Белая мышь

– Пшёл вон! – закричала она. – Моя дочь всю ночь с ребёнком не спала, а теперь заснула на пять минут, и вы её, черти, будите! Пшёл вон, говорю!

Неизвестно, понял ли что-то из этого немец. Но основную идею он, очевидно, уловил и, пробормотав извинения, отошёл в сторону. Через несколько секунд водитель завёл двигатель, и со скрипом автобус двинулся в путь.

– Теперь слезай, Жюли, – скомандовала старушка, и девочка соскользнула с рук Нэнси.

– Спасибо. Вы очень добры, – поблагодарила она, достала из кошелька купюру и протянула ей. Бабуля посмотрела на деньги и фыркнула.

– Дорогуша, ты чем-то навредила этим засранцам?

– Да.

– Не в последний раз, надеюсь?

– Да уж, чёрт побери! – ответила Нэнси, и пожилая женщина понимающе кивнула.

– Тогда мы квиты. А теперь посмотри за малышкой, а я немного посплю.

Мари Диссар, хозяйка явочной квартиры в Тулузе, приняла её тепло. Располагалась она в узком переулке в центре города, и места было совсем мало – четыре маленькие квадратные комнаты, три из которых без окон. Нэнси хорошо знала и место, и хозяйку. Мари было за шестьдесят, и она жила на кофе и сигаретах. Ещё у неё был чёрный кот по имени Мифу и стальные нервы. С Нэнси они вполне поладили – слушали Би-би-си, а потом обсуждали услышанное. Мари не спрашивала её об Анри и не рассуждала о том, что с ним сейчас может происходить, а Нэнси не спрашивала про её племянника, уже три года сидящего в лагере для военнопленных. Они говорили о войне, о том, когда же британцы перестанут наконец сачковать и высадятся во Франции. Это должно произойти со дня на день!

Трижды Нэнси прощалась с ней и уезжала на поезде до Перпиньяна. Там она садилась в маленькое кафе на окраине города, смотрела на далёкие вершины Пиренейских гор и пыталась не думать о сгущающихся над ней тучах. Если появится возможность перейти через горы, её контакт, Альбер, выставит у себя на подоконнике герань. Герань так и не появлялась.

Вернувшись ни с чем в третий раз, Нэнси получила послание из Марселя от курьера – молодой девушки с веснушками и светлыми ресницами, представившейся Матильдой, – что Альбера схватило гестапо и, что самое страшное, Филиппа тоже.

– Когда? – спросила Нэнси, которую на тёплой конспиративной кухне внезапно прошиб холод. – Как?

Девушка пила кофе, приготовленный мадам Диссар, малюсенькими глотками, желая растянуть удовольствие.

– На следующий день после вашего отъезда, мадам. – У девушки были огромные глаза, и она производила впечатление совершеннейшей простушки. Неудивительно, что послали именно её. Немецкие солдаты могут остановить её и пялиться, но они никогда не заподозрят в ней шпионку. Наша лучшая маскировка – это то впечатление, которое мы производим на людей. Нэнси знала это как никто другой.

Слава богу! На миг ей стало страшно, что, возможно, Анри… но нет. Аресты произошли слишком быстро. Анри не мог быть источником информации.

– Кто его сдал? Ты знаешь, что случилось?

– Я присутствовала при этом, мадам, сидела за соседним столиком, – сказала девушка, и Нэнси нахмурилась. – Я должна была передать Филиппу подробности организации побега из тюрьмы, но он, скорее всего, что-то заметил и не подал мне условный сигнал, что можно подойти. А потом вошёл мужчина и подсел к нему. Француз, Филипп звал его Мишель. Минуту или две они поговорили, а затем из-за соседнего столика поднялись двое мужчин, достали пистолеты и увели его.

– А Мишеля оставили? – быстро спросила Нэнси.

– Да, этот говнюк сидел там и с улыбкой допивал вино, – процедила она. – Я знаю официантку в том кафе, мадам, – продолжила Матильда. – Хорошая девушка, француженка. Она будет плевать ему в еду каждый раз, когда он будет садиться за её столик.

Нэнси покачала головой. Что ж, хоть что-то.

– Я знаю его. Он работал на моего мужа.

Матильда грустно кивнула. Мари затушила сигарету о пепельницу и закурила следующую.

– А ещё кого-нибудь арестовали? – спросила она.

– Только Альбера, в тот же самый день.

Нэнси бросила взгляд на Мари. Та еле заметно удовлетворённо кивнула. Они обе понимали, что это значит: ни Филипп, ни Анри не раскрылись. У Нэнси скрутило живот, когда она вспомнила переломанные руки Грегори. Господи! Что они сейчас делают с Анри? Она отвернулась и сделала глоток кофе.

– А что с побегом из тюрьмы, Матильда? – прочистив горло, спросила Мари.

Матильда улыбнулась.

– Состоится. Сегодня вечером. Поэтому я здесь. Ждите их сегодня ночью. Они пойдут в Испанию вместе с вами, мадам Фиокка.

– Альбер был моим контактом в Перпиньяне, Антуан мёртв. Кто нас поведёт?

Девушка-курьер потёрла глаза и зевнула.

– Я дам вам контакт, встретитесь в кафе на окраине.

– И запасного тоже дадите?

– У нас больше никого нет, – покачала головой она.

Мифу прыгнул ей на колени и замяукал, требуя ласки. Матильда начала его гладить, и он заурчал от удовольствия.

– Я работала с одним англичанином по фамилии Гэрроу, – сказала Мари. – Месяц назад ему пришлось пуститься в бега, но мы как-то вместе с ним ездили в Перпиньян. У меня есть адрес. Нет ни паролей, ни имен, только адрес. Он будет тебе про запас, Нэнси.

Она сделала ещё один глоток кофе и застучала пальцами по столу.

– Теперь, когда Филиппа нет, нам нужно, чтобы кто-то сделал документы заключённым.

Нэнси вспомнила, в каком виде приходили сбежавшие из тюрем.

– И им нужно будет постирать одежду, – сказала она. – По крайней мере, будет чем заняться.

Семеро человек пришли в 2.30 ночи. Как они умудрились пройти по Тулузе в таком состоянии, Нэнси не могла себе представить. Измождённые лица, вонь, а вместо одежды – лохмотья. Нэнси впервые порадовалась, что Мари курит, хотя их смрад перебивал запах сигарет.

Когда они рассказали историю своего побега – как подмешали в вино снотворное, подкупили охранника, ехали в грузовике с сеном, а потом шли пять километров по карте, нарисованной на обороте сигаретной пачки, – Нэнси сказала им раздеться, сложить одежду в ванной Мари и вымыться.

В кухню они возвращались один за другим – розовые и чистые, замотанные в старые простыни и одеяла. Сирены завыли на рассвете. Жандармы, французская милиция и немцы прочесывали город в поисках труппы «Юлия Цезаря», которая скучилась и тихо сидела на кухне Мари.

– Милая девушка, – обратился к Нэнси высокий пилот-англичанин, пока патрули сновали туда-сюда вокруг их дома. – Я не могу предстать перед гестапо в простыне. Можно ли получить назад штаны?

– Нет. Прости, Брут. Только после стирки. А потом они ещё сутки сохнуть будут – у окна нам их не повесить.

– Брут? О да. Вполне похож, – согласился он и, подоткнув простынь, неловко зашаркал назад, в кухню.

В поезде они разделились. Четверо беглых хорошо говорили по-французски, остальные – нет. Нэнси поделила их на группы, назвала время, когда им нужно подойти к месту встречи в Перпиньяне, и показала, как кивать, пожимать плечами и бессвязно бормотать, если они вдруг наткнутся на патруль. Их документы всё равно не выдержат никакой серьёзной проверки.

Она сидела в вагоне второго класса, положив сумку на колени, и молилась, чтобы в горах была хорошая погода. С ней были двое англичан – тот, что просил свои штаны, и рыжий, которого Нэнси невзлюбила. Он воротил нос от еды у Мари и жаловался, что Нэнси не все пятна отстирала с его рубашки. Услышав это, она его чуть этой самой рубашкой не задушила. Поезд приходил в Перпиньян вечером, а значит, улицы уже начнут пустеть, но у них останется ещё два часа до отбоя, чтобы добраться до нужной точки. Если им повезёт. Но им не повезло.

13

За полчаса до прибытия в Перпиньян в сгущающихся сумерках кондуктор сунул голову в их купе.

– Уходите, – сказал он, уставившись на Нэнси. – Немцы останавливают поезд. Полный досмотр.

У неё не было времени поблагодарить его и сообразить, как он понял, что её нужно предупредить. Он исчез, как только произнёс последнее слово.

– Чёрт, и что теперь? – по-английски спросил рыжий. Одна из француженок перекрестилась, словно услышала самого дьявола.

Нэнси открыла окно.

– Документы у вас ни к чёрту. Нам надо бежать, иначе вы ещё до рассвета снова окажетесь в тюрьме. Если, конечно, они вас просто не пристрелят.

Второй англичанин, «Брут», встал рядом с ней у окна и стал внимательно рассматривать окрестности.

– Вон там есть холм, в километре или двух, с зарослями на вершине. Встретимся там.

Теперь, когда на нём были штаны, он чувствовал себя гораздо более уверенно.

Нэнси уже хотела взяться за ручку двери, как вдруг поезд начал резко тормозить. Дверь распахнулась, и Нэнси бросило прямо в проём под оглушающий визг колёс. Каким-то чудом она на мгновение зависла в воздухе и успела схватиться за оконную раму левой рукой. Тяжело дыша, она втянула себя назад в купе. Пожилой француз, вжавшийся в угол, схватил её за край пальто и тем самым спас ей жизнь. Она поймала его взгляд и кивком поблагодарила. Поезд замедлялся и двигался со скоростью человеческого шага. Нэнси тем временем пыталась отдышаться.

Ждать полной остановки поезда было нельзя. Времени на раздумья нет. Ладно хоть их предупредили. Под полотном обрывалась крутая насыпь – слава богу, она не на каблуках.

– Давайте! – крикнула она остальным и прыгнула. Приземление прошло благополучно, и она скатилась по гравию вниз, в темноту.

За ней из освещённого купе выпрыгнули ещё двое, и поезд окончательно остановился. Распахнулась дверь, и один за другим из неё стали прыгать люди. Затем послышались крики, в двери появился человек и прицелился из винтовки. Тихую деревенскую местность оглушил выстрел, словно поставив точку в происходящем. Разгорячённые металлические колеса поезда щёлкнули и начали остывать. Из поезда стали выпрыгивать немцы. Чёрт. Надо бежать.

Она перебралась через невысокую каменную кладку в основании насыпи и оказалась в винограднике. Господи, какая удача! Она сможет уйти по дорожкам между кустов, и листва её прикроет. Выпрыгни они на пастбище – солдаты бы их выкосили, как пшеницу.

Бежать быстро или медленно красться? Если второе, можно остаться совершенно незамеченной, но, если солдат много, они всё равно найдут её на этом небольшом клочке земли. Если бежать, больше риска, что её заметят. Пока Нэнси раздумывала, раздалась очередь из лёгкого пулемёта.

Значит, бежать.

Она кинулась по рядам виноградников, стараясь всё время оставаться в тени. За спиной слышались крики на немецком и лай собак, а в высохшую почву то и дело вонзались пули, поднимая в воздух маленькие фонтанчики грунта. Земля билась о виноградные листья, словно дождь.

С востока донеслись новые крики и радостный лай. Кого-то схватили. Сукины дети. Быстрее, Нэнси. Она была уже у подножья холма. К западу от неё светили фонари, и она побежала сначала на восток, пробираясь между виноградных кустов, а затем снова на север. Кровь! Поцарапалась или ранили? Какая разница? Беги дальше! Застрелят ли задержанных? Возможно. Её застрелят точно. Ноги горели огнём и было невероятно больно, но остановиться и отдышаться было нельзя. Беги. Вверх.

Виноградник закончился, и она упёрлась в забор из колючей проволоки. Перевалившись через него, Нэнси оказалась на небольшом квадратном лугу. Поднявшись на локтях, она впервые посмотрела вниз. Там, на уровне насыпи, продолжали светить фонари, но наверх пока никто не лез. Поезд всё ещё стоял.

Она перевернулась на спину и постаралась отдышаться, глядя на луну. Восстановив дыхание, Нэнси продолжила путь вдоль забора на восток, к дальнему углу поля. Ограда повела её севернее и вверх. Заросли остались справа.

Ей никогда не нравилась сельская местность. Она была городской девушкой до мозга костей. Когда друзья самодовольно и фанатично рассказывали ей о радостях прогулок по французской глубинке, она всерьёз считала, что они сошли с ума. Да, отсюда берётся еда и вино, но здесь нет магазинов, кафе, да и вообще – сколько времени можно смотреть на один и тот же пейзаж – часами, неделями? И нынешний опыт не добавлял ей поводов менять это мнение.

Она добралась до вершины. Англичанин вроде бы показывал на него. Вокруг стояла абсолютная тишина. Она села у зарослей и снова посмотрела вниз. Фонари по-прежнему шерстили виноградник, но уже отступая к поезду. Через некоторое время они погасли и поезд стал набирать ход. Она шумно выдохнула.

Только сейчас Нэнси поняла, что потеряла сумку. Всё тело сковал свинцовый холод – от кишок до горла. Документы. Деньги. Драгоценности. Кольцо, которое Анри подарил ей на помолвку. Твою мать! Она проносила его на пальце всю оккупацию, но для обстановки в квартире Мари оно было слишком роскошным, поэтому пришлось его снять и спрятать под подкладку сумки. А записка! Из предосторожности она ничего, кроме неё, не взяла на память об Анри, а теперь лишилась и последнего клочка бумаги с его почерком.

Впервые с тех пор, как немцы ступили на французскую землю, Нэнси заплакала. Она замёрзла, выбилась из сил. Кольцо. Записка. Как она могла уронить сумку и не заметить? Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Рядом что-то зашуршало, она вздрогнула и увидела, что к ней медленно идут Брут и рыжий. Рыжий остался стоять в стороне, а Брут сел рядом и протянул платок.

– Вы поранились, мадам?

– Нет, я в порядке. Простите. Глупо. Я потеряла сумку, в ней осталось кольцо, которое мне подарил жених. И все документы.

– Мне пойти поискать? – тихо спросил он.

– Не будь тупым придурком, – яростно зашептал рыжий. – Немцы оставили внизу людей. То, что они выключили фонари, не значит, что они ушли. Если тупая сука хочет сумку, пусть идёт и ищет сама.

– Я буду рад пойти, – не обращая внимания на рыжего, повторил Брут.

Нэнси задумалась, а потом покачала головой.

– Это слишком опасно. Нам нужно идти.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Я устала больше, чем думала, вот и всё. Сегодня в темноте нам нужно будет сделать переход, потом найти, где отлежаться днём, а в сумерках войти в Перпиньян.

– У нас нет еды! И воды! – запротестовал рыжий.

– Если вам не хватает тюремных харчей, сдайтесь гестапо, – отрезала Нэнси.

Брут неуклюже похлопал её по плечу.

– Конечно, нам лучше перемещаться только в тёмное время суток. Мы дойдём.

14

Нэнси снова постучала в дверь. Давай. Ну давай же. Дверь чуть приоткрылась, и на булыжник мостовой упала тоненькая полоска света.

– Меня зовут Нэнси Фиокка, – сказала она. – Меня прислала Мари Диссар, она работала с Гэрроу. Я работала с Антуаном. Со мной двое мужчин, нам нужно перебраться через горы.

Ей оставалось только надеяться. Надеяться, что дверь откроет правильный человек, что он узнает чьё-нибудь имя и поможет.

Чтобы добраться сюда, им пришлось потратить два дня. Они передвигались только по ночам, днём отсиживаясь в заброшенных сараях или за деревьями. Каждый день мимо них проходили патрули – один раз в считаных сантиметрах от них, но их ни разу не заметили. Как-то они вышли прямо на местного жителя, который в предрассветный час шёл на своё поле. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а потом старик снял с плеча котомку и отдал им свой обед – хлеб, сыр и флягу с разбавленным вином. Это была их первая еда с тех пор, как они покинули квартиру в Тулузе.

Добравшись до окраин Перпиньяна, они начали думать, что делать дальше. Рыжий, который, как оказалось, бегло говорил по-французски, пошёл в город первым, словно ворон из Ноева ковчега. Нужно было аккуратно выяснить, остался ли кто из друзей в кафе, где им была назначена встреча. Он вернулся злой и с плохими новостями.

Ему удалось выяснить, что из тех, кто ехал с ними на поезде, троих поймали или убили. Их контакт теперь вне доступа – он слинял из города и ушёл через горы с двумя прибывшими на место встречи заключёнными. Им, хитрецам, удалось каким-то образом снова вернуться в поезд и как ни в чем не бывало занять свои места и продолжить путь. Они хотели подождать – говоря это, рыжий саркастично ухмыльнулся, но контакт был напуган и сказал, что отказывается сидеть в городе и ждать, пока придет гестапо, и заставил их сделать выбор.

Потом настала очередь Нэнси. Как голубь, вылетевший из ковчега на поиски безопасной ветки, она отправилась в город по смутно припоминаемому адресу в надежде, что дверь откроет человек, который посмотрит на неё и как-нибудь поймёт, что она не врёт.

Дверь открылась чуть шире. Мужчина был ей незнаком. Он выглядел испуганным, но производил впечатление друга.

– Лучше зайдите.