Зона: Очерки тюремного быта. Рассказы.

Когда мы вышли из дому, Вадим сразу же деловито осведомился:

— Достал?

Я показал простыню. Он внимательно осмотрел ее и с сожалением почмокал тонкими губами:

— Да… Не шик-блеск, но на первый случай сойдет. Я теперь буду к тебе приходить. Часто. Твоя мама разрешила, — помолчав, он добавил: — И ты ко мне приходи.

Мы поспешили смотреть помещение будущего кинотеатра. Дом у бабки Вадима был старый, приземистый, построенный из широченных почерневших бревен. По расчищенной дорожке от калитки мы прошли через утопающий в сугробах сад. В глубине сада, возле сараев и кучи наколотых поленьев стоял маленький домик, наполовину занесенный снегом. К времянке дорожки не было.

— Здесь надо будет расчистить, — распорядился Вадим, — лопата вон там, у крыльца.

— А почему я?

— Хорошо, — строго сказал Вадим, — я буду расчищать снег, а ты иди, созывай ребят. А потом собирай деньги — может, по шее получишь.

— А ты — не получишь?

— Я — нет. Я умею.

Конечно, собирать деньги с ребят мне вовсе не хотелось, да и не представлял я, как это делается. По пояс в сугробах, мы добрались до дверей домика, кое-как разгребли и притоптали ногами снег у входа и, с трудом отворив дверь, пролезли внутрь. Вадим включил свет. В домике оказалась печка, голая железная кровать с проржавевшими пружинами, стол у маленького окошка, длинная скамья и две табуретки. В нежилой комнате было выстужено, на дощатом потолке искрился толстый нарост инея. Вадим сразу взялся за дело.

— Стол вот сюда, к розетке, это для фильмоскопа. Один табурет мне, у входа, другой тебе. Простыню натянем на стене, здесь. Держи гвозди. Прибивай. Ровнее, подними правый край.

Вадим стоял за моей спиной и, прищурясь, смотрел на «экран»:

— Сойдет!

Напротив экрана мы поставили кровать и деревянную скамью. Подумав, опрокинули набок обшарпанную тумбочку.

— Здесь — зрители, — пояснил Вадим и заторопился: — Я иду. Ты быстренько расчисть дорожку и затопи печь. Я топить пока не умею. У нас там, в Москве, центральное отопление.

Мы выбрались во двор. Свечерело. На густо-синее небо выкатилась морозная луна и протянула меж темных стволов прозрачную серебристую дорожку. Показав мне лопату, Вадим побежал со двора на улицу, а я остался расчищать снег. Срезая деревянной лопатой тяжелые пласты слежавшегося снега и валя их в кучу вдоль намеченной дорожки, я поглядывал на чернеющий дом Вадимовой бабки, и мне все казалось, что из темных окон кто-то смотрит на меня — сердито и настороженно. Потом я притащил дров из поленницы и затопил печь. В домике сразу стало веселее, уютнее, и огонь пылал, потрескивал за прокопченной чугунной дверцей. Я снял шапку, уселся за стол напротив печки. И стал размышлять. Конечно, деньги мне были нужны. Хотя бы на тот же мотоцикл. Ездил бы я по степи, где никакой милиции нет, на зависть поселковым знакомым, но что-то в нашей затее было мне неприятно. Вадим так взялся за дело, что я только поспевал крутиться, во всем подчиняясь ему, и это задевало мое самолюбие. Что я, увалень какой-нибудь? Я мог бы и сам все это придумать, только… деньги собирать с ребятишек мне было все равно стыдно. Как же поступить? Я долго ломал голову, придумывал выход из мучивших меня сомнений, пока не вернулся Вадим.

— О, молодец! — крикнул он, поставив на стол фильмоскоп и коробку с пленками. Подбежав к печи, Вадим протянул к ней тонкие руки: — Теплая… Сейчас я буду запускать зрителей. Они за дверью стоят.

И вправду, за дверью послышались голоса, и какая-то девочка лет пяти заглянула в дом.

— Я уже захожу, — сообщила она.

Вадим отскочил от печки, схватил табурет и сел у дверей.

Девочка вошла, щурясь на яркий свет и потирая замерзший нос. Протянув руку, она вынула из варежки монетку и подала Вадиму. Тот взял деньги и спрятал в карман.

— Проходи, следующий! — крикнул он.

В дверях столпились малыши-дошколята и, толкая друг друга, начали совать деньги.

— Не торопись! По очереди! — покрикивал на них Вадим, ловко выхватывая из маленьких рук монетки. Одна упала, покатилась под ноги, и Вадим, нагнувшись, стал шарить по полу, а ребятня напирала на него, пока какой-то карапуз не перекувыркнулся через согнутую спину моего друга. Вадим, бормоча и вздыхая, выбрался из кучи ребят и, растопырив руки, начал опять выталкивать малышей на улицу.

— Я заплатил! Я ж заплати-и-ил! — ныл мальчик в большой бараньей шапке, а Вадим, небрежно нахлобучив ему шапку на глаза, вытолкал мальчишку вместе со всеми.

— Помоги! — позвал меня Вадим, но я сидел молча и все старался отвернуться, будто не имел к этому никакого отношения.

Наконец, Вадим впустил всех. Дети расселись на скамье, на кровати, и, отогреваясь, галдели весело. Вадим поставил на стол фильмоскоп и спросил у меня:

— Обращаться умеешь?

— Да чего уж там, как-нибудь… — вяло отмахнулся я.

— Не как-нибудь, а бережно! — назидательно произнес Вадим. — Держи пленку. Заряжай, — и, повернувшись к зрителям, объявил торжественно: — Ребята! Сейчас вы увидите цветной диафильм про Иванушку-дурачка, а после — про зверей. Диафильмы очень интересные, нужно слушать и не мешать. Тех, кто будет шептаться, шуметь и грызть семечки — выставлю за дверь. Понятно?

Дети, присмирев, серьезно смотрели на Вадима, а тот прошелся вдоль экрана, зачем-то потрогал его рукой, потом взял возле двери табурет и сел у выключателя.

— Сережа, крути медленно и читай с выражением, — сказал он и выключил свет.

Я навел резкость. На простыне появился Иванушка-дурачок. Диафильм почему-то оказался черно-белым. Читал я медленно, с «выражением», стараясь говорить всякий раз по-иному, и у меня, наверное, получалось, потому что ребятишки то смеялись весело, то ойкали испуганно, а из темноты изредка раздавался спокойный, строгий голос Вадима:

— Тихо! Чего раскричались? Выгоню!

Когда сказка кончилась, Вадим зажег свет.

— Сейчас будет про зверей в Африке, — сказал он и повернулся ко мне: — Заряжай!

В этот момент дверь распахнулась, и в домик в клубах пара ввалилась сгорбленная, закутанная в черный платок старуха. Она тащила за руку хлюпавшего носом малыша в бараньей шапке.

— Вадька! Зараза! — крикнула старуха, и я удивился ее сильному, высокому голосу. — Ты что ж это, подлец, кинотиятр открыл? Аферист! И деньги берешь?! Скоко же? Можа, поделишься с бабкой?!

Старуха подошла, быстро взглянула на меня и, поймав за шиворот Вадима, потянула к себе:

— Торгашское отродье! Я ведь не мамка родная, эта она с тобой чикается! Надо же подумать, мальчонка денежки выложил им, а они не пускают, на дворе морозят!

Вадим сопел и молча крутился, но бабка держала его крепко и вдруг, размахнувшись, влепила внучку звонкую оплеуху. Вадим заверещал, рванулся, упал на пол и забился, судорожно колотя руками и ногами о пол.

— Я тебя, Кощей Бессмертный, отучу ханыжничать! Сдохну, а отучу! — кричала старуха. — Брось придуриваться!

Она схватила Вадима за руку, попробовала оторвать от пола, но он завопил и еще сильнее стал колотить ногами.

Дети жались в углу, а я стоял, не зная — бежать мне или дожидаться расправы. Потом, решившись, я подхватил шапку и выскочил за дверь.

Спотыкаясь, бежал я по двору, а когда выскочил на улицу, то вздохнул облегченно. Услыхав за спиной крики, я опять припустился прочь от чужого дома, и сердце мое колотилось испуганно…

На следующий день в школе Вадим опять подошел ко мне.

— Привет! — сказал он. — Что, напугался вчера? Ерунда! Я же говорил, что бабка у меня — зверь! Плевать. Зато рубль двадцать собрали, держи половину, — он протянул мне горсть мелочи: — Бери, это ничего, что сорвалось. Я другое дельце придумал, расскажу — упадешь! На два рубля за день! Понял?

Я посмотрел на протянутые деньги, потом на Вадима и, повернувшись, пошел в свой класс.

— Эй, Сережа, ты что? — крикнул Вадим. — Боишься, да?

Я обернулся и, глядя в его синие, прищуренные глаза, сказал тихо:

— Ты больше не приходи ко мне… — и, помолчав, добавил подвернувшееся вдруг слово: — Кощеюшка!

Колька-Витамин

Окончилась зима. Весна взялась дружная, солнце сразу выкатило на светлое небо и запылало во всю силу. В неделю растаял снег, но привычной весенней грязи не было — земля быстро подсохла и в два-три дня покрылась молодой, сытой травкой. Пригретая степь зазеленела широко и весело, а на пригорках закивали пестрыми головками под мягким ветерком первые тюльпаны.

Перед весной я подружился с Колькой-Витамином. Колька был маленький, толстый и конопатый мальчишка, а Витамином его прозвали за то, что однажды он объелся витаминов и заболел. Учился Колька так, что Мария Дмитриевна не раз советовала ему перебраться в школу для дефективных.

Однажды Витамин, отчаявшись и не видя просвета из-за сыпавшихся на него со всех сторон двоек, подговорил меня, и мы пошли записываться в школу для дефективных детей.

— Отличниками будем! — уговаривал меня Витамин. — Там, говорят, на уроках плеваться можно! И в туалет выходить без спроса, я знаю, мне Генка говорил, ну, помнишь, у него сестра дурочка? — Витамин возбужденно хлопал меня по плечу: — Ну, идем, а? Я же знаю, ты тоже все время у Таньки списываешь…

В школу для дефективных нас не приняли. Тамошний директор, худой, желтолицый дядька, внимательно выслушав и кое-что расспросив у нас, принялся звонить куда-то по телефону. Он долго ругался, кричал в трубку и глядел при этом почему-то на Витамина.

— Довели детей! Да назови вас, извините, двести раз свиньей, на двести первый захрюкаете!

Так и пришлось нам вернуться в родную школу.

— Противный какой! — бурчал недовольный Витамин. — Жалко ему стало… Учились бы сейчас среди дураков… как хорошо!

Я тоже поддакивал другу, хотя в душе радовался — дураков я боялся. Еще стукнут чем-нибудь по башке или прирежут. Какой с них спрос!

— Слышь. Витамин… — сказал я, — а ты знаешь, им ведь, дуракам, справки дают. Так, мол, и так, дурак он — и хана. Шарахнет он кого-нибудь по черепушке до смерти, его мильтоны заберут, а он им раз — справочку! Сразу отпускают.

— Эх, здорово! — завидовал Витамин. — Я бы тогда Мишаньке накостылял…

Я пообещал, что мы вдвоем накостыляем соседскому Мишаньке без всякой справки.

Когда на следующий день мы пришли в школу, Мария Дмитриевна была с нами добра и приветлива. После уроков она велела ученикам не разбегаться и спросила, кто хочет взять Колю на буксир. Вызвалась Света Кузнецова, отличница и гордость класса. Света была знаменита еще и тем, что вела дневник и давала его читать всем. Несколько раз Мария Дмитриевна сама читала нам этот дневник. Записи в нем были примерно такие: «Сегодня утром я помогла старушке перейти через дорогу и донесла ей до дому сумку. Сумка была тяжелая. Потом я училась и получила по всем предметам пятерки. После уроков я ходила гулять. Когда я гуляла, то защищала слабых малышей от сильных мальчишек. Потом я нашла на улице котенка. Котенок мяукал жалобно. Я сбегала домой, вынесла свою любимую голубую ленту и повязала ему на шею красивый бант».

Мария Дмитриевна очень хвалила дневник и велела всему классу завести такие же. Дневники нужно было сдавать ей в конце недели на проверку и получить оценку за «хорошие дела».

Мы с Витамином все собирались-собирались завести этот дневник и понаврать чего-нибудь там, да так и не собрались.

Заниматься со Светой Витамин сразу согласился, но когда вечером возле его калитки остановилась красивая, чистенькая девочка, Витамин, прячась на дереве, запустил ей в голову гнилой картофелиной.

В один из ярких, по-летнему жарких дней в школу к нам пришли продавцы из книжного магазина — покупать подержанные учебники. Это означало, что совсем скоро — каникулы. У меня учебники никогда не покупали, потому что вид они имели самый неприглядный. Потом раздали табеля, и, покосившись на густые тройки и единственную пятерку — по пению, я поплелся домой. Каникулы.

К июлю, когда солнце выжигает степную зелень, трава буреет, сохнет на корню и не стелется под ногой, а крошится, ломается, и относит ее ветер облачком рыжеватой пыли. Недвижима степь под чистым, белесоватым, особенно высоким здесь небом. Только вдалеке мелькают серые, легкие клубки перекати-поля, да ковыль серебрится, волнуется на ветру. Жарко, пыльно и ветрено, дождей почти не было. Весь день дул знойный монотонный ветер.

Мы с Витамином купались в бочке.

— Тридцать пять! — кричал я, когда Витамин высовывал голову из горячей зеленоватой воды и таращил покрасневшие глаза.

— А теперь ты! — И я забирался в бочку и, глубоко вздохнув, окунался в затхлую воду, торопливо считая про себя: «Раз, два, три…» Нужно было просидеть под водой как можно дольше. В бочке было тесно. Спина и колени упирались в осклизлые прогудроненные стенки. Задохнувшись, я выскакивал, и в глаза мне било яркое солнце, а Витамин кричал радостно:

— Тридцать! Тридцать!

— Врешь! — отплевываясь, спорил я. — Сорок! Ты медленно считал.

— Как и ты мне! — не уступал Витамин.

В разгар наших состязаний подошел мой отец, вытащил меня из воды и перевернул бочку.

— В этом бассейне скоро лягушки заведутся, — сказал он. — Вот вам ведра, натаскайте свежей воды и плюхайтесь!

Конечно, воду таскать мы не стали, и купания прекратились.

Однажды мы с Колькой-Витамином нашли несколько пузырьков. Лежали они у забора, в куче мусора. Довольные, извлекли мы их и расставили тут же, чтобы разбить камнями. Когда первый пузырек разлетелся вдребезги от меткого попадания Витамина, он вдруг вспомнил:

— А папка пузырьки из-под своих лекарств сдает в аптеку, за деньги.

Мы собрали оставшиеся пузырьки, наскоро сполоснули под упругой струей из водопроводной колонки и понесли в аптеку.

Аптека была новая, построенная недавно. Когда она впервые открылась, школьники быстренько разузнали, что там продаются маленькие квадратные таблеточки от кашля — «Пектусин». Коробка таблеток стоила дешево — три или четыре копейки, а сами таблетки были сладкие и на вкус напоминали мятные леденцы. Половина моего класса, и я в том числе, объелись этих таблеток до тошноты, а Кольку, добавившего к «Пектусину» две баночки витамина «В», увезли на «скорой помощи» в больницу. С тех пор школьников в аптеку не пускали, а Колька получил свою необычную кличку.

Несмело войдя в аптеку, мы предложили свои пузырьки женщине за прилавком. К моему удивлению, она спросила:

— Чем будете брать? Деньгами или витаминами? Витамины очень полезны.

Колька принялся возражать против того, что витамины полезны, а я согласился получить аскорбиновой кислотой.

Выйдя из аптеки, мы побрели по теневой стороне пустынной улочки и вышли к магазину. Магазин был закрыт на обед, и возле его дверей, на крыльце, сидело несколько женщин. Здесь же стояла фанерная будочка с надписью «мороженое», и Колька укоризненно взглянул на меня:

— Вот… Мороженого бы купили! А теперь… Сам жри свою оскорбительную кислятину!

Мы постояли возле киоска с мороженым. Женщины на крыльце о чем-то вполголоса переговаривались, грызли семечки, и какой-то пьяненький, разморенный жарой мужичок сидел прямо на земле и спал, нахлобучив на глаза грязную засаленную кепку.

— Дай-ка! — сказал вдруг Колька. Выхватив у меня из рук витамины, он сунул их в карман и направился к женщинам. Немного не дойдя до них, Колька вдруг покачнулся и со стоном привалился к стене. Открыв рот и выпучив глаза, он тяжело дышал, с ужасом глядя перед собой. Женщины переполошились:

— Мальчик! Что с тобой, мальчик?!

Я тоже перепугался и подбежал к товарищу. Витамин слабо отстранил меня и пробормотал:

— Ничего… Щас… Щас пройдет… — он пошарил в карманах и, достав аскорбиновую кислоту, без сил опустился на землю.

Женщины вскочили, столпились вокруг, послышались голоса: «Доктора, позовите доктора! Мальчику плохо!»

Витамин тяжело застонал, высунув розовый язык, и дрожащей рукой положил на него огромную «лошадиную» таблетку. Он долго и сосредоточенно сосал ее, чмокал, и вот гримаса нестерпимой боли на его лице начала исчезать. Постепенно Колькина физиономия расплывалась в блаженной и умиротворенной улыбке. Наконец, он совсем оправился и, с трудом поднявшись, пояснил ошарашенным женщинам:

— Вот… Отпустило… Сердце…

Женщины сочувственно кивали, а продавщица вышла из киоска и протянула Витамину мороженое в вафельном стаканчике:

— На-ка, деточка. На здоровье.