Помоги проекту - поделись книгой:
В большинстве других государств после внутренних кризисов новый гегемонный нарратив гораздо быстрее вытеснял из публичного пространства все альтернативы, как мы могли убедиться на примере стран Восточной и Центральной Европы, а недавно и на опыте Испании. На протяжении нескольких десятилетий в Испании после демократизации страны сосуществовали франкистский и республиканский варианты памяти, однако в 2019 году с переносом останков Франсиско Франко из мемориала «Долина Павших» на муниципальное кладбище завершился процесс вытеснения из публичного пространства коммеморации авторитарного режима.
В Соединенных Штатах эти исторические нарративы четко разделены географически, в России же они перемешаны в одном публичном пространстве, за исключением некоторых региональных особенностей, вызванных локальными вариантами политики прошлого.
Первым важным различием в использовании прошлого политиками в России и в США является разный вес субъектов этой политики. В России политические силы, контролирующие государство, играют ведущую роль в формировании и использовании образов прошлого. Большая часть альтернативных нарративов либо формируется в полемике с государством, либо развивает какие-то его инициативы. Не государственные по происхождению инициативы, такие как «Бессмертный полк», государство старается подчинить или возглавить.
В Соединенных Штатах у государства, бесспорно, есть мощные ресурсы формирования нарративов. Однако мы видим, как не менее серьезные права на корректировку или коренную смену взгляда на прошлое предъявляют негосударственные группы, прежде всего активисты всевозможных левых движений.
Вторым различием является сам вес прошлого в общественных дебатах. В современных США при всем обострении боев за прошлое оно очевидно проигрывает современности, и снос памятников деятелям Конфедерации иллюстрирует не столько отношение к Гражданской войне, сколько сегодняшнюю остроту расовой проблемы. В России прошлое до сих пор влияет на общество — война и репрессии не оставлены позади, а остаются актуальными референтными точками в современных спорах.
Одним из факторов этого различия является то, что США — нация иммигрантов. Для большой части американцев история пилигримов, отцов-основателей и даже Гражданская война не соотносятся с историями их семей, прибывших в Америку в конце XIX века или позже. Сегодняшнее американское общество не тождественно американскому обществу полуторавековой давности, и переформатирование прошлого нации в политических целях легко находит массовую поддержку. В России современное общество ощущает себя тождественным советскому и в значительной мере дореволюционному. Большинство людей не могут проследить свою родословную дальше третьего-четвертого поколений, но знают, что предки жили на этой же земле, и отождествляют свою память с гегемонным нарративом о прошлом. В таком традиционном подходе манипуляции с историческим нарративом вызывают сопротивление.
Наконец, третьим различием можно назвать существование серьезных вызовов российской версии прошлого со стороны внешних сил — прежде всего стран-соседей России. Соединенные Штаты не ведут споров о прошлом ни с Мексикой, ни с Канадой, ни с кем-либо еще — притом что взгляд на некоторые ключевые моменты этого прошлого у этих стран отличается кардинально.
Политика в России и в США сфокусирована на разных повестках дня, и этот факт влияет на то, под каким углом в ней рассматривается и как используется прошлое. В США главная линия раскола — расовая проблема, а современные бои за историю маркируются как часть «культурных войн» или «политики идентичности». В силу этого политический взгляд на прошлое акцентируется на расовом неравенстве и конструирует генеалогию социальных групп, которые ранее не обладали собственным прошлым.
В России же в центре политической повестки дня находятся отношения государства и общества, поэтому основные войны памяти идут вокруг последствий репрессий, а коммеморация Великой Отечественной войны используется как политическое средство сплочения вокруг режима. Однако не только репрессии относятся к «истории слабых» (тут можно отметить сдвиг фокуса в разговоре о репрессиях с расстрелянных маршалов и отправленных в «шарашки» ученых на массовую гибель крестьянства и на судьбы неприметных «простых» жертв советского режима). Появление «Бессмертного полка» заставляет корректировать и память о войне в сторону семейной памяти тех же «простых людей», не давая политическим элитам установить полный контроль над этой коммеморацией.
Споры по поводу прошлого никуда не исчезнут, потому что причина их лежит в современности. История лишь предоставляет материал и язык для современного политического конфликта. Можно, однако, договориться о границах «исторических» конфликтов, как договариваются о неиспользовании некоторых приемов языка и конкретных слов в дипломатическом диалоге. Можно понять, что множественность прошлого теперь с нами навсегда. И научиться жить с ней.
Поделиться книгой: