Рихард Зорге. Легенда разведки

Проще всего было поддерживать связь с «белыми» членами группы. Европейцы в Шанхае могли общаться, не вызывая подозрений. Пользуясь статусом экстерриториальности, члены группы, жившие на территории сеттльмента и французской концессии, хранили документы у себя дома, а если возникала какая-то опасность, то оставляли на хранение у друзей. Более того, европейцы из группы Зорге не только общались, но и ходили друг к другу в гости, устраивали вечеринки и пикники. В общем, та еще конспирация…

Разведка в стиле казино

Но и это было еще не все, что Рихард получил от Агнес. Та не только предоставляла в распоряжение Зорге всю проходившую через нее информацию и помогала подбирать помощников, но и знакомила с разными людьми, с которыми была знакома сама. Именно с подачи Агнес он стал членом элитарного «Китайского автомобильного клуба», президентом которого был сам Чан Кай-ши. Общаясь в этих светских кругах, Зорге добывал множество информации. Известный коммунистический деятель Герхард Эйслер, бывший тогда представителем Коминтерна в Китае, впоследствии назвал то, чем занимался его соотечественник, жизнью «в стиле казино».

Тут ему, конечно, очень помогала внешность, манеры, редкое обаяние.

«О нем нельзя думать, не видя его перед собой, — рассказывала через много лет Урсула Кучински. — Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот».

«Высокий стройный шатен с голубыми глазами, — это уже Макс Клаузен описывает. — Всегда живой, энергичный. Блистал остроумием и эрудицией. Имел успех у женщин. Любил быструю езду на мотоцикле. Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем…»

«Он был жизнерадостным человеком, не дававшим трудностям одержать верх над собой, — вспоминал Герхардт Эйслер. — Его отличало тонкое чувство юмора, порой он становился несколько ироничным. В тех ролях, которые ему приходилось играть в процессе выполнения задания, он чувствовал себя на редкость уверенно».

Нетрудно догадаться, что человек, наделенный таким букетом достоинств, легко заводил знакомства как с мужчинами, так и с женщинами. Как он предпочитал общаться с женщинами, уточнять не будем, ясно и так. Ну а с мужчинами самое милое дело — выпить рюмочку вина или чего покрепче в одном из многочисленных казино, которыми был буквально наводнен Шанхай, город денежных иностранцев, военных и спекулянтов. «Он жил среди германских офицеров и слыл завсегдатаем офицерских казино, — рассказывал Герхардт Эйслер. — Таким образом ему удалось подготовить хорошую основу для своей разведывательной работы…»

Макс Кристиансен-Клаузен оставил описание «тусовочного» стиля Зорге:

«Рихард предпочитал носить удобные спортивные костюмы с брюками гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что ее название еще можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска — нет. Если он бывал в кругу немцев — военных или штатских, — это были, как правило, “Дойче гетрайде-цайтунг” или “Франкфуртер цайтунг”, в англо-американской компании — лондонская “Таймс”. Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, неистовым репортером». И дальше: «Ради нескольких отрывочных сведений ему приходилось иногда проводить целые ночи в таких нанкинских увеселительных заведениях, как “Клабхауз”, “Интернэшнл клаб” или “Ротари клаб”, накачивать вином своих собеседников, развязывая им таким образом языки. (“Приходилось!” Можно подумать, он делал это без всякого удовольствия! — Е. П.) При этом он всегда знал о тех, с кем говорил, больше, чем они о нем. Еще во время своего пребывания в Германии, например, он собрал персональные данные главным образом тех военных советников, у которых можно было предположить в дальнейшем наилучшую осведомленность; эти данные, как он не раз говорил нам, давали ему возможность в итоге в дружеской беседе “выпотрошить их, как жирного рождественского гуся”».

Человек он был сверхобаятельный, отличный собутыльник, так что неудивительно, что многие не прочь были провести время в компании этого известного журналиста и не менее известного светского льва. И нельзя сказать, что этот стиль жизни и работы был так уж противен самому Рихарду. Он с удовольствием занимался разведкой подобного рода: ходил по кабакам, много пил и много говорил — правда, надо отдать ему должное, никогда не говорил лишнего! — время от времени в пьяном виде ввязывался в драки, иной раз позволял себе и более отчаянные и опасные авантюры.

Как уже говорилось, Рихард состоял членом «Китайского автомобильного клуба», где председателем был глава китайского правительства.

«Чан Кай-ши, как автомобилист, был большим хвастуном, — вспоминал Герхардт Эйслер, — что тут же вызвало у Рихарда желание проучить хвастливого генералиссимуса. Перед одним ралли он начинил свечи зажигания в машине Чан Кай-ши обычным графитом, так что искра отклонилась и не произошло контакта. Привыкший к победам президент клуба ни разу не вышел на старт, пока не нашел неполадку».

Можно себе представить, как смеялись над незадачливым автомобилистом немцы в казино за бутылкой водки. Хулиганство было опасным: в Китае за такие фокусы можно «нечаянно» поплатиться жизнью — но не быть раскрытым. В самом деле, кому придет в голову, что разведчик станет заниматься подобной ерундой?

Позднее этим же способом Зорге как-то раз вывел из строя машину курьера, который ехал к Чан Кай-ши из района боевых действий. Курьер прибыл с большим опозданием, и вооруженные силы китайских коммунистов успели занять несколько населенных пунктов. По-видимому, с помощью таких вот мелких диверсий Зорге компенсировал запрещение привлекать коммунистов к разведработе.

В Шанхае было много немцев, и встречи иной раз случались просто невероятные. Так, еще в годы войны Рихард в эшелоне познакомился с человеком по имени Эрих Эбербек. Они разговорились, выяснилось, что Эрик — ветеринар, после войны собирается сдавать кандидатский экзамен. И вот в 1931 году Зорге узнал, что некий Эбербек, ветеринар, подписал контракт на поездку в Китай в качестве военного советника. Не тот ли самый?

Оказалось, тот самый и есть. Естественно, со старым знакомым грех было не выпить. По ходу сидения в офицерском казино Эрих рассказал Рихарду, что занимается выведением новой породы мулов, особенно выносливых и сильных. Зачем? А эти китайцы хотят на мулах транспортировать свои новые орудия. На мулах? Какие, спрашивается, орудия можно транспортировать на мулах? Немецкие, их сконструировали специально для Китая и скоро начнут поставлять. Такое орудие легко разбирается на восемь частей, каждая из которых грузится на мула — и вперед: пройдут по любому бездорожью. А скоро из Германии прибудут инструкторы — обучать этих тупых косоглазых обращению с пушками. Уже организован учебный центр с полигоном…

Впрочем, про учебный центр Рихард к тому времени знал. Его китайские агенты убедили повара инженера-строителя Ярона сфотографировать всю геодезическую документацию по строительству. Теперь понятно, для чего делают новый полигон.

Вообще китайцы и фотография — это особая тема. У немецких военных советников и прочих европейцев, к которым наши разведчики имели особый интерес, — у всех были китайские слуги, а у некоторых — и китайские жены. Естественно, читать по-английски и по-немецки слуги не умели, да большинство из них и по-китайски-то не умело читать. Поэтому хозяева считали, что в их кабинетах секретные документы в полной безопасности, и часто не считали нужным убирать их со стола не то что в сейф, но даже в ящик. Этим и пользовались разведчики.

Так, например, им понадобилось достать код китайской правительственной связи. У Макса Клаузена, который, будучи радистом, большую часть времени все равно сидел без дела и слушал чехарду в эфире, родилась идея: почему бы не заняться радиоперехватом? Естественно, то, что передавалось открытым текстом, их не интересовало. Значит, надо доставать шифры и коды, хорошо бы правительственные или армейские.

За два месяца Зорге выяснил, что основной полк связи войск Чан Кай-ши базируется в Синьцзяне и что кодированием занимается немецкий офицер-связник по фамилии Штёльцнер. Зорге поехал в Синьцзян и вернулся невероятно уставший и без результата. Доступа к немцу не было никакого. Рихард и вообще-то тяжело переживал неудачи, а тут впал в полное расстройство и на предложение Макса посоветоваться с Цзяном только махнул рукой.

И все же выход нашел как раз хитроумный Цзян. У Штёльцнера была жена-китаянка, которая, как хозяйка, имела доступ во все помещения в доме, в том числе и в кабинет, куда не допускались остальные слуги. К обязанностям супруги она относилась по-китайски: чтобы сохранить расположение мужа, жена должна быть всегда красивой. Поэтому она регулярно ездила в Шанхай за дорогим бельем, шелковыми платьями и духами. Однако оплачивать покупки приходилось мужу, которому это совсем не нравилось. Такая вот проблема, особенно с духами сложно, ведь женщина должна хорошо пахнуть, а муж никак не может понять особой прелести дорогих французских духов…

В парфюмерной лавке и нашли общий интерес Цзян и очаровательная китаянка. Дальше уже пошли чисто технические тонкости. Джон, фотограф группы, сконструировал специальный фотоаппарат, намертво закрепив диафрагму и выдержку, а в качестве фиксатора расстояния до объекта съемки привязал к аппарату свинцовый шарик на шнурке. Теперь все было проще простого: положить бумагу под настольную лампу, с помощью шарика установить расстояние, снять, передвинуть кадр. Все. Ей дали аппарат и несколько десятков флаконов духов.

Естественно, читать китаянка не умела. Она некритически переснимала все бумаги на столе мужа. Чего там только не было: письма, страницы книг, инструкции, просто изрисованные листки бумаги. Но среди всего этого бедлама разведчикам досталось несколько армейских кодов и система их изменений, а также список телефонных номеров всех немецких военных советников.

Аналогичная история произошла с графом фон Мольтке, летчиком-инструктором учебного подразделения китайской авиации. Граф был преисполнен прусского снобизма, в свои тридцать лет носил монокль и, представляясь, щелкал каблуками и торжественно произносил: «Ствол Б, линия первая, ветвь первая, граф!». Однако и у этого графа были китайские слуги, «недочеловеки», которых он совершенно не опасался. Но у китайцев имелись свои счеты и с господином графом, и с режимом. И вот один из таких китайских солдат-боев в течение одиннадцати месяцев фотографировал все бумаги графа фон Мольтке, которые тот, ничего не опасаясь — а чего бояться, когда вся прислуга неграмотна? — оставлял просто на столе. Все данные отправлялись в Москву, где их сортировали: то, что имело интерес для СССР, оставляли у себя, а данные, касающиеся дислокации войск, военных планов и пр., пересылали в советские районы Китая.

Естественно, нечего было и думать посылать такой объем информации по радио. Этим способом отправляли только особо важные и срочные донесения, а остальные зашифровывались, переснимались на микропленку и доставлялись в Харбин, а уж харбинская резидентура занималась переправкой материалов через границу.

Принимал Зорге участие и еще в одном весьма специфическом деле, по которому он соприкоснулся с прежним местом работы — Отделом международных связей Коминтерна. Несмотря на все запрещения, ОМС был постоянным партнером разведки, разведчики и коминтерновцы прекрасно знали друг друга. В качестве иллюстрации их реальных контактов — вопреки всем правилам конспирации — можно привести забавную телеграмму.

«17 мая 1928 г.

Совершенно секретно

Лично

ИККИ, тов. Пятницкому

Нашим представителем в Шанхае т. Алексеевым одолжено в свое время т. Альбрехту 4000 дол. Тов. Алексеев вследствие этого остался сейчас без денег и просит срочно телеграфировать по вашей линии т. Альбрехту о возврате ему долга. Кроме того, в Харбине из наших средств по вашему поручению были выданы вашей линии 2000 дол., каковые до сих пор нам не возвращены.

Прошу вас в срочном порядке дать соответствующие распоряжения в Шанхай, а также вернуть нам здесь на месте 2000 дол.

Начальник IV Управления Штаба РККА Берзин».

А ведь, согласно правилам конспирации, они не должны были не только друг у друга деньги одалживать, но даже знать друг друга. Но и знали, и одалживали, и встречались, и выходные иной раз проводили вместе; Урсула Кучински описывала премилые совместные пикники, в которых принимали участие разведчики их группы и люди из Коминтерна: Отто Браун, Артур Эверт, Элиза Саборовски. Правда, риска в этом особого не было, иностранцы в Шанхае находились на особом положении, почему бы им и не быть знакомыми друг с другом? Но в других условиях такие привычки могли дорого обойтись.

…И когда 15 июня 1931 года в Шанхае были арестованы некий Хилари Нуленс и его жена, наши разведчики не могли остаться от всего этого в стороне, особенно Рихард, который вполне мог встречаться с этим человеком, работая с ним в одном отделе…

Настоящее имя Хилари Нуленса было Яков Рудник, и по его биографии видно, как тесно переплетались между собой ведомства. Весной 1917 года он вступил в партию большевиков, с 1918 года стал работать в ВЧК, затем — в политотделе Высшей военной инспекции. Летом 1918 года руководил нелегальной доставкой оружия для киевского большевистского подполья. Затем учился в Академии Генерального штаба, снова был на нелегальной работе. В 1920 году начал работать в аппарате Коминтерна, в феврале 1921 года был направлен резидентом советской военной разведки во Францию, где его арестовали и осудили на два года тюрьмы. В 1925 году пришел на работу в ОМС Коминтерна, где и остался. Его жена, Татьяна Моисеенко-Великая, тоже с 1921 года работала на Коминтерн, потом на ИНО ОГПУ и снова на Коминтерн.

С 1929 года Хилари Нуленс, как звали Рудника в Китае, возглавлял шанхайское отделение ОМС. Летом 1930 года к нему приехала жена с двухлетним сыном. Тучи над его головой стали сгущаться давно, но Нуленс не мог бросить свой пост, ибо был в отделении человеком «за все». Он поддерживал связь между Исполкомом Коминтерна, Дальневосточным Бюро, компартией Китая, компартиями других стран Дальнего Востока: связывал всех со всеми, обеспечивал обмен письмами, посылками, занимался распределением денег, арендовал квартиры, подбирал адреса для прикрытия, абонентские ящики и т. п. — в общем, все, связанное с квартирами, финансированием, связью. Если бы Нуленс был арестован и заговорил, деятельность Коминтерна в Китае пришлось бы начинать заново. И вот 1 июня 1931 года в Сингапуре был арестован курьер Коминтерна Жозеф Дюкруа. При нем обнаружили листок бумаги с адресом, с помощью которого шанхайская полиция довольно быстро вышла на Нуленса, которого вместе с женой тут же арестовали.

На следствии арестованный держался правила, твердо установленного для советских разведчиков: «Говори что хочешь, но не признавайся, что работаешь на СССР». Иностранцы в Китае имели свое судопроизводство, и сначала Нуленс называл себя бельгийцем, заявляя, что он и его жена должны быть переданы под юрисдикцию Бельгии. Министерство иностранных дел Бельгии отказалось подтвердить их подданство. Тогда он объявил себя швейцарцем по фамилии Бере, но МИД Швейцарии также не признал его своим гражданином. Дело было передано китайскому суду — наихудший вариант, но ничего сделать оказалось нельзя.

Почти с самого начала в дело вступила международная общественность, которую подняла на защиту арестованных все та же неукротимая Агнес Смедли. Уже в августе 1931 года французские профсоюзы начали громкую кампанию в защиту «ни в чем не повинного секретаря профсоюза». Кампания протеста с каждым днем ширилась, распространяясь по всему миру. Осенью 1931 года имена заключенных супругов опять изменились: в письмах протеста стала звучать фамилия Руг. Что любопытно, эти письма опередили в изменении «легенды» самого арестованного: Нуленс начал называть себя швейцарским гражданином Полем Ругом только в ноябре, после того как получил в тюрьме инструкции Коминтерна (по некоторым данным, эти инструкции ему переправила вдова Сунь Ятсена, если так, то тут явно не обошлось без ее подруги Агнес). Не то что китайская полиция, но даже британская разведка так и не сумела узнать, кем на самом деле были арестованные.

В кампании в защиту Нуленс-Ругов, развернутой по всему миру, приняли участие такие известные люди, как Альберт Эйнштейн, Клара Цеткин, Анри Барбюс, Теодор Драйзер, Максим Горький. Супругам грозила смертная казнь, однако в обстановке международной кампании никто из высших китайских руководителей не желал быть ответственным за такой приговор: «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Их передавали от военного суда гражданскому, переводили из города в город, и в итоге перед судом они предстали летом 1932 года в Нанкине.

Группа Зорге также участвовала в деле спасения Рудника и его жены: они осуществляли связь с арестованными и отправляли в Москву подробные донесения о ходе дела. Незадолго до суда Рихард сообщил в Москву, что на судьбу арестованных можно повлиять, но для этого нужно 20 тысяч долларов — на взятки[21]. Тут же из Харбина в Шанхай были отправлены два курьера, каждый из которых имел при себе по 10 тысяч долларов США. Этими людьми были Отто Браун и Герман Зиблер. Зиблер отправился в путь сразу же после крупного наводнения. Его рассказ об этом путешествии стоит прочесть хотя бы потому, что он прекрасно передает обстановку, какая царила тогда в Китае.

«Деньги мне передали в виде нескольких тысяч банкнот, получилась внушительная кипа ассигнаций. По соображениям безопасности обмен мелких купюр на более крупные не представлялся возможным. Из-за жары в это время года обычной одеждой был легкий китайский костюм из натурального шелка. Первая проблема состояла теперь в том, как незаметно спрятать такое количество бумажных денег: сложить их в чемодан было нельзя. Плотно перевязанные пакеты с долларами я рассовал по карманам и зашил в специально для этой цели изготовленный нательный пояс. Во многих местах, где железнодорожную насыпь размыло наводнением, приходилось делать пересадку. Поезда ходили лишь на отдельных участках путей туда и обратно. Когда, одолев около 250 километров пути, мы прибыли вечером в Чаньчунь, вдруг выяснилось, что поезд дальше не пойдет. Причиной, как нам сказали, были орудовавшие в этой местности хунхузы. Даже несмотря на сильную охрану, сопровождавшую каждый поезд, японцы порой не отваживались отправлять их по расписанию в ночное время. Гостиница, где нам предстояло заночевать, была переполнена, в двухместные номера набилось до десятка путешествующих. Я провел ночь без сна, сидя на стуле: мысли о выполнении задания и тревога за сохранность доверенных мне денег не давали сомкнуть глаз. На следующее утро поезд покатил дальше на юг. В Даурене я сел на японский пароход, отправлявшийся в Шанхай. На каждом шагу мне попадались японские шпики, смотревшие на европейцев не только с любопытством, но и с нескрываемым подозрением. Но мне повезло. В моем облике они явно не обнаружили ничего предосудительного. Наконец, я приехал в Шанхай и там деньги сложил в обычный портфель. Еще перед отъездом в Харбине я запомнил шанхайский адрес радиста группы Зорге. Этот связной был, как и я, немецким коммунистом и носил конспиративную кличку “Зеппель”. Разыскать его оказалось нелегко. Плана города в Шанхае не существовало, а слишком частые расспросы могли привлечь внимание шпиков. Поэтому мне оставалось только прибегнуть к помощи рикш, возивших меня по улицам. Но рикши были неграмотными, нужное направление им приходилось указывать рукой. Я почувствовал невыразимое облегчение, когда в конце концов разыскал Зеппеля во французских кварталах Шанхая, обменялся с ним паролями и передал деньги».

Трудно сказать, как повлияли эти с таким трудом доставленные деньги на приговор, достоверной информации на этот счет нет. Советские авторы утверждали, что арестованным удалось сохранить жизнь путем подкупа судей, западные исследователи сомневаются в этом. Впрочем, коррупция в Поднебесной всегда процветала, а в описываемый период ее масштабы были просто умопомрачительны. Факты таковы: несмотря на тяжесть обвинений, подсудимые не были казнены. 19 августа 1932 года Нуленс был приговорен к смерти, но, поскольку в июне в Китае была объявлена амнистия, смертную казнь заменили на пожизненное заключение самому Нуленсу и его жене. В 1937 году супругов, даже имя которых так и не смогли установить, выпустили, для того чтобы они могли найти деньги для внесения залога — естественно, они тут же испарились из поля зрения полиции. В 1939 году Рудник и его жена вернулись в СССР, и даже никакие репрессии их не коснулись. Как видим, советское правительство не жалело ни денег, ни усилий для спасения жизни наших арестованных нелегалов. При одном условии — они не должны были признаваться, что работают на СССР. Запомним это на будущее.

В своих «тюремных записках» Рихард Зорге по пунктам формулирует стоявшие перед ним задачи. Нет необходимости их перечислять, потому что можно сказать кратко: все, кроме террора. Терактами, поставками оружия и убийствами группа Зорге не занималась, для этого имелись другие, специально подготовленные люди. Зато собственно разведку группа вела по всем возможным направлениям: социально-политическая деятельность нанкинского правительства и группировок в Китае, изучение их военной мощи, военных планов, внутренняя и внешняя политика правительства, политика других стран в Китае и даже изучение проблем сельского хозяйства, раз уж он корреспондент сельскохозяйственной газеты. Часть информации Рихард поставлял в Москву, другую через посредство Коминтерна передавал в советские районы Китая. Герхард Эйслер, который в те годы был представителем Коминтерна в Шанхае — он-то и назвал работу Зорге «жизнью в стиле казино» — вспоминал:

«Рихард Зорге узнал, какие операции планировалось провести против советских районов. Благодаря тесным контактам с китайскими соратниками по борьбе я смог передать эти сведения по назначению. Так состоялась наша встреча. В тогдашних условиях она не могла быть продолжительной. Разговор вынужденно ограничивался самым необходимым и существенным. Несмотря на постоянно висевшую над ним угрозу, от Зорге исходило спокойствие и ощущение безопасности. Без всякой спешки за несколько минут он успевал доходчиво разъяснить замыслы и планы противника, самые сложные ситуации. Он обладал удивительным даром излагать самое существенное в нескольких коротких, точно сформулированных фразах. При этом он не только ознакомил меня с военными планами гоминьдановской клики, но и предложил ряд контрмер, посоветовал, что предпринять, чтобы не дать противнику застать себя врасплох. Во время наших бесед он не пользовался никакими записями. Он все держал в голове — и цифры, и имена, и географические названия, которые большей частью с трудом поддавались запоминанию».

Зиблера тоже поражал масштаб его интеллекта.

Но все же надо понимать, что по своему положению Зорге не мог иметь какой-то сверхэкслюзивной информации. Да его и не затем посылали. На самом деле картина, которую предоставляет разведка правительству, складывается из сотен и сотен сообщений агентов с самых разных концов земли. Эти сообщения проверяются и перепроверяются, иной раз данные о Японии проверяют через Америку и наоборот, и лишь потом эта многократно очищенная информация ложится в итоговые сводки. Политическая информация собиралась из сотен разных источников, а военная имела в основном интерес не для Москвы, а для китайских товарищей, что тоже было полезно, поскольку СССР всемерно поддерживал китайских коммунистов. Какие-то данные подтверждали информацию, полученную с других концов Земли. Но он ни в коей мере не был суперразведчиком, «разведчиком № 1», каким его стремятся показать. Был в жизни Зорге момент, когда он давал сверхважную информацию, но это происходило значительно позже и в другой стране.

В ноябре 1932 года Рихард покинул Китай, причем покинул его внезапно, в течение одного дня. Урсула Кучински рассказывала, что как-то раз в конце 1932 года ей позвонил Джон и сказал, что во второй половине дня она должна прийти к нему домой: ее вызывает Рихард. По правилам должен был последовать еще один звонок, и только тогда следовало идти. Однако Джон не позвонил, и Урсула решила, что все отменяется. В тот вечер у них с мужем были гости, и в самый разгар вечера неожиданно зазвонил телефон. Она сняла трубку:

— Я ждал тебя два часа, — раздался знакомый голос. — Потом я звонил, но никого не было. Ты выходила?

— Да.

— Хорошо. Я хочу попрощаться с тобой…

Рихард очень хорошо относился к Урсуле, и это прощание по телефону могло означать только одно: он уезжает внезапно.

Каких только версий ни высказывали по поводу отзыва Зорге из Китая, где вроде бы все шло так хорошо. Самая распространенная — та, что Китай был только тренировкой, а на самом деле его собирались переориентировать на Японию.

Генерал-майор Иванов в неопубликованной книге о Зорге пишет:

«Мы точно не знаем причин возвращения Зорге в Москву именно в конце 1932 года, и почему он не продолжал оставаться и работать далее. Неизвестно также и о том, настаивал ли он сам на скорейшем возвращении. Можно лишь предположить, что трехлетний срок пребывания в Шанхае был достаточен для решения первых организационных задач, и, по всей вероятности, он заслуживал перерыва в работе и отдыха в нормальных условиях. Возможно, предстояла переориентировка Зорге на другое направление, например в Японию, возможно, что появились какие-либо признаки неблагополучия. Сам Зорге никому и никогда об этом не говорил»[22].

Последнее особенно интересно. Какие могли быть признаки неблагополучия? Генерал-майор считал, что одной из причин мог быть арест в Италии в 1932 году (а не в 1936-м, как в фильме «Земля, до востребования») Льва Маневича («Этьена»), который мог знать Зорге по Управлению. Не совсем понятно, как они могли встретиться, ибо хотя Маневич и был кадровым сотрудником Управления, но в то время готовился к заброске в Италию в качестве резидента и к восточным делам никакого отношения не имел, а Зорге кадровым работником вообще не был, и все его посещения Разведупра ограничивались визитом к Берзину. Нелегалов в здание Разведупра вообще старались не приглашать, чтобы они лишний раз не «светились» в Москве, с ними встречались на квартирах.

Затем в этом же году японская контрразведка арестовала одного из источников Ходзуми Одзаки по обвинению в шпионаже в пользу Компартии Китая, а Ходзуми был другом Зорге и работал на него. Возможно, в этом причина того, почему Одзаки в 1932 году спешно покинул Китай.

Наконец, незадолго до отъезда к Зорге пришел начальник секретной службы Компартии Китая Кан Син и предупредил, что в организацию проник провокатор. Кроме того, что предупреждение было серьезным, сам факт того, что партийному руководству известны имя и адрес нелегального резидента Разведупра, а также положение дел в резидентуре говорили о том, что с конспирацией дело обстояло весьма и весьма неблагополучно.

Но самое странное не это. Если провокатор проник в разведывательную сеть, то снять должны были всю группу, тем более что в ней все знали всех, и на пикники вместе ездили, и с коминтерновцами общались. А выдернули в Москву только Зорге. И Вайнгартен, и Клаузен, и Римм, и Урсула остались в Китае. Значит, дело было не в провокаторе.

В 1955 году, в связи с неизвестно каким реабилитационным делом, Следственное Управление КГБ направило в ГРУ запрос по поводу Зорге. В ответе, помимо прочего, говорилось:

«Нелегальный резидент “Рамзай” возглавлял нелегальную сеть Разведупра в Шанхае в 1929–1932 годах. В связи с угрозой его провала, ввиду грубых организационных ошибок, допущенных “Рамзаем”, из Шанхая он был отозван в Центр».

На телеграмме из Шанхая, где ставился вопрос об отзыве Зорге, Берзин оставил резолюцию: «Пусть едет, не дожидаясь замены, иначе сгорит».

Скорее всего, в разведработе сыграли роковую роль те свойства Зорге, которые поссорили его с Коминтерном — излишняя инициативность, стремление все время влезать в партийные и политические дела, привлечение к работе слишком большого числа недостаточно проверенных людей, наконец, просто плохая конспирация. Итак, резидентуру принял Римм, а Зорге 12 ноября через Владивосток отправился в Москву.

Жизнь и смерть Екатерины Максимовой

Катя Максимова родилась в 1904 году в Петрозаводске, старшим ребенком в многодетной семье чиновника. С детства она занималась в театральной студии, которой руководил Юрий Николаевич Юрьин. Девочка была талантлива и после студии поступила в Ленинградский институт сценических искусств, готовилась стать актрисой. Но судьба распорядилась иначе.

Однажды в середине 20-х годов Катя встретила на улице своего старого учителя. Выглядел он плохо, ходил тяжело, опираясь на палку. Рассказал, что тяжело болен туберкулезом, что от него ушла жена, оставив маленькую дочь, что Луначарский устроил ему разрешение на поездку в Италию, но как он поедет — один, больной, с ребенком? В общем, кончилось все тем, что Катя поехала вместе с Юрьиным в Италию — как его жена. Там его и похоронила. Отвезла девочку к родным в Москву и сама осталась в столице. На сцену она не вернулась. Сначала работала в каком-то учреждении, потом пошла аппаратчицей на завод «Точприбор». Стала мастером, затем начальником цеха. Жила в маленькой полуподвальной комнатушке в Нижне-Кисловском переулке, куда все время приходили друзья.

…Не совсем понятно, зачем Зорге во время краткого визита в Москву в 1927 году понадобилось заниматься русским языком. Может быть, он еще не знал своей судьбы и думал, что останется в Союзе, а может быть, занятия стали просто предлогом познакомиться с красивой женщиной… Но, как бы то ни было, он присоединился к друзьям-немцам, занимавшимся с Катей и приходившим на уроки к ней домой. Катя понравилась темпераментному красивому немцу — надо ли говорить, как неотразимый Рихард понравился ей? Но на этот раз он и сам попался в сеть.

Потом он куда-то пропал. Катя часто вспоминала Рихарда, но от него не было никаких вестей. И вот однажды она пришла домой, а соседи говорят, что уже несколько раз приходил какой-то красивый иностранец, спрашивал ее. Вечером этот «иностранец» появился вновь.

В начале 1933 года они поженились, и Рихард переехал к Кате.

Ему было уже тридцать восемь лет. Урсула Кучински вспоминала, как он, придя поздравить ее с рождением ребенка, отвернул край одеяла и долго молча смотрел на малыша. Она так и не поняла, в чем дело, и подумала: «Наверное, такого маленького он никогда не видел…».

…Но теперь и у Рихарда появилась жена. Однако вместе они пробыли очень недолго, всего три месяца. Вскоре он снова уехал, надеясь, что командировка продлится недолго. Супруги еще раз увиделись через два года, когда Зорге на пару недель приезжал в Москву. Он побывал на приеме у нового начальника Разведупра Урицкого и в порядке «личного дела» попросил, чтобы Кате дали комнату получше. Перед расставанием они условились, что муж станет посылать ей какие-нибудь пустяковые сувениры, изготовленные в том месте, где он будет находиться, чтобы Катя хотя бы приблизительно знала, где он теперь.

Впрочем, письмами они могли обмениваться — письма снимались на микропленку и доставлялись вместе с донесениями. Иной раз Рихард ухитрялся посылать жене и посылки.

«Милая Катюша! — писал он в одном из писем. — Наконец-то предоставилась возможность дать о себе знать. У меня все хорошо, дело движется. Посылаю свою фотокарточку. Очень тяжело, что я давно не знаю, как ты живешь. Пытаюсь послать тебе некоторые вещи. Серьезно, я купил тебе, по-моему, очень красивые вещи. Буду счастлив, если ты их получишь, потому что другой радости я, к сожалению, не могу доставить, в лучшем случае — заботы и раздумья. В этом смысле мы с тобой “бедняги”».

Вскоре Катя написала, что ждет ребенка. Рихард, не обращая внимания на суеверия или не зная о них, прислал посылку с детскими вещами и велел, если будет девочка, назвать ее Катей или хотя бы дать имя, которое будет начинаться с буквы «К».

Однако ребенок так и не родился…

«Я постоянно спрашиваю себя, — написал ей как-то Рихард, — не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать… хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и более, чем когда-либо, хочу вернуться домой, к тебе. Но не это руководит нашей жизнью, и личные желания отходят на второй план…»

Как тут не вспомнить Нуленса, других нелегалов, которые брали с собой за границу жен и даже детей. Но не в Японию — это была совершенно не та страна, куда можно взять близкого человека.

Два года, три, четыре… Обычные, средние сроки загранкомандировок разведчиков давно уже были исчерпаны.

В январе 1937 года Рихард пишет:

«Милая К. Итак, Новый год наступил. Желаю тебе самого наилучшего в этом году и надеюсь, что он будет последним годом нашей разлуки…»

1938 год.

