с коня, если не додумался его придержать… Волосатые руки схватили ослика под уздцы, на голову Эйрара опустилась какая-то тряпка, насквозь провонявшая рыбой.

— Вправду волшебник, разрази меня гром! — воскликнул кто-то. — Только глянь, как у него рожа линяет!..

Эйрара стащили с седла на дорогу. Он пытался сопротивляться, но тщетно. Будь он в полном порядке, он бы, пожалуй, сумел вырваться и убежать, ибо похитители из них были еще те, — этакие бережные медведи, боящиеся повредить хрупкую драгоценность.

— Не обижайся, дружище, — проворчал над ухом чей-то голос. Четверо подняли Эйрара за руки и за ноги и самым непочтительным образом понесли через дорогу, затем по тропинке между скалами вниз, несколько раз пребольно задев мягким местом о камни.

— Ты уж не обижайся, — повторил тот же голос, и с Эйрара сдернули тряпку, без того уже сползшую наполовину. — Честно, мы ведь ничего такого не сделали ни тебе, ни тому другому. Сделай уж милость, не проклинай!

Морщась, Эйрар выплюнул попавшую в рот рыбью чешую и попробовал встать. Ему помогли подняться, но тут же схватили за руки.

— Чего вам от меня надо? — выкрикнул он. — Я не буду служить Фабрицию!..

Он не сомневался, что за все случившееся следовало благодарить сладкоречивого негодяя, с самого начала желавшего выпроводить его в море.

— Ну и не служи, коль не хочешь, — отряхивая кудлатую бороду, сказал другой похититель. — Мы сами никого не признаем над собой господами. Ни твоего Фабриция, ни тех, кто носит вот это, — он коснулся руки Эйрара, и наследник Трангстеда увидел, что по каким-то причинам — быть может, и из-за его собственной ворожбы — кольцо Мелибоэ вновь превратилось в простую железку.

— Мы, — продолжал бородатый, — вольные рыбаки, и ежели кого слушаемся, так разве только нашего Загребного. Коли ты ему понадобился, значит, быть по сему. Полезай-ка на борт!

Голова была ясной, но мышцы по-прежнему казались безжизненными, точно сухая трава. Эйрар обвел взглядом обращенные к нему лица: рыбаки взирали на своего пленника с осторожным любопытством, как на какое-то ходячее чудо. «Вот до чего доводит образование…» — подумал он с невольной усмешкой.

— Что ж, придется, — сказал он наконец, и кто-то подал ему руку, помогая перебраться на борт суденышка, искусно причаленного к прибрежным камням.

6. На Йоле. Первый сказ о колодце

— Вон туда, вниз, — указал ему бородатый на палубный люк, откуда исходила жуткая, с точки зрения сухопутного человека, рыбная вонь. Впрочем, маленький кораблик-йола оказался не только замечательно опрятен снаружи: его внутреннее устройство изумило Эйрара продуманностью и простотой. На корме обнаружилась даже каютка и стол в ней; свет проникал сквозь крохотный иллюминатор. Эйрар вошел и уже не особенно удивился, оказавшись лицом к лицу с Рудром, предводителем вольных рыбаков — Загребным, как они его называли.

Привстав, Рудр пожал юноше руку и указал на лавку напротив:

— Добро пожаловать, господин чародей.

Эйрар усмехнулся:

— Я слышал — тюремщики редко отказывают узникам в гостеприимстве…

Тень пробежала по лицу рыбака — то ли гнев, то ли нечто другое.

— Можешь считать себя пленником… если не хочешь взять в толк, что на самом деле тебя от смерти спасли. Я-то ведь знаю — у мариоланских коггеров вечно рты нараспашку, точно у карпов, уф-ф… и скоро они поймут, что с графом это не пройдет… да не было б поздно. Безрассудным его прозывают, и справедливо… но он не глупец. Не хочу иметь ничего общего с этим их недоношенным восстанием и тебе, уф-ф, не дам!

— Благодарствую. — Эйрар даже не пытался спрятать насмешку. — Куда как мило с твоей стороны…

Рудр поднялся и, глядя куда-то поверх его головы, неожиданно громовым голосом рявкнул:

— Эй, вы там! Толлинг, Паури! Отчаливаем!

С палубы донесся тяжелый топот ног, и Эйрар ощутил, что йола двинулась. Рудр снова уселся:

— Как у нас говорят — ветер не выбирает, ветер дует на всех, уф-ф. Да… Что верно, то верно, ты на самом деле нам нужен. Морские демоны, чтоб им!.. Мелибоэ когда-то нас здорово выручал, но как доверять ему после всего, что ты наговорил третьего дня? Да еще с этим восстанием? Уф-ф! Поколдуй нам, парень, а за нами не пропадет… да и времечко опасное пересидишь. Мы, вольные рыбаки, слов на ветер не бросаем. Ну? Что скажешь?

Эйрар невольно припомнил речи Рудра на собрании и подумал, что вольный рыбак был на самом деле не столь уж бесхитростен.

— По-моему, — сказал он, — стыд и срам отсиживаться в стороне, когда другие поднимают мечи во имя Крылатого Волка…

Рудр тяжело перевел дух:

— У нас на островах тоже пруд пруди юных сорвиголов вроде тебя! Отправляются во льды за китами, а старый Рудр потом наживай седые волосы, объясняя их подружкам, отчего это женихи не вернулись. У тебя есть девчонка?..

— Нет.

— Уф-ф… ну так вот. Если я что-нибудь смыслю в людях — ты из тех, кого называют счастливчиками. А теперь послушай старого Рудра. Твоя удача пригодится не только тебе одному, так что не лезь в пекло, сынок. Лучше поберегись. Поверь старику; храбрецы — это те, кто ни о ком не печется, лишь о себе.

Эйрара не слишком-то убедили эти слова, но он промолчал, ожидая, что Рудр скажет еще. Рыбак долго смотрел на него, отдуваясь, и наконец заговорил снова:

— Ну что ж… я не слепой, вижу, что уговаривать тебя бесполезно. Может, ты и прав. Как у нас говорят: стой на своем и начхай на всех… включая императора Аурариса. Да, заставить бы тебя, так ведь тоже не выйдет, знаю я вас, колдунов… дунете, плюнете, и готово, и попался, как рак в кастрюлю. Уф-ф!.. Ладно! Поговорим по-другому. Предлагаю тебе честную сделку… небось, думаешь — и что это я могу такого тебе предложить? Да, я всего лишь старый, заскорузлый рыбак… но я пережил не одного короля. И если я говорю, что ребята из Мариолы затеяли варить кашу под скверной звездой, значит, так оно и есть, и ввязываться незачем. Вот… поворожи нам, пока не сменится луна. Это не так уж сильно оторвет тебя от твоих любимых сражений, если, конечно, там вообще что-то начнется. А потом я высажу тебя на берег с пятью десятками моих молодцов под началом Долговязого Эрба. Ну?.. Согласен?

— Здорово ты меняешь галсы, Загребной, — сказал Эйрар. — Ты же только что клялся, что палец о палец не ударишь, чтобы помочь Мариаполю. И тут же швыряешь в огонь полсотни парней!

— Ага… уф-ф, уф-ф. Я сразу сказал, что ты из счастливчиков, и рад повторить. Повторю и другое: когда поднимется Мариаполь, герцог Роджер тут же примется созывать под свои знамена бойцов… — Он неловко пошевелился, и Эйрар с изумлением заметил слезу, скатившуюся по морщинистой, заросшей седой шерстью щеке. — Наша земля… Наше море смердит, покуда Дейларна гнет шею перед Алым Пиком… Гильдиям валькингов нипочем не скинуть, да и этим южанам-наемникам… плясуны с оружием, разрази их! А мы, рыбаки, первыми окажемся на рифах, когда Мариаполь растопчут. До сих пор графа Валька если что и сдерживало, так разве страх перед восстанием… А когда восстание вспыхнет и будет подавлено… одна надежда, что он не захочет связываться с Салмонесским Бастардом… если мы вступим с ним в союз. Вот я и жертвую пятьюдесятью, чтобы спасти всех… спасти всех…

Осекшись, он отвернулся. Эйрар напряженно обдумывал услышанное. Кажется, на сей раз Рудр действительно был искренен — в отличие от того собрания Железного Кольца в Нааросе. Стать предводителем полусотни!.. Эйрар был не столь уж скверного мнения о себе и полагал, что из него получится неплохой вождь. Искушение почти побороло в нем врожденную крестьянскую осторожность; он знал, что блеск в глазах выдает его с головой, но все же счел за благо спросить:

— Но почему я?.. — И тотчас вспомнил, как произносил те же слова в хижине волшебника Мелибоэ.

Снаружи слышались крики, йола начала мерно раскачиваться, выйдя из-под прикрытия берега в открытое море. Рудр-Загребной сморгнул, стряхивая горестную задумчивость, и повернулся к Эйрару с выражением, которое вполне могло сойти за улыбку:

— Да потому хотя бы, что ты не из наших. Мы, вольные рыбаки, привыкли жить всяк сам по себе и никого не звать господином. И пока каждый сам строит себе баркас и сам ходит на промысел — да, все в порядке. Но когда горизонт начинает обкладывать, вроде как теперь… Мои молодцы страх норовисты насчет всяких там предводителей, ну точно, как ваши вастманстедские крестьяне. Но покажи им, что ты взаправду кое-что умеешь такое, с чем им по гроб жизни не совладать — послушай старого Рудра: они за тобой в огонь и в воду пойдут.

Привычный к морской качке, он поднялся, извлек из стенного шкафчика черную бутыль и две оловянные кружки:

— Стало быть, парень, мы с тобой теперь заодно. Да здравствует Кольцо!

Он поднял кружку. Эйрар встал и чокнулся с ним.

…При ближайшем знакомстве рыбаки показались ему, в общем, в самом деле похожими на его собственных сородичей; ну, разве еще чуть менее словоохотливыми. Впрочем, как знать, быть может, они вели себя с ним таким образом из-за его репутации чародея. Дома на него никто и не думал коситься, дома редко кто не умел творить простенькие заклинания, ведь и нечисть была все больше мелкая. А может, дело было в том, что моряком он оказался скверным, качка заметно донимала его, и это не внушало им уважения?..

Легкий бриз тянул с гор, едва наполняя паруса йолы и других рыбацких судов, шедших поодаль. Тем не менее, когда Эйрар выбрался на палубу подышать воздухом и оглядеться, у него дух захватило от вида парусных кораблей, шествовавших по волнам, подобно величавым красавицам, разодетым в яркие платья.

К закату Спанхавид превратился в синюю полосу на горизонте. Ветер начал свежеть, и красавицы обернулись вдовами в просторных одеждах. Вспыхнули сигнальные фонари. Эйрар рад был снова спуститься вниз и прилечь у огня, разведенного в каменном очажке. Ради его прибытия рыбаки выставили сладкого вина из Двенадцатиградья и подогрели его с пряностями на раскаленной железной плите. Вино малость развязало им языки, и Эйрар не преминул воспользоваться этим, чтобы расспросить, как это они обзавелись своей знаменитой хартией вольности.

— Наследие Серебряной Поры, — ответил кто-то. — Это, стало быть, когда Аргентарий был королем. То есть прежде, чем династия приняла золотой императорский титул. В те дни язычники еще вовсю разгуливали по стране, так что король правил лишь Мариолой да Вастманстедом, а седьмой Вальк сидел у себя в Бриелле, точно в орлином гнезде, и держал крепкий союз со всеми северными провинциями. Аргентарий, правду сказать, был славным воякой, — отбил у язычников весь Скогаланг, да! Только он тогда еще не испил из Колодца, вот счастье ему то и дело и изменяло. Одну битву выиграет, другую тут же проиграет. Ну так вот. Ставорна в те времена была просто вольным городом, и правили в ней трое синдиков: Астли, Бекар и… как там его? — Дерривонт. Самые умные мужики были во всем Корсоре, а то и во всей Дейларне, а из них троих больше всего ума досталось Астли. Даже птиц, сказывают, разумел. Уж как хотел его король Аргентарий забрать к себе в Стассию, ко двору, только он не сдвинулся с места. Пришлось Аргентарию самому ехать к нему в Ставорну советоваться, когда приперло. Коронованный король, это ж подумать надо! Вот какие дела совершались в прежние времена.

— Кажется, я знаю, что было дальше, — сказал Эйрар. — Мы в Вастманстеде с колыбели слушаем рассказы о Колодце и королях…

— Мало ли что вы там слушаете: наши деды все это видели своими глазами, — зашумели рыбаки. — Давай рассказывай!

— Этот Астли, — продолжал рассказчик, — жил в скромном домике возле городских ворот. Он поздоровался с Аргентарием, как будто тот был простым горожанином, явившимся за советом. Выставил на стол вина и орехов, сели они разговаривать. Аргентарий и выложил ему все без утайки: дескать, вот взяли они городишко в Скогаланге, а язычники тут же устроили налет на Белоречье… а может, его, короля, призывали с войны назад, разбираться с морскими разбойниками Двенадцатиградья… ладно, неважно. Выслушал его мудрец, посмотрел этак искоса, да и говорит: есть, дескать, средство. Ежели, значит, коронованный король изопьет в нужный час из Единорогова Колодца, и он сам и все его королевство обретут умиротворение до конца своих дней.

«О каком умиротворении ты говоришь? — возмутился Аргентарий. — Половина Дейларны, вотчина моего деда, во власти язычников и платит им дань девственницами!»

«По-твоему, — сказал Астли, — лучше платить дань юношами, которых ты каждый день теряешь в сражениях? Люди ко всему способны привыкнуть, — продолжал он. — Испив из Колодца, ты так или иначе доживешь умиротворенным до самой кончины.»

«В таком случае, — ответствовал король, — хоть бы уж скорей наступила она, эта кончина. Какое там удовлетворение — вовсе не жизнь, когда Дейларна в ярме! Да, видно, зря я сюда пришел, ибо ничего нового от тебя что-то не слышу.»

«И все-таки, — говорит ему Астли, — у тебя маловато сил, чтобы поправить дело вооруженной рукой. Вот что: а не заключить ли тебе союз с соседом, Дамастетилем из Скроби? С ним выйдут на битву добрых полсотни баронов, каждый с войском, я уж не говорю про его воеводу, герцога Микала: это полководец не хуже тебя самого. Он встанет за твоей спиной, как преданный брат.»

«Я думал об этом, — вздохнул Аргентарий. — Но в качестве платы за этот союз…» — и опустил голову, и Астли не стал ни о чем его спрашивать, ибо знал: платой должна была стать женитьба короля на единственной дочери Дамастетиля, принцессе Край, некрасивой и уже не молоденькой. У нее была смуглая кожа и гладкие черные волосы, постоянно казавшиеся немытыми: видно, она пошла в мать, принцессу из страны Ураведу… Говорят, герцог Микал был влюблен в нее. Никто не знает доподлинно, но это похоже на правду, — иначе зачем бы столь славному полководцу торчать там при дворе? Старый герцог Дамастетиль к тому времени начал потихоньку выживать из ума и совсем свихнулся на доченьке, все думал, как бы выдать ее замуж за царственную персону: она ведь была наследницей Скроби. Отказал бедняге Микалу и еще куче других женихов и был непреклонен, хотя во всем остальном давно уже ее слушался. Приводил ее, понимаешь, всякий раз с собой на Совет и в конце обязательно с улыбочкой спрашивал: «А что думает моя маленькая принцесса?»

Так вот, Аргентарий и Астли оба знали про все это и долго молчали, и наконец король выдавил сквозь зубы:

«Дать слово — значит держать его, а свадьба должна быть вершиной любви… так учил меня отец.»

«Кажется, ты что-то говорил о народе», — ответил Астли, и Аргентарий встал и ушел, не добавив ни слова, но позже прислал старику хорошие подарки в знак благодарности. Вот это я называю королевским поступком. А еще он отправил Толо-с-длинным-подбородком сватом к Дамастетилю — просить для себя руки его дочери Край… Да… А вот чего ты, вастманстедец, уж точно не слышал, так это — когда король Аргентарий выходил от Астли, мало что видя перед собой, он налетел в дверях на девушку, несшую им вино на подносе, и поднос грохнулся на пол. Аргентарий был вежливым королем: извинился и помог ей вытереть лужу, и пока они ее вытирали, разглядел, понимаешь, что она была стройненькая, беленькая и так далее, в общем, прехорошенькая… единственная дочка Астли, Ланхейра, вот оно что. Вообще-то ничего особенного в ней не было, таких девчат в Дейларне навалом — просто, знать, короля без ножа резала дума о кривоногой дурнушке Край, — вот и пал королевский глаз на Ланхейру.

Сказывают, пока они подбирали с йола черепки, его рука коснулась ее руки, и тотчас разбежался по жилам то ли огненный яд, то ли ядовитый огонь… Смолчал бедолага король, честь честью поехал играть свадьбу с Край. Только вот пить с ней из Колодца, как это водилось у королей Стассии, не пошел. Отговорился тем, что ему, мол, еще воевать, а Колодец, того и гляди, отнимет у него воинскую сметку… Ты, господин чародей, верно, думал, будто в самом деле назубок знаешь историю королевского дома? Спроси лучше нас, рыбаков с архипелага Джентебби. Ведь это к нам королева Край приехала брюхатая и поселилась в старом доме на острове Вагей, на склоне горы. Она была ведьмой, как все там в Ураведу. Она была такая маленькая и очень молчаливая, и, понимаешь, каждую ночь гуляла по берегу. Люди бают — с рыбами разговаривала, а что синие огни в ее окнах то и дело горели, так это уж точно. Королю Аргентарию, бедняге, пришлось-таки переспать с ней, ведь надо же продолжить династию — она и принялась вить себе гнездышко. Властности в ней не убавилось, только теперь под ее началом было рыбацкое хозяйство Вагея, а не Скроби, которым она правила от имени батюшки-герцога. Представляешь, королева сама покупала капусту и торговалась, говорят, до последнего медного айна. И без конца заставляла слуг рассаживать вокруг дома деревья да всякие там цветочки. Хорошо жилось в те дни на Джентебби! Милостива была Край и щедра, ведьма там или не ведьма. И она ждала к себе короля…

А король объявился в Ставорне самое позднее через неделю после того, как последнего язычника спихнули в море со скал у Большого Лектиса. И, понимаешь, прямым ходом — к Астли. И кто же вы думаете встретил его прямо в воротах? Ясное дело, Ланхейра, и ему показалось, будто они с ней вот только что собирали черепки с пола… даже платье на ней, и то было то самое. Уж знала, верно, что он к ней заявится. Я вам, ребята, вот что скажу: по части предвидений даже королю с влюбленной женщиной не равняться.

«Входите, ваше величество, — говорит она Аргентарию. — Три года мы вас не видели…»

«Долгий срок, — ответил он и пошел в комнату к синдику. И когда они с Астли остались вдвоем, он сказал ему: — Настанет ли хоть один-единственный день, когда я смогу не думать о долге? Я освободил Дейларну, а сам попал в кабалу…»

Астли долго сидел молча, потягивая сладкое вино и размышляя.

«Остров Вагей, — сказал он наконец, — лежит как раз на полпути между Дейларной и Стассией. Красивое место и подходящее для столицы двух королевств. Двое, испившие из Колодца, сумели бы прожить там счастливую жизнь… умиротворенную жизнь.»