«Дорогая Катя! Когда я писал тебе последнее письмо в начале этого года, то был настолько уверен, что мы летом вместе проведем отпуск, что даже начал строить планы, где нам лучше провести его. Однако я до сих пор здесь. Я так часто подводил тебя моими сроками, что не удивлюсь, если ты отказалась от вечного ожидания и сделала отсюда соответствующие выводы. Мне ничего не остается более, как только молча надеяться, что ты меня еще не совсем забыла и что все-таки есть перспектива осуществить нашу пятилетней давности мечту — наконец получить возможность вместе жить дома. Эту надежду я еще не теряю даже в том случае, если ее неосуществимость является полной моей виной или, вернее, виной обстоятельств, среди которых мы живем и которые ставят перед нами определенные задачи…»

…

«Дорогая Катя! Наконец-то я снова пишу тебе. Слишком долго я не мог этого сделать, не получая также ничего от тебя. А мне это было так необходимо… Не знаю, не потеряла ли ты уже терпение, ожидая меня? Но, милая, иначе невозможно.

Мне кажется, ты захочешь меня увидеть, несмотря на то, что ожидание было слишком долгим, и я очень устал. Жизнь без тебя очень тяжела и идет слишком медленно. Что ты делаешь? Где теперь работаешь? Возможно, ты теперь уже крупный директор, который возьмет меня на фабрику в крайнем случае мальчиком-рассыльным? Ну ладно, уж там посмотрим. Будь здорова, дорогая Катя. Не забывай меня, мне ведь и без того достаточно грустно…»

Кате действительно в том же 1935 году выделили большую светлую комнату на четвертом этаже общежития политэмигрантов «Красная Звезда» на Софийской набережной. По тем временам это были прекрасные условия. В 1940 году связь с ней держал М. И. Иванов, который потом вспоминал, как выглядело это жилье.

«Мы поднялись на последний этаж и вошли в уютную комнату с квадратным столом и парой стульев, тщательно прибранной кроватью за ширмой и комодом с нависающим над ним зеркалом. В углу стояла этажерка с книгами, а недалеко от входа на тумбочке располагался керогаз, на котором стоял чайник».

«Она была мягкая и стеснительная, эта Катя, — продолжал дальше рассказчик. — Ввиду исключительных заслуг Зорге, в нарушение всех инструкций и предписаний, ей было разрешено писать мужу письма без перевода и обработки цензурой. “Без правки и с ее ароматом”, — так говорил Зорге перед своим отъездом. Екатерина писала по-французски, и с чтением ее писем Рихард мог справиться сам. Он же писал по-немецки, и я был невольным свидетелем интимных нежных выражений, естественных в семейной переписке. И мне, и ей было неловко, когда я деревянным голосом озвучивал ласковые слова, сидя за накрытым скатертью столом, на котором стояли чашки с чаем и скромное угощение».

Как-то раз перед 7 ноября Иванов пришел в ней в очередной раз. Катя пошла в булочную за угощением к чаю, а он остался. Просматривал книги на этажерке, перелистывал семейный альбом, где были и фотографии Рихарда. Вернувшаяся Катя тихонько спросила: «Неужели ваш Рихард такая личность, что никто в Москве не может обойтись без его услуг там, за рубежом? Он ведь так давно не был в отпуске…». И тут же, оборвав себя, пошла заваривать чай.

Примерно в то же время о разрешении приехать в Москву просил и Рихард, но ему отказали. Почему — об этом потом…

«В другой раз она, рассказывая, что Рихард рекомендовал ей изучать немецкий или другой европейский язык, спросила, может ли она когда-нибудь стать помощницей Рихарда в его опасном деле? Подобные вопросы не входили в мою компетенцию. А говорить от себя не хотелось. Поэтому я многозначительно показал пальцем на потолок: “Все зависит от начальства и Господа Бога”. Мой жест она поняла и к этой теме больше не возвращалась».

В последний раз они виделись с Михаилом Ивановым в декабре 1940-го, накануне Нового года.

«Встреча была продолжительной, говорили о разном. Я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. В ее глазах засветился немой вопрос: “Туда?”. Я молча кивнул. Пожелав Кате счастья в новом году и успехов в работе на ее заводе “Точизмеритель”, я попрощался. В тот раз вниз до вахтера Екатерина Александровна меня не провожала, а, постояв на ступеньках верхнего этажа, подняла руку и осенила меня прощальным жестом, как крестным знамением, так издавна провожали в далекий путь на Руси…»

Но они увиделись еще раз. Через несколько дней, уже в январе, Иванов уезжал в Японию. На Ярославском вокзале перед посадкой в транссибирский экспресс он, перед тем как сесть в вагон, окинул взглядом здание вокзала, толпу на перроне… И на соседней платформе увидел женщину в шубке и белом полушалке. Это была Катя. Заметив его, она помахала рукой…

…Катю арестовали 4 сентября 1942 года, почти через год после ареста Рихарда. При обыске из «предосудительного» нашли только карту Москвы и нательный крестик. Впрочем, провал Зорге был тут ни при чем, и арестована она была вовсе не как ЧСИР («член семьи изменника Родины»). На следствии речь о Рихарде не шла, и после освобождения она была уверена, что с мужем все в порядке.

На самом деле Катю арестовали по оговору одной из родственниц. По крайней мере, так утверждается в публикации газеты «Московский комсомолец» «Подвиг жены разведчика». «МК» — не то издание, которому можно верить безоговорочно и даже с оговорками, тон статьи вызывает еще меньше доверия, да и сама она изобилует мелкими фактическими ошибками. Однако будем надеяться, что выдержки из следственного дела, приведенные там, подлинные.

Из показаний Гаупт Елены Владимировны, 1910 года рождения, уроженки Свердловска, арестованной в мае 1942 года:

«Я хотела скрыть участие в моей шпионской организации и деятельности моей родственницы Екатерины Максимовой. В мае 1937 года я приехала в г. Москву и остановилась у Е. Максимовой на ул. Софийская набережная, № 34, кв. 74. Она жила там, занимая одну большую комнату, записанную на фамилию “Фрогт”, как я увидела из счета, поданного ей комендантом дома. Квартира ей стоила свыше 100 рублей. Я спросила ее, как ей хватает на жизнь своего заработка, она отвечала, что у нее есть другие источники дохода, и стала мне показывать кое-что из своих вещей, часы и еще несколько золотых вещей, а также нарядные платья. Я спросила, откуда она их взяла, она отвечала, что ей подарил все это “Миша Фрогт”. Я спросила, где он работает и много ли получает. Она ответила уклончиво, что по работе он часто бывает за границей в длительных командировках и лишь изредка приезжает в Москву. Она сказала, что мне поможет заработать денег, и предложила под видом сбора статистических данных дать некоторые сведения по своей работе. Затем она выдала мне 500 рублей и велела написать расписку, как счет получения аванса».

…

Из постановления о продлении срока следствия

8 сентября 1942 года

«Установлено, что Максимова Е. А. с 1937 года поддерживала связи с германским подданным Зарге Рихарт, временно проживавшим на территории СССР, заподозренным в шпионской деятельности…»

Интересна подпись: «начальник следственного отделения транспортного отдела НКВД железной дороги им. Л. М. Кагановича, лейтенант госбезопасности Кузнецов». Невелико, значит, было дело, если им занимался какой-то лейтенант. Но следователь был куда как ретив. Трудно сказать, какие методы он применял, однако в октябре 1942 года Катя вроде бы призналась: «Да, с 1933 года я была агентом немецкой разведки. Была завербована на эту работу Шталем».

В ноябре 1942 года лейтенант госбезопасности Кузнецов написал:

«Установлено, что в 1934 году Максимова связалась по поручению агента германской разведки, прибывшего из-за границы, со Шталем и собирала материалы о политических настроениях трудящихся СССР провокационного характера».

Нет ничего удивительного в том, что в 1942 году человека по имени Рихард Зорге заподозрили в шпионаже. Говорила ли Катя на допросах, кто на самом деле ее муж? В статье вроде бы утверждается, что говорила. Но так ли это? Жены разведчиков были проинструктированы крепко: не болтать, чем занимаются мужья! Никогда и ни с кем! И она просто-напросто не имела права рассказывать какому-то там лейтенанту, кто такой на самом деле Рихард. И, кстати, в той же статье говорится, что на вопросы следователей: известно ли ей, чем занимается за границей ее муж, она отвечала: «Нет!».

Почему она призналась? Вероятней всего, чтобы выйти из-под опеки ретивого лейтенанта. Расчет был простой: как «шпионку» ее либо отправят к более серьезному следователю, либо будут судить. Тогда можно сказать правду. И действительно, 17 ноября 1942 года Катю перевели в Москву. Теперь перед ней сидел уже не лейтенант Кузнецов, а настоящий серьезный следователь — и она отказалась от своих свердловских показаний. К тому времени и оговорившая ее Елена Гаупт уже была на том свете: 2 ноября 1942 года она повесилась в камере следственного изолятора.

«Все это время я давала ложные показания, — заявила Катя на допросе. — Никакой шпионской работы я не выполняла. У меня не было другого выхода. Показания против Гаупт я дала только тогда, когда мне предъявили протоколы ее допросов, где она ссылается на меня как на вербовщицу… Про Шталя мне сказали, что он арестован за шпионаж, и мой муж также известен органам НКВД как шпион. Меня вынудили показать, что Шталь рассказал мне про мужа, будто Рихард вел шпионскую работу против СССР… Но мне об этом ничего не известно…».

Больше Катю на допросы не вызывали — проверяли.

Проверка не заняла много времени. Уже 13 марта Особым совещанием при наркоме внутренних дел за связи, подозрительные по шпионажу, она была приговорена к пятилетней ссылке в Красноярский край. 15 мая Катя приехала в Большую Мурту, населенный пункт в 120 километрах от Красноярска. По-видимому, она так и не сказала, кем был ее муж. А ссылка? Тут надо понимать, что такое в годы войны была высылка из голодной Москвы в Сибирь. Дополнительный шанс пережить эту войну…

Судьба лейтенанта Кузнецова неизвестна. Но судя по тому, сколько времени заняла проверка, и по судьбе Кати в Москве быстро разобрались с этим делом, по которому был явный оговор под давлением следствия и самоубийство в камере. После 1938 года в ведомстве Берии со следователями, выбивавшими и выдавливавшими из арестованных показания, особо не церемонились…

Итак, в мае 1943 года Катя приехала в Красноярский край. Летом 1943 года ее подруге в Москве позвонил какой-то мужчина и передал привет. Он познакомился с Катей на вокзале в Красноярске. Пока они разговаривали, та выпила тринадцать стаканов горячего чая — в тюрьме чаю не полагалось.

21 мая она писала сестре:

«Милая сестричка! Вот я опять наслаждаюсь небом, воздухом и полной свободой. Случилось это на днях — мое возрождение. Правда, меня клонит к земле от слабости, как былинку… От Ики я буду получать, как и раньше, у него все в порядке…».

Ей так и не сказали, что Рихард арестован. Даже в лагерь не отправили. По-видимому, проверили, установили полную невиновность и выпустили.