«Счастливую? Умиротворенную? — вскричал Аргентарий в точности как три года назад. — Отдать этой ведьме то, что мне самому больше не принадлежит — мое сердце? — Старик не ответил, и он продолжал с отчаянием: — Тот раз у меня был хотя бы выбор. А теперь?»

«Чем ближе к вершинам, тем круче становятся горы, — промолвил мудрец. — Ну, да не мне объяснять тебе это. Решай сам, что для тебя дороже — женская любовь или корона.»

«Да плевать я хотел и на корону, и на королевство! — вспылил Аргентарий. — Пусть герцог Микал… — Но заметил улыбку Астли и сник: — Да, конечно, ты прав, он сразу окажется под ее каблуком, и не я один от этого пострадаю. О Небо, осталось ли еще в этом мире хоть что-нибудь незамаранное?..»

Астли так ничего ему и не ответил. Король покинул его и уехал в Малый Лектис, и Ланхейра отправилась туда с ним.

Там они прожили почти целый год в любви и полном согласии, и она родила ему сынка по имени Моркар. Однако потом пришла весть о немирье между Бабоем и Пермандосом, причем оба города выслала корабли и нещадно грабили берега. Аргентарий действовал решительно, как всегда. Вышел в море, передав баронам приказ присоединяться. Ланхейре же было ведено ехать в Стассию, во дворец, и там ждать его возвращения. Королева Край выведала обо всем этом у мореходов Джентебби — ведь это наши посудины переправляли мариоланское ополчение на войну. И вот она собирает своих приспешников, этих синемордых из Ураведу, и отправляется Ланхейре наперерез. И как раз подгадала, должно быть, не без колдовства, — застигла ее в шхерах возле устья Наара. Да, злое дело там совершилось: на корабле Ланхейры перерезали всех, кроме ее самой и сынишки. Их двоих бросили в море, да еще распустили слух, будто это дело рук пермандосских пиратов. Вот так…

Одного только не учла королева Край, — в тамошних шхерах самая рыба, а где рыба, там и рыбаки. И вот один вагейский кораблик набрел, понимаешь, на судно, полное трупов, а неподалеку нашли и Ланхейру, — она все еще держалась на воде, завернув сына в свой плащ. Дело было к осени, и она простыла насмерть, бедняжка, но перед смертью успела-таки рассказать, что с ними на самом деле случилось. Говорят, когда королю Аргентарию передали, он сразу кинулся на Вагей, и по дороге люди мало что от него слышали, кроме приказов. Он велел привести королеву на площадь, и весь остров сбежался взглянуть, как ее будут судить. Что ж, Аргентарий задал ей только один вопрос: «За что?»

«За то, что ты презрел мою любовь, — ответила Край. — Попробуй-ка презреть мою ненависть! О, я отомщу, и это будет славная месть! Ты, побрезговавший испить со мной из Колодца, породишь династию королей, даже императоров, — но все будут с червоточинкой, все будут тщетно пить и пить из Колодца, стремясь к недосягаемому умиротворению и взыскуя славы, которой не достойны… А эти рыбаки — вас, неблагодарные, ответившие предательством на мою щедрость — вас я проклинаю! От рук морских демонов познаете вы Хохочущий Ужас!..»

Ей позволили уложить волосы по-ураведийски и перерезали горло. Мы, рыбаки, получили от Аргентария вечную хартию вольности. Герцог Микал удалился от двора и выстроил себе замок на самой границе с Миктоном; от него пошли герцоги Ос Эригу. И все это истинная правда — так рассказывал мне мой дедушка, Гийор Седовласый.

— А что сталось с Моркаром? — спросил Эйрар.

— Да ничего хорошего. Моркар и его сын сделались пиратами. В царствование Аурункулия оба попались лотайским купцам и угодили на виселицу. Ну, хватит болтать, пошли-ка на палубу! Слышишь, кричат? Должно быть, Вагей уже показался.

7. Снова на Йоле. Подарки и отдарки

Над морем вовсю светила луна; оказывается, они уже входили в лагуну. Вагей высился впереди, похожий на спящего сфинкса. Между каменными лапами, далеко вытянутыми вперед, было удивительно тихо — рыбаки, переговариваясь, вытаскивали весла. Домики на берегу казались плоскими в лунном пепельном свете: казалось, дремлющий сфинкс надел ожерелье.

— Она жила вон там, за горой, — вытянул руку рассказчик. — С тех пор там никто так и не поселился.

Эйрар промолчал. Слабость и дурнота, причиненные колдовством, почти улетучились, но поздний час и резкий ночной холод вызывали неодолимую зевоту. Весла мерно поскрипывали: не занятые греблей спускали и сворачивали паруса. Всматриваясь, Эйрар разглядел на берегу фигурки встречавших. Неподвижно и молча стояли они у края причала. Неверный свет делал их похожими на сгрудившихся детей.

— Твои?.. — спросил он старого Рудра. Тот проследил направление его взгляда… и вдруг заорал, что было мочи:

— Лево руля!.. Демоны! Морские демоны!.. Лево руля, говорю! Эй там, внизу, не жалеть весел!..

Кормчий с руганью навалился на руль, разворачивая суденышко. Рыбаки лихорадочно прятали последние паруса, втаскивали на борт весла и кувырком скатывались в палубные люки — а странные существа между тем были уже в воде и стремительно плыли навстречу, высоко держа круглые головы и почти не поднимая волны. Эйрар сунул руку в кошель, судорожно ища Книгу… Проклятие! — она осталась внизу, в каюте, в седельной сумке. Где-то рядом грохнула крышка люка, раздался испуганный крик:

— Откройте! Впустите меня! Впустите!.. — И вот уже морской демон взлетел на палубу йолы по оставленному кем-то веслу и кинулся прямо к несчастному, протягивая короткопалые ручки.

Рыбак кинулся было бежать, но тварь оказалась проворней. Настигнутый зашелся жутким хохочущим криком. Голос его сорвался на визг. И вновь дикий, нечеловеческий смех сумасшедшего…

— Шевелись, чародей!.. Сюда!.. — позвал голос Рудра из приоткрытого люка. Но Эйрар, не слушая, со всех ног пролетел мимо него к гарпунам, сложенным на козлах у мачты. Еще одна черная тень легко перемахнула фальшборт и метнулась к нему. Эйрар успел заметить горящие глаза под низким широким лбом и перепончатые лапы, распахнутые для объятия… и вогнал гарпун прямо в скользкое горло, выкрикивая первое, что явилось на ум:

— Йа-ада, аулне!.. Сгинь!

Пронзенная тварь все-таки задела когтями его локоть.

Краткого мгновения оказалось достаточно — Эйрара охватил тошнотворный, чудовищный ужас, какого он не знал еще никогда. Он почувствовал, как встают дыбом волосы; а рот ощеривается по-звериному. Судорожным, непроизвольным движением он рванулся назад, выдергивая засевший гарпун… Морской демон рухнул на палубу, окатив напоследок Эйрара холодной, черной, пузырящейся кровью.

Страх тотчас пропал. Юноша огляделся, трудно дыша. Ночные твари бесследно исчезли. Корабли чуть покачивались на волнах, лишенные управления, легкий бриз играл наполовину спущенными парусами. Сумасшедший рыбак приплясывал возле мачты, то и дело разражаясь леденящим душу хохотом, всякий раз переходившим в отчаянный крик ужаса. Эйрар услышал такие же вопли, доносившиеся с других кораблей. Несчастные безумцы один за другим выбрасывались через борт, милосердная вода навсегда смыкалась над ними. Дошел черед и до бедняги на йоле: на глазах у Эйрара он отлепился от мачты, смертоносная пляска повлекла его к краю палубы — к борту.

Эйрар, с головы до ног заляпанный кровью морского демона, кинулся наперерез